Эфир

Чтобы сделать этот день дико странным, немного пугающим и нелепо неловким, нам с Гарри хватило всего одного более чем очевидного факта реальности прошедшей ночи. Все довольно просто, как и положено в такой ситуации: стоит прорезаться сквозь городской смог первым секундам нового дня, и магия ночи сходит на нет, а ей на смену приходит то самое странное чувство, будто мы подростки, переспавшие по пьяной случайности, но точно знающие, что, блядь, нам обоим понравилось, и оба не против повторить. Но и говорить о таком ой как неловко. Поэтому Гарри с той же недоверчивой нервозностью, что и я, перепроверяет следы зубов на наших с ним плечах, растерянно хлопает темными ресницами и идет за кофе и сигаретами. То, что нужно нам обоим прямо сейчас. Сидя за кухонным столом и следя за плавными росчерками сигаретного дыма, медленно утекающими в проем приоткрытого окна, я пью коньяк с кофе, потому что Поттер решил, что на трезвую голову такие дела не решаются. И я, признаться, с ним солидарен. Гарри же с нервозностью, свойственной человеку, много лет жизни отдавшему службе и заработавшему профессиональную деформацию, то начинает перемещаться по кухне, чеканя шаг, то замирает, по-военному заложив руки за спину и расставив ноги на ширине плеч. Его мыслительный процесс настолько очевиден и читается на лице, что это зрелище меня завораживает, вынуждая безотрывно следить за мимикой Поттера. Вплоть до того предсказуемого момента, когда Гарри перехватывает мой взгляд. — Пиздец, — резюмирует он нашу общую на ближайшее время мысль и неловко разводит руки в стороны, то ли извиняясь за нелепость происходящего, то ли признавая несостоятельность любой из возможных теорий, подводящих к причинам и итогам. — Кофе остынет, — вместо любого из возможных ответов говорю я, кивая на одиноко стоящую на барной стойке чашку. Гарри только усмехается и опустошает ее в пару глотков. — Ночью так пахло гвоздикой… Это же запах природной магии? — Правильно — нейтральной, Поттер, — на автомате отвечаю я, действительно вспоминая вскользь отмеченный ночью запах — запах, свойственный в основном магически насыщенным местам вроде Хогвартса. — Да какая разница, — отмахивается Гарри. — Поттер, ты что, совсем в школе не учился? Теория «природной магии», — я движением пальцев имитирую кавычки, — придумана каким-то недомагом и неучами, — «вроде тебя» я вежливо опускаю, — притянута за уши к общеизвестным фактам о магии живых существ, то есть той, которая преобразуется из пищи в энергию в наших магических ядрах и которая условно делится на светлую и темную, и нейтральной, свободной магии, она… — Пожалуйста, — прерывает меня Гарри, корча совершенно несчастную рожицу, — я помню это, помню. И, клянусь, буду говорить правильно, не надо больше лекций. Я просто хочу понять, с чего был этот запах, м? Я раскрываю рот, в неугасшем запале порываясь ответить еще что-нибудь умное, но у меня нет ни одной подходящей идеи. Мне никогда не приходилось ни читать, ни слышать о подобном. — Не знаю, — покаянно признаюсь я, — но могу заглянуть в библиотеку мэнора, может, там найдется что-то подходящее под наш случай. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Поттер. — Но я не могу просто так тебя отпустить. Если не хочешь таскаться с конвоем, могу предложить маячок, если что будет не так, он сразу подаст мне сигнал. Как тебе? — Сойдет. Я отмахиваюсь от Гарри — идея разобраться в происходящем снижает мое недовольство от возможности позволить Поттеру буквально отслеживать каждый мой шаг до минимума. Гарри на мое смирение только улыбается, выдает еще несколько очевидных и от того нелепых инструкций и ныряет в запертый в подсобке камин, из которого половиной минуты позже появляются два аврора. Мужчины, следуя уставу, проверяют квартиру и всю наложенную на нее защиту и располагаются в гостиной, я отчего-то со странной ревностью отмечаю, что доблестные служители закона сидят на том месте, где еще вчера так же сидели мы с Гарри. Встряхиваю головой, отгоняя наваждение, и закрываюсь в своей комнате, чтобы немного поработать в ожидании обещанного Поттером «ошейника».

***

— Ну здравствуй, мой заблудший агнец, — устало фыркает в трубку Миона, где-то на заднем фоне слышится голос, говорящий о готовности капучино и брауни. — И тебе, пастушка, — в той же шутливой манере, но с долей благодарности отвечаю я. — Хочу тебя увидеть, пиши своему Гилу, — отдает указания подруга, в ее голосе проскальзывают раздражение и усталость, видимо, утро не задалось не только у меня. — Зови его ко мне, закажем что-нибудь вредное и запьем чем-нибудь достаточно крепким… Все, пока. Возражения не принимаются. Гермиона сбрасывает звонок, не оставляя мне времени даже на прощание: она так делает всегда, когда не хочет слушать никаких — даже самых разумных — возражений. Я только хмыкаю в ответ на погасший экран смартфона, со школы привыкнув к практике «не смей мне возражать, когда я злая», и пишу Гилберту, пытаясь воссоздать в уме график его смен, но, увы, не могу вспомнить, когда ему на работу. Мужчина соглашается почти сразу, и я после пары уточнений ставлю себе мысленную пометку вести подсчет сутки-трое от сегодня и впредь. О чем забываю сразу, как только переключаюсь на другой, не менее важный вопрос. Я смиренно признаю необходимость написать Гарри об обновлении в моих планах на этот вечер и чувствую себя маленьким ребенком, отпрашивающимся у родителей, когда ставлю вопросительный знак в конце предложения. Но нужно отдать должное Золотому Мальчику, в этот раз он действительно ведет себя, как золотце, без шуток и глупых ненужных слов позволяя мне увидеться с друзьями, только вежливо просит и впредь всегда предупреждать и носить маячок, который, кстати, вот-вот будет у меня. А потом я работаю и жду вечера; мне немного хочется пересказать подруге все мое сегодня, но случившееся кажется настолько интимным, что я точно не посмею говорить об этом ни с кем, кроме Гарри. Сам же Поттер уже через пару минут, как и обещал, передает мне через моих сегодняшних надзирателей тот самый маячок, который выглядит точь-в-точь как поттеровские фенечки, от чего в мою голову закрадываются вполне очевидные выводы. Что странно, кроме необходимой следилки я получаю еще несколько браслетов с защитными рунами, к каждому из которых идет в комплект записка с полным описанием функций. Как только аврор покидает мою комнату, я осторожно проверяю все подарки, но нет, заложенная в браслеты магия соответствует описанию. И мне ничего не остается, кроме как принять неожиданный подарок.

***

— …и ни одной дурацкой сплетни, — раздраженно разводит руки Миона. У нас у обоих, как вместе, так и по раздельности, в сумме выходит полноценное ничего — о Поттере, кажется, вообще никаких дурных слухов не ходит, хотя правильней будет сказать, что каждый, кто что-то знает-предполагает-допускает, молчит. Исходя из поведения самого объекта наблюдения, можно сделать миллион выводов, но опять-таки чего все они стоят без хоть сколько-нибудь крепкого фундамента из фактов? Мы ждем задержавшегося в дороге Гила, разливая по бокалам уже вторую порцию вина, Миона нервно закусывает нижнюю губу — та уже красная и с засохшей некрасивой корочкой, но женщину это совсем не волнует, она крутит бокал в пальцах и с каждой минутой не складывающихся в правильную теорию предположений бесится все больше. Я тоже выстраиваю теории, но другие: моя прогулка до семейной библиотеки не дала ничего определенного, в книгах только размытые фразы, интерпретация которых зависит в полной мере от читателя. Там что-то о том, что «Магия спасет свое дитя», о том, что «слышать запах магии дано не каждому, но тем, кому позволено, откроется истина», и о том, что «Магия умна и непостижима, она наш защитник от погибели в лице наших демонов и слабостей, что правят нами»… И ничего конкретного. Я осторожно спрашиваю у родителей, может, они знают больше или могут объяснить, но мама только грустно вздыхает, а отец соглашается с моим предположением о вольной интерпретации вычитанного мной в древних рукописях. Вечером я перескажу все, что нашел, Поттеру, но толку от этого вряд ли будет много… — О чем задумался? — Ее раздражает, что я не слушаю. — Прости, все о том же, — и ни слова лжи. Гермиона уже набирает побольше воздуха в легкие, готовясь высказать что-то без сомнения очень важное, но, на мое счастье, раздается мелодичная трель дверного звонка. Я облегченно выдыхаю. Еще и ее нотаций мне было бы не вынести сегодня, тревога, обрастая напряжением, и так тянет ко мне свои холодные бледные пальцы, гладит по загривку, разнося мурашки по всему телу, заставляет отвлекаться от важного на ненужные факты вроде того, сколько раз Мио закатит глаза, а неловко переминающийся в коридоре Гилберт оправит джемпер. Этот нелепый счет успокаивает, позволяет отвлечься и не накручивать себя, заучено повторять числа от одного до двенадцати и обратно, отмечая повторяющиеся действия, как бусины в четках. — Вы какие-то грустные, — вместо приветствия говорит Гил. — Мы не грустные, мы просто еще не отошли от работы, — отмахивается Мио, когда мы располагаемся в гостиной. — Это вполне поправимо, — немного угрожающе обещает мужчина, а его губы растягиваются в хитрой улыбке. Он достает из сумки бутылку текилы и пакет с лаймом, простенькие игральные карты, коробку с выпечкой и пластмассовую фигурку Динь-Динь, которую ему подарили за большой заказ в пекарне, — последняя неожиданно становится призом за победу в карты. И вечер переходит в расслабленный, в очередной раз удивляя меня способностью Гилберта абсорбировать все плохое. Он будто одним своим присутствием отгоняет от нас с Мио все проблемы, заставляет смеяться до икоты, пить на брудершафт и наперебой рассказывать ту самую, лучшую из своих историй. — Я больше не могу, — стонет Миона. Она старается заставить свои губы не расплываться в улыбке, но у нее ничего не выходит. Мы — все трое — замолкаем, застигнутые врасплох неожиданной паузой. В этой тишине нет тяжелой неловкости, но она все равно кажется чуть звенящей, как если бы… Как если бы всего несколько десятков часов порознь породили в каждом из нас тайны — проблемы — которые и решить совместным трудом было бы проще, но в то же время требуют пакт о неразглашении. — Сложный день? — спрашивает Гил, ни к кому конкретно не обращаясь. Он и сам выглядит потрепанным, у него под глазами залегли тени, а волосы неаккуратно закреплены резинкой, и пусть общую изможденность и скрашивает не спадающая живая улыбка, рисующая росчерк морщинок вокруг глаз и в уголках тонких губ, она все равно не прячет все. Да и Миона выглядит не лучше, она вроде и не кажется уставшей, но и невооруженным взглядом можно определить, что день у нее не задался. — Не смотри так на меня, — обвинительно тычет в меня наманикюренным пальчиком Грейнджер, — ты и сам не лучше выглядишь. — Так я и не отрицаю. — Голова к вечеру стала тяжелой, и мне приходится подпереть ее кулаком, следя сквозь полуприкрытые веки за друзьями. Как удивительно легко и незаметно вчерашний незнакомец, всего лишь сосед, проник в нашу маленькую компанию и прочно в ней обосновался. И где же твое вечное недоверие, Гермиона? А она, словно читая мои мысли, корчит забавную рожицу, и я отвечаю тем же. — Что случилось сегодня? — я обращаюсь к Мионе, потому что и дальше терпеть ее раздражение сил у меня не хватает. — А случился Уизли, — выдыхает она, не выдерживая. — Я вроде и с Поттером уже смирилась, и с общим неблагополучием нашей жизни, но установкой защиты — оказывается! — занимается команда под руководством Рыжика. Гермиона выдыхает сквозь зубы и трет виски, она смотрит на нас, молча ожидающих продолжения, и закатывает глаза, мол, и так все ясно, чего вы ждете? — И все бы ничего, они даже вели себя вежливо, хотя и были недовольны, когда я перепроверила все бумаги, но вот Уизли вел себя, как придурок. Он то хотел заговорить, то пялился, то огрызался. — И? — подталкиваю ее к продолжению, потому что очередная пауза слишком затягивается. — Да не знаю я! — Миона отчаянно взмахивает руками, чудом не сбивая стоящий с краю бокал. — Мы разругались на ровном месте, я их выгнала и тебе позвонила. Недосказанность неприятной кислинкой оседает на корне языка, все предпочитают этого не замечать. — Страшная женщина, — в шутливом испуге тянет Гилберт. — А у нас один из воспитателей заболел, и мне пришлось две смены подряд пахать. В его слова легко верится, но все же… Он щелкает пальцами и в жесте передачи эстафеты указывает на меня. — О, так наш уже-неанонимный-клуб-разбитых-сердец теперь переквалифицировался в группу психологической помощи? Мне как, встать или можно с места? — драматично вздыхаю я. — С места не возбраняется. — Гил наливает текилу прямо в мой винный бокал и складывает руки, как послушный школьник, внимающий уроку. — А у меня неожиданные казусы с поиском информации, — выдаю я, чувствуя, как зажигается интересом подруга. Но развивать тему не стремлюсь. Я повинуюсь общему настроению, оставляя все свои интриги при себе. — Пьем за очень своевременную и очень поддерживающую поддержку? — Гилберт вскидывает свой бокал. — Разумеется. — Миона подскакивает на своем месте и тянется через стол, чтобы чокнуться бокалами. Я уверен, что Гарри не оценит мою пьяную благосклонность и смирение со всем произошедшем и еще грядущем, когда я завалюсь ночью, но Гилберт лезет к нам с Мионой обниматься, и я смеюсь, стараюсь извернуться и сбежать, но меня тянут обратно. В эту секунду моя неминуемая влюбленность претерпевает неожиданную метаморфозу. Это было вполне закономерно — осознание, что этот мужчина, как и эта женщина, что оба этих чудесных человека в сию минуту безмерно мной любимы самой чистой платонической любовью. И что, не дай Мерлин, этому светлому чувству хоть на мгновение пасть в желание тела из желания души.

***

— Я следил за тобой, — первое, что говорит Поттер, когда я, замерзший, но счастливый, вваливаюсь в распахнутую им дверь. Он смотрит насмешливо, но не осуждающе, и мне очень хочется спросить, почему он меня не забрал, если знал, что я иду пешком. Но Гарри вроде и не должен меня забирать, и он, разумеется, не виноват, что у Мионы в квартире нет камина, как и в том, что я выпил достаточно много, чтобы не рисковать используя аппарацию, и в том, что даже в такое время суток в центре пробки и проще уж своим ходом, чем в душном такси, он так же не виноват. Поэтому я только картинно закатываю глаза и неряшливо стягиваю обувь, наступая на пятки. — Это было вполне очевидное окончание дня, — отмахиваюсь я, намекая на разбавленный кофеином коньяк. — Тогда, может, продолжим? Этот день еще не кончился. — Я завтра не встану. — У меня есть антипохмельное и безумно дорогая бутылка, кажется, кальвадоса, м? Мы все еще стоим в темном коридоре, из зала драматично-синими полосами тянется отсвет активно цитирующего «Божественную комедию» телевизора. Гарри протягивает ладонь, предлагая посильную помощь с тяжелым пальто, я не отпираюсь, скидывая вещь ему в руки. — Ну так что? — спрашивает он, когда мы располагаемся в уже привычных креслах. Стоящий рядом столик снова завален бумагами, а диодная подсветка вспыхивает карамельно-розовым. — Неси, — царским жестом велю я. И ночь неспешно течет дальше, растекается темным напитком по бокалам и неспешным разговором по комнате. Мы не поднимаем важных тем, совсем забывая о них. Я опускаюсь на кровать с рассветом, когда неон билборда за окном уже совсем не слепит, а легкое головокружение ненавязчиво укачивает. И уже уплываю во владения Морфея, когда Поттер неловко падает на другую половину кровати, споткнувшись об одиноко лежащую на полу декоративную подушку. — Какого?.. Поттер, вали к себе, — ворчу я, стараясь столкнуть его на пол. — Но мое одеяло здесь, — капризно тянет Гарри, удобней устраиваясь у меня под боком. — Так забирай и вали. — Лень. Спи, Драко. — Поттер зевает, с забавным мурлычущим звуком потираясь носом о подушку. — Нам завтра надо будет серьезно поговорить, — уже совсем сонно сообщает он. — Тебе не понравится. А мне уже не нравится, и его безграничная наглость тоже не нравится. Как и сам Поттер. Но я все равно засыпаю удивительно легко и быстро, и то, что на другой половине кровати спит почти незнакомый мне человек, отчего-то меня не тревожит. Может быть, мама права, и я действительно изголодался по человеческому теплу? Настоящему и живому, а не болезненному, вечно звенящему напряжением и виной за каждый мой вздох.