Эфир

Сирены… По венам… Мгновенно… Мгновенно… Уходим… Под воду… К свободе… Уходим!

«Кажется, будто этот день был только вчера» — говорят некоторые о самых ярких или самых страшных, шокирующих событиях в своей жизни. Когда я вспоминаю тот день, клянусь, мне кажется, что он был раньше, чем «вчера», клянусь, когда закрываю глаза и вспоминаю, то почти уверен, что до сих пор там. Мне чудится пепел, забивающийся в нос и горло, а на кончик языка приторной необратимостью давит привкус смерти и крови. Все это — не то, с чего стоит строить жизнь заново, но я начинаю с конца, возможно, именно поэтому я и возвращаюсь в кошмар, ощущая его каждой клеточкой своего тела, каждый раз — каждый гребаный раз, — когда память снова меня подводит. Не знаю, почему сначала я принимаю это за честь, скорей всего, влияет наивность, детская неосведомленность и взращенное тщеславие, быстро выветрившиеся из моей головы, стоило только первым зернам осознания проклюнуться во мне. Поэтому я нахожусь в первобытном ужасе уже через несколько часов после появления в Малфой-мэноре Лорда. До момента встречи с темным магом я мало о нем слышал, только отголоски: восторг тети Беллы, поклонение мистера Руквуда, ледяной, с не угадываемыми интонациями, голос крестного, смиренно-хвалебные ответы отца. Неудивительно, что ребенком я возвысил образ неведомого Лорда, сделав из него икону гениальности и силы. Когда-то, до возрождения и сумасшествия, у Повелителя были планы и стратегии, была политика, меры и пределы, переступать которые он не спешил. И им восхищались, к нему стремились, за ним шли, и я бы пошел, но вместо обаятельного и талантливого лидера пришел истинный безумец. Поттера не просто так за глаза называют новым Темным Лордом: приди Гарри к власти через пару поколений от сегодня, и на него бы молились все поголовно, сейчас же людьми верховодит страх — они помнят, как Том Реддл пришел с теми же реформами. Теми же, что Поттер небезосновательно обозначил как необходимые и лишь немного подправил, убрав из них озлобленность и привкус тирании. Но несмотря на страх, Гарри все равно почитали и будут почитать, а через несколько десятилетий, может, даже заменят вечное «Мерлин!» на «Поттер!», потому что сколько бы у Гарри не было противников, героем-однодневкой назвать его нельзя. Даже при условии жестких, а иногда и жестоких мер, Поттер — икона нашего общества. Но люди все равно будут следить и ждать, потому что ныне мертвый Лорд начинал так же, но стоило ему собрать вокруг себя бездумную толпу тех самых почитателей, что соглашались с каждым его словом, как он забыл о разумных границах. То же, так или иначе, ждет — если не уже — и Поттера: когда власти слишком много, а время ограничено лишь пределами собственной жизни, рождается комплекс Бога. Одно лишь успокаивает: стоит Богу оступиться, как его храмы начинают жечь, а народ причащать к новой вере. Аминь, блять. Тогда же, после появления в поместье человекоподобного змея, я впервые познал смерть, а то лето перед пятым курсом окрасило мой фамильный дом в запахи смерти и цвета боли. Родители чудом укрыли меня от его метки и всепоглощающего желания научить нести страх и ужас другим, они старались, как могли, но Лорд всегда стремился ко мне, будто испытывал абсолютную жажду содрать с меня кожу и обнажить мясо, выдрать из груди магическое ядро. И так он смотрел каждый раз после того, как обосновался в мэноре, каждый раз, когда я был в зоне досягаемости. Повелитель не поставил на меня своего клейма, не заставлял поднимать палочку на виноватых лишь в том, что они родились не с той кровью; отец пострадал и многое принес в жертву ради этой возможности, но это не отменяло желания Лорда говорить со мной. Его тяжелая прохладная ладонь привычно ложилась на мое плечо и направляла в одну из гостиных — я до сих пор обхожу ту дверь стороной; мне предлагалось кресло и чашка чая, и долгий разговор, что был хуже Круциатуса. Я не помню ни одной из тех встреч в должной мере, только красные глаза напротив, будто выворачивающие душу, и удушливо-спокойный голос. Сцена, преследовавшая меня при каждом возвращении домой в те годы. К пятому курсу я озлобился. К его окончанию был смиренен. К шестому пришла апатия. А потом появилась Гермиона. Светлая улыбчивая девчонка, с которой мы до поздней ночи сидели в библиотеке, обсуждали, изучали, бегали от ревнующего Рона, прятались от слишком мнительного Поттера. Надежда. Летом вернулся ужас. На седьмом курсе Гермиона не появилась, а я впал в уныние. И наступил май. Тот, самый страшный из дней моей жизни, немногим отличается от других поначалу: замерший в паутине отчаянья замок, затихшие коридоры, опустевшие портреты, стылые взгляды. Я и не замечаю разницы, только нарастающий гул за стеной, а потом волной накатывают крики, раздается топот сотен ног, и замок окатывает волной магии. Это нечто прорывает сонное существование Хогвартса, заставляет вскочить и бежать, а по коридорам снуют ученики, из ниоткуда появляются с десяток новых лиц — именно их позже нарекут спасителями, обозначив для общественности как «Орден феникса», а пока они отдают приказы, что-то кричат, пытаются организовать перепуганную толпу детей. Я сперва вообще не понимаю, что происходит, но когда по замку проносится восторженный шепот: «Гарри Поттер! Гарри Поттер вернулся в Хогвартс!», меня, как и всех, в первые секунды окатывает волной эйфории, но она быстро отступает. Наличие Спасителя в шаговой доступности для любого более-менее мыслящего человека в этом замке значит только одно — пришло начало конца. В отдалении мельтешит мысль о Гермионе, но на фоне жутких картинок грядущего образ живой и здоровой подруги как-то меркнет; за прошедший год я видел ее только мельком — в мэноре, и то, лучше бы той встречи не было. Все происходит не так чтобы и резко или сразу, а даже… немного нежно, что ли. Я не успеваю ничего понять и проанализировать, подхватываемый людским потоком, попадаю в холл, где плохо знакомый мне мужчина с глубокими шрамами на половину лица и уизливской рыжиной в волосах собирает учеников для поспешной эвакуации. Но мое безвольное тело подхватывают Крэбб и Гойл, парни кричат и некультурно тычут пальцами вверх, в давящем гвалте голосов я успеваю уловить сегодня невероятно популярное «Поттер приперся», детское «нас похвалят» и безумное «давай убьем?..». Из этой нелепицы я согласен только с первым и, уже приходя в себя, стремлюсь остановить своих же подпевал, но, вот беда, именно в этот Мерлином проклятый день они решают меня не слышать и не слушать. У меня не остается времени на размышления, а потому я оказываюсь в Выручай-комнате, и Винсент в порыве благочестивого желания принести Повелителю останки Поттера, дарит огню нас всех; наивный дурак оказывается пожран своими же идеями, в числе которых и жуткое пламя. Я снова немного теряюсь, измученное постоянным нервным беспокойством тело не дает разуму уловить суть, и Поттер на метле, и коридор, и легкая прохлада стен, и несколько нелепых фраз, брошенных наотмашь, остаются для меня смазанным пятном. А секундами после снова накатывает Ад. Я многого не запоминаю, кажется, теряя из памяти целые часы, но грохот и дрожь вековых стен упорно тянут обратно в бренный мир. Стены замка дрожат, и звонкий девичий крик вырывает меня обратно в реальность: выглянув через разбитое окно, я отмечаю полчища тварей. На нижних этажах настоящая война. Не то чтобы я не понимал, к чему все шло, но вот у стены лежит девочка в форме Когтеврана, ей всего лет тринадцать на вид, у нее густые русые волосы и невероятно глубокие серые глаза. Мертвые глаза. Ее взгляд устремлен в сторону и вверх, будто она умеет видеть сквозь стены и добираться взглядом до самых звезд. Тоненькое тельце кукольно-неправильно раскинуло худенькие ручки, выломанные изнутри темной магией ребра белеют в свете ярко горящих на стене ламп, кишки рукой безумного художника разложены вокруг тела в странном узоре. Мне думается, что этой ночью призрачное население замка возрастет в разы, и эта девочка будет реветь вместе с Миртл в ее туалете, распугивая учеников. Интересно, призрак этого ребенка будет целый или по ней и после неоконченной смерти можно будет без учебного пособия проходить анатомию? Меня передергивает от возникшей в голове картинки, на которой полупрозрачная малышка вся в слезах смотрит на живых родителей, а за ней по полу волочатся выкорчеванные из тела органы.

Как руки что-то в панике ловили, Как легкие рвало от едкой пыли… Всё стратегически остановили. Весь мир следил за тем, как нас Убили…

Безумная и нелепая война, которую и войной-то назвать сложно: несколько сотен детей и с два десятка взрослых против наученных жизнью убийц и порождений больной фантазии матушки-природы. Но мне отчего-то хочется верить в лучшее, представить, что я могу помочь, и, может, тогда смерть пожнет сегодня хотя бы на несколько человек меньше обещанного. Потому что наше общество — вся чертова магическая общественность, что надрывала глотки и била кулаком себе в грудь, — оставило нас один на один с Чудовищем. Оставило нас умирать. И я хочу, чтобы после этой бойни осталось в живых как можно больше детей, которые потом придут к тем, кто не пришел нас защитить и спросят: «Почему?» Мне хочется знать, что эти дети сядут на места тех, кто нас оставил, и тогда сделают все правильно. Мне не суждено поднять палочку на другого волшебника вне учебного класса или спортивной дуэли, только небольшая пакость — вот и весь мой арсенал. Нарушить это негласное правило мне довелось только один раз в порыве эмоций, в том же туалете вечно ревущего привидения. Во все остальное время я и паука своими руками убить не могу, каждый раз прося эльфов переселить членистоногое в сад. От начала и до конца стремясь следовать завета пацифизма и некоторым учениям верований востока, породившим в свое время и небезызвестных хиппи. Весь первый этаж умылся кровью, став одномоментно похожим на мэнор в порыве безумного гения Лорда. Куски стен, осколки стекла, серая крошка, непонятный мусор — все это смешалось в едином коктейле с кровью, запахом экскрементов, разорванной плотью и необузданным желанием выжить. После не будет почестей над погибшими героями, их тела не разложат ровной шеренгой в Большом зале и не искупают в слезах. Нет, их будут отскребать от стен и полов, доставать из-под обломков и хоронить одним большим кулем, потому что отделить одно тело от другого возможным не представится. Большинство из тех, кто погиб, определят не по светлому покою на лицах, а по недосчету среди выживших. Им, конечно, поставят памятный мемориал, и каждый год будут маршем проходить мимо те, кто не участвовал и кто забыл, а те, которые помнят и любят, будут дома в трауре оплакивать родных без ненужных фанфар и нелепых пафосных слов. Я достигаю владений мадам Помфри — мне не дано нестись в бой сломя голову, но мне вполне хватит сил и ума поставить щит, напоить кроветворным, залить раны бадьяном и предложить восстанавливающее зелье. Медведьмы в помещении нет, и я набираю из ее запасов побольше всевозможных фиалов, распихивая их по карманам с расширением пространства. А после теряю счет лицам, мои руки и одежда становятся тяжелыми и влажными, пропитываются запахом железа и пыли. Кто-то благодарит, кто-то молчит, некоторые не позволяют мне им помочь, есть и те, кто пытаются убить в ответ, но меня мало это волнует: плюс десять к живым, минус десять к мертвым — мой девиз на этот день. Мы встречаемся случайно — в той части замка идут ожесточенные бои, кто-то кричит, придавленный камнем, у этого кого-то с лицом пятнадцатилетки больше никогда не будет настоящих живых ног, если он выживет, конечно. Я кричу, прося поставить щит, и с трудом левитирую камень в сторону, мой пациент теряет сознание, и я благодарю все возможные высшие силы за то, что этот ребенок не увидит прямо сейчас, что с ним произошло. Мне удается оказать первую помощь парнишке, и пусть он потом проклинает меня всеми известными словами, но раздробленные конечности я ампутирую на середине голени, восстановлению не подлежат — вердикт очевиден, и накладываю стазис на то, что осталось. Когда я выпрямляюсь, запрятав безвольное тело в одну из ниш, чтобы не попало шальным проклятьем, мне удается разглядеть ее: темные кудри, синяки и ссадины, разорванная одежда, сошедшиеся на переносице брови, но живая, похожая на Немезиду, она приветственно взмахивает свободной рукой и возвращается к бою. И мне хочется порывисто ее обнять, прижать к себе, повторить хоть тысячу раз «спасибо», обращенное к неведомому нечто, но сильные руки хватают меня и рывком тянут в сторону ниши и полуживого парнишки, темный силуэт закрывает меня и ребенка, а уши закладывает от грохота, и в нос набивается поднявшаяся в воздух пыль. Мне не удается рассмотреть человека, он срывается, и на кончике палочки зажигается, готовясь слететь, новое заклятье. А на перекрестке двух коридоров пусто и переход завален камнем, а сверху медленно падает облако пыли. В оставшееся без стекол окно я вижу Поттера и Уизли — они стоят в проходе слева, мне прекрасно слышно, как орет Рон, мне точно ясно, что Гермиона в последний момент вытолкнула своих мальчишек из-под обвала, и ужасно больно от осознания, что она там. И ее не узнают, потому что там были и другие, и никто не будет разбираться, она это или нет, и сотни других лягут рядом с ней в братскую могилу, так, что даже цветы к личному надгробию принести не получится. Я не успел ее обнять. Навязчивый шепот на задворках сознания, а разум еще не отсчитал те, нужные на принятие этапы, он на автомате все еще верит, что она жива и ничего страшного не произошло.

Лишь наши не родившиеся дети Уже все понимали на рассвете! Что мир накроет шоковым цунами, И мир проснется новым, но не с нами…

Я так и стою у уродливого памятника жизни и счастья одной милой девушки, я так и смотрю на громоздкую груду до тех пор, пока шелестящий голос живого дьявола не врывается в мою голову. …проститесь с вашими мертвецами, — буднично. …проститесь… мертвецами, — насмешливо. …мертвецами, — презрительно. Лорд говорит что-то еще, а я, не веря в потерю, отворачиваюсь и осторожно левитирую все еще не пришедшее в себя тело в больничное крыло. Руки сами выполняют все, не нуждаясь в указаниях; мадам Помфри сначала смотрит с подозрением, потом с удивлением, но она одна, а раненых слишком много, и ни один желающий помочь не может списываться со счетов. Работа успокаивает, я забываю обо всем и просто делаю то, что могу. Почти все выжившие и не покалеченные в Большом зале, а нас всего четверо, включая медведьму, и потому только когда на горизонте уже разливается рассвет, а на площадке у главного холла слышится шум, я выплываю из странного забытья. Только в старом семейном особняке на окраине Лондона, мало чем напоминающем Малфой-мэнор, я опять и опять стараюсь проанализировать события. От меня пахнет смертью и болью, этот запах я буду смывать еще неделю, стирая тонкую светлую кожу в кровь жесткой мочалкой, но не смогу от него отделаться и по сей день. Мне хочется еще подумать, побродить по старому дому, в котором я бывал от силы по паре недель в год, но мама настойчиво просит меня выпить настойку, и глаза начинают слипаться. Часы перетекают в дни. Я не запоминаю, сколько проходит с той памятной даты, отчего-то мне совсем не верится, что Гермионы нет, мне чудится ее смех и хитрый взгляд, во снах преследует образ девушки в боевой стойке с чумазым лицом. А потом Миона появляется на пороге, она осунулась и под глазами залегли тени усталости, но когда я прижимаю к себе из неоткуда появившегося человека — она теплая, ее сердце заполошно бьется, а ручки обвивают мою шею, она даже пахнет жизнью. Родители смотрят изумленно, но она так искренне говорит о том, что все хорошо и так жалобно просит недолго пожить с нами, что ей невозможно отказать. И это точно она, потому что на доме десятки защитных заклинаний, вплоть до развеивающих ложную личину, что мы с родителями и так верим девушке с полуслова. Той ночью она приходит ко мне в первый раз. — Не мне тебя исповедовать, — тихо замечает Поттер, протягивая сигареты и зажигалку. — Тебе, раз больше некому, — так же тихо отвечаю я. — Так почему?.. — у вопроса нет конкретной цели, Гарри сам себя обрывает, пожимая плечами и угрюмо сверля уже пустую бутылку. — Потому что проще верить в чудесную ложь, чем в злую правду. Тебе ли не знать? — Лучше бы не знать. За окном распогодилось и снег большими хлопьями валит на не знающий покоя город и счастливых людей, которым всего ничего осталось работать до праздничных выходных. Там, внизу, все спешат по своим делам, бегут за покупками, здороваются со случайными прохожими и верят в сказку. Они не знают о нашей с Гарри вновь пережитой трагедией. И пусть не знают, им же во благо. — Лучше, — согласно киваю, пусть ответ и не требуется.