Эфир

Ночь мерно отсчитывается стрелками часов; я закидываю ноги на невысокий кофейный столик у окна и дергаю за отчего-то раздражающую меня кисточку на декоративной подушке. Кисточек двадцать восемь штук, на другой, отброшенной к кровати, их тридцать. Я снова прокручиваю в руках плюшевое изделие, силясь перестать думать о прошедшем разговоре, но память заворачивает мои рассуждения обратно, закольцовывая их на Светоче чести и достоинства магической Британии, будто бы Поттер похож на гребаного Капитана Америку из бредовых американских комиксов. Ага, одно лицо. «Светоч» без стука открывает дверь и заходит. Из коридора льется приглушенный свет, и Гарри замирает на секунду, смаргивая, привыкая к полутьме, оглядывает комнату и подходит ко мне, чуть склоняет голову к плечу, щурится. Он останавливается напротив кресла, неоновый свет рекламной вывески за окном отбрасывает розовато-фиолетовый блик на его лицо, от чего то кажется нереальным. Поттер улыбается, и тень закладывает лучистые морщинки в уголках его глаз, прячется в милых ямочках на щеках. Я отворачиваюсь к окну, но и мои уголки губ приподнимаются, проигрывая обаянию и хамству. — Ты ушел, — констатирует Поттер. — Ты мог бы послать меня, проклясть какой-нибудь простенькой пакостью, гордо проигнорировать, но ты просто ушел. Я неопределенно хмыкаю в ответ, не очень понимая, чего хочет сказать этим Поттер, и, как радушный хозяин, киваю, позволяя расположиться рядом. Наличие в комнате только одного кресла, занятого мной же, меня не смущает, а мужчина улыбается еще шире и вместо того, чтобы трансфигурировать себе что-то удобное, плавно опускается на пол и кладет локоть на столик, упираясь им в мою ногу. Мы оба молчим. — В детстве, лет до пяти, я ревел по любому поводу, — зачем-то говорит он, — и переживал. А потом в один день остыл. — Поттер нагло подтягивает ближе к себе мои ноги и опускается щекой на мое колено. — Знаешь, ты не прав, я тогда, на первом курсе, тоже испугался, но мельком и не совсем так, как стоило бы: оно вроде было, а вроде как и нет. Потом, проснувшись в больничном крыле и увидев директора, я было решил, что все — выгонят, накажут. Много чего себе напридумывал. Но старик просто поздравил с победой, съел мои конфеты и ушел, а я отмахнулся от этого всего и забыл. — И не вспоминал, — констатирую я. — И не вспоминал, — соглашается он. Я думаю, что это один из самых лучших способов на скорую руку сваять убийцу — самоубийцу? — из человека: немного покалечить психику там, чуть сдвинуть моральные устои здесь, похвалить за убийство при всей школе и подложить еще пару-тройку десятков смертельных загадок для поддержания «спортивного интереса». И поздравляю! Гарри Поттер — ребенок-убийца, самоубийца с легким браком — готов. Святой, блядь, человек, на которого до сих пор с упоением равняется детвора, чествуя героем. Ох, как бы они расстроились, узнай правду, но кто им позволит? Поттера восхваляют профессионально, все, что не надо — а не надо почти все — умолчали, остальное возвели в превосходную степень и помножили на два, а те, кому не нравится, и головы не поднимут, потому что даже если их и больше, то их все с тем же профессионализмом легко умножат на ноль и изящно соврут о «все согласны с тем, что мистер Поттер — само совершенство!». Пропаганда. И ее герой. Герой вопросительно вскидывает бровь, его теплая щека греет мою кожу, а щетина чуть слышно скребет по ткани спортивных штанов; я в ответ качаю головой, мол, все в порядке, просто задумался. Задумался о том, каково это — быть героем. Каково, Поттер? Сложно, наверное. Вроде и титул абсолютно абстрактен, но в то же время требует постоянного соответствия; оттого у тебя и серебро на висках, и усталая складка между бровей, и взгляд насмешливый с толикой застарелого ожидания, что опять не угодил, что снова не герой, что и в этот раз спустят всех собак на тебя. Я ведь прав, Гарри? — Поздно уже, — замечаю я, когда Поттер прикрывает глаза, готовый уснуть прямо так — на полу у моих ног. — Да, — соглашается он, щурится и снимает очки, складывая их и откидывая все на тот же столик, очки скользят по гладкой поверхности и падают на пол. Мы и не пытаемся их поднять, сидя все в тех же позах. — Можно мне остаться с тобой? Вопрос ставит меня в тупик, тишина липко тянется в пространстве: я не знаю, что ответить, он не знает, почему решился спросить. — Только сегодня, — совсем тихо добавляет он. — Оставайся, — так же тихо соглашаюсь я. — Только одеяло свое возьми, а то как-то уж совсем…

***

— Почему ты раньше был такой мелкой сволочью? Пробивающийся сквозь занавески розовый неон неправильно-интимно смешивается с запахом гвоздики; Гарри говорит тихо и немного хрипло, его правая нога покачивается из стороны в сторону, иногда касаясь моей. — По той же причине, по которой сейчас сволочью являешься ты, — говорю я, позволяя ему самому додумывать ответ. — Тогда почему сейчас нет? — Поттер, ты вроде спать собирался, — не выдерживаю я. — И все же. — И все же сна я сегодня не увижу… Ответ все тот же: то, что сломало тебя и превратило в это, сломало и меня. — Я бы так не сказал. — Он ворочается, а после неожиданно ложится своей тяжелой головой мне на грудь, лицом к моему лицу, и, кажется, какое-то время не дышит, будто прислушивается. — Вот меня все это действительно сломало. Не сразу. До меня, до дурака, дошла вся правда только после того, как Том меня убил во второй раз. А вот тебя наоборот. — Голова перемещается чуть выше, так что дышать полной грудью становится неудобно. — Тебя случившееся закалило и сделало из дрянной гусеницы бабочку. — Фу, Поттер, что за вульгарные сравнения? Нарастающий во мне смех перебивает не сильный, но очень неприятный тычок в бок. — Не перебивай, — требует он и снова замолкает. Я открываю глаза, натыкаясь на его взгляд, необычайно ярко сверкающий отблеском спящего мегаполиса, и откидываюсь обратно: пусть же Поттер говорит все, что хочет. — Я хочу сказать, что ты понял все намного раньше нас, радостно лезших в любую дыру. Когда? Курсе на четвертом? — спрашивает Гарри, неуловимо переползая еще ближе ко мне, прижимаясь спиной. Я неопределенно хмыкаю, но его и не особо интересует ответ. — А потом ты стал серьезней, больше не было тех идиотских шуточек, наоборот, если на первых курсах ты лез ко мне, я все понимаю, обида на мой отказ, выпендрежничество перед своими дружками, то же, чем я и сам позже не брезговал… То вот потом ты меня всегда обходить пытался десятой дорогой, и тогда уже моя очередь настала тыкать палкой в змею. Но вот что правда, ты всегда умел мне ответить. — Ты там как, уже закончил душу изливать? — Мне непривычно обсуждать такое с кем-то, кроме подруги, хочется оставить уже в прошлом этот вечер откровений. — Весь настрой сбил, — бубнит Поттер, сползая ниже, устраиваясь у меня под боком. Широкая горячая спина равномерно вздымается и опадает; его невежество и тактильность заставляют меня теряться. А я все лежу, не зная, как поступить, и продолжая ожидать дальнейших действий, но Поттер мерно сопит, ни на йоту не боясь недруга своих детских лет. Когда мне уже кажется, что он заснул, и мои мышцы начинают наливаться свинцом, Поттер приподнимается и разворачивается, его сильное тело нависает надо мной, глаза вновь ловят отблеск рекламного билборда. — Уймись уже, — прошу я одними губами, тот только усмехается и не сдвигается с места. — Задушу ведь заразу. — Души, — смеется он, откидываясь на подушку и открывая доступ к шее, показывая невозможное в нашем многолетнем общении доверие. Я отчего-то действительно ведусь на эту провокацию, теперь уже сам возвышаясь над ним, и кладу руки поверх мягкой и теплой кожи, под моими пальцами ровно стучит пульс. Гарри прикрывает глаза, гася отблески неона в их глубине. Я надавливаю, но он улыбается, ритм не сбивается, и я давлю сильнее, замирая на долгие несколько минут. — Ты псих, — выдыхаю я, кладя ладони по обе стороны от его головы — никто и никогда в жизни не проявлял такого доверия ко мне. — Ты тоже. Голова все так же откинута назад, тело подо мной полностью расслабленно, и приходящая мысль требует немедленного воплощения. Осознание, что я точно потом пожалею, настолько же очевидно, насколько и признание, что если я этого не сделаю, буду жалеть еще больше. Поттер сверху тихо охает, одна его рука взметается над моей головой, я чувствую, как затылка на секунду касаются пальцы и сразу отступают. На моем языке сладкий металлический привкус крови, на задворках сознания вспыхивает и растворяется понимание происходящего. — Надеюсь, ты не ядовитый, — выдыхает Гарри. Я разжимаю зубы, отмечая, что пульс под языком сбился всего на пару секунд и только от неожиданности моего маневра. Поразительное согласие на все, будто искупление за все грехи разом. — Шрам останется, — спокойно отмечает он, уже тяня пальцы к прокусанной коже. — Останется, — соглашаюсь я, откидывая чужую руку в сторону. Поттер неуловимым жестом пальцев призывает аптечку, та глухо стукается о зачем-то закрытую нами дверь и падает на пол с той стороны от нее. Поттер, расскажи, будь другом, как ты со своими способностями смог добиться таких высот на службе? Просто дважды случайно развоплотил темного Лорда, а потом легко пошло. Я подбираю коробку и несколько выпавших из нее пузырьков, Гарри все так же расслабленно лежит на кровати. Никто из нас и не пытается включить свет. Я приманиваю нужную мазь — от нее по комнате распространяется запах можжевельника и лаванды, смешивающихся с вездесущей гвоздикой, — и почти вслепую размазываю по коже густую массу, пачкая простыни и подушку. Отпечаток моих зубов закрывается пластырем, и Гарри тянет меня к себе. Позволишь? Только сегодня. Он примеряется несколько секунд, заглядывает в мои глаза, но я, как и он немногим ранее, открываю шею, и зубы впиваются в нее. Внутри что-то сопротивляется, будто мы оба находимся под действием сильного дурмана, но попытка опознать причину этого ощущения проваливается. Гарри отстраняется от шеи и впивается жадным поцелуем в мои губы. Я снова не нахожу причин отказываться. Горячий язык жадно толкается в мой рот, привкус собственной крови отрезвляет на одно мгновение, но то рассыпается, когда мои легкие покидает хриплый стон, без промедления слизанный потерявшим последний стыд Поттером.

***

Меня будит яркое солнце, тонкие занавески от него никак не спасают, и я разрешаю себе еще немного так полежать, наслаждаясь удивительно хорошим утром. Сзади раздается легкий шорох, а в мою голову возвращаются воспоминания ночного безумия, заставляя вздрогнуть и спешно проверить свою шею, но под пальцами ровная кожа, и только фантомная боль бродит под ней. Гарри снова вздыхает; я поворачиваю голову влево, а потом приподнимаюсь, силясь осмотреть его шею, не доверяя своим недовоспоминаниям и ощущениям. Поттер лежит на спине, его футболка, в которой он ложился вечером, валяется на полу, а на изгибе шеи чуть розовеет след, напоминающий укус. Будто давнишний шрам, которого еще вчера точно не было, и ни одна бы мазь не смогла залечить укус до такого состояния всего за ночь. И на моем плече, когда я заглядываю в ванну, такой же тонкий отпечаток, такой же не вчерашний, и я уже готов уверить себя в том, что магия просто таким образом отреагировала на сон, нарисовав это, и оно пройдет уже к обеду, но вот запекшаяся кровь на футболке точно говорит о том, что вчера все же что-то было, как и жирное, все еще пахнущее можжевельником и лавандой пятно на горловине.