Эфир

Кончики пальцев обжигает дрожь, она пробирается под кожу, ползет выше, до локтей, по плечам, обвивает шею, не дает дышать, сдавливает сердце, скручивает мышцы, впитывается в кости. Добирается до каждой клеточки моего тела. Кипит в груди паникой. Чудовище усмехается из-за спины Гарри, его желтые зубы перепачканы страхом, дыхание чадит гвоздикой и полынью. Несколько непослушных прядей на затылке Поттера чуть дрожат от него. Или мне это только кажется. Но Гарри тревожно вздрагивает и поднимается со своего места, подходит ближе. — А я говорил… — …что мне не понравится, — слова даются с трудом, кипящую в теле дрожь больше не получается скрыть.

***

В обществе, стремящемся к самовырождению, бытует принцип: каждый сам за себя. Не то чтобы я был с этим не согласен, все же идея безоговорочного доверия и надежды, что вот сейчас, когда сложно и страшно, обязательно придут те, кому не все равно, — чушь собачья. Но, давай на чистоту, Поттер, разве ты не надеялся никогда, что на тебя снизойдет чудо и помощь обязательно придет в самый нужный момент? Надеялся, и, не поверишь, со мной такое даже случалось. «До того как…» остается несказанным, отчего-то я это знаю, я вообще неожиданно хорошо понимаю этого всесильного-слабого человека. Но в нашем обществе, уже мало похожем на здоровое, детей оставляют умирать, а сами сидят в своих теплых квартирах и боятся, и ждут, и надеются, что те и сами себя спасут и их заодно. Потому что в мире магии такие, как Лорд, не просто равняются тиранам и, соответственно, опасны для всего народа — они подобны чуме. Об этом мне напомнили недавно прочитанные в мэноре книги: магия во многом зависит от разума носителя, и потому эволюция устроила так, что маг не может быть безумен выше определенного предела, а тех, кто переходят черту, Магия же и стремится излечить. Или уничтожить. Проблема в том, что для эволюции требуется время, как и для лечения и уничтожения поврежденной единицы, потому-то и от наших общин сейчас осталось всего лишь три жалких недогосударства: то, которое скрыто здесь, в Англии, в Болгарии и во Франции. Есть еще и небольшие поселения, незаметными глазу вкраплениями раскиданные по карте. На этом все. Так получилось не из-за вымирания магов как вида, а по причине появления таких, как Лорд, выкашивающих города и страны, пожирающих разум людей, питающихся чужим страхом и слабостью. Они привели к нам инквизицию, они наводили мор на «грязнокровок» и поили неокрепшие умы своими идеями. Всегда разными, но ведущими к одному — уничтожить, растлить, лишить инакомыслия. К нам ведь не пришли тогда не потому, что не успели, — а из тех, что на нашем языке не привыкли говорить, никто и не собирался приходить. Они выжидали. Боялись и верили, что и без них… А если бы нет? Что тогда? Наше общество бы просто погибло, вот и весь сказ.

***

— Ты во всем прав, — шепчет Поттер мне в волосы, укачивая в своих руках мое безвольное тело. Я не могу вспомнить ни то, как мы оказались на диване в гостиной, ни почему я сижу у Гарри на коленях, грея скованное судорогой тело в его объятиях. Мужчина гладит мою спину, его тяжелая теплая рука круговыми движениями ходит то вниз, то вверх, колючая из-за щетины щека жмется к моему виску, и дыхание играет в волосах. — Гребаный четверг. — М? — непонимающе откликается Гарри. — Четверг, Поттер, гребаный четверг. Сегодня, — отвечаю я, как будто для Гарри это должно быть так же очевидно, как и для меня. — В прошлый четверг, ровно неделю назад, началась вся эта… Эта, — не могу подобрать слова, останавливая выбор на нелепом местоимении и выражающей всё интонации. — Лучше бы я и дальше ничего не знал, — мои руки сами тянутся вверх, обнимая его за шею, притягивая еще ближе, — жил бы себе спокойно в своем маленьком мирке, днем бы переводил договоры, а вечером бездарные романы, ходил бы по субботам обедать в Blackheath Village, водил бы по воскресеньям Миону на выставки современного искусства. — И все равно бы все узнал, только чуть позже. — Вероятно, — соглашаюсь я. От Гарри пахнет табаком и яблоками, немного потом и сильно самим Поттером; он тоже напряжен, мышцы перекатываются под кожей, а сердце под ребрами слегка спешит. Действительно, не думаю, что ему каждый день приходится унимать панические атаки у бывших школьных недругов. Мне становится смешно. — Все хорошо? — ладонь вплетается в мои кудри и оттягивает голову назад, Гарри заглядывает мне в глаза, внимательно выискивая что-то в их глубине. — Когда это началось? — После пятого курса, когда пришлось вернуться в поместье, где обитал Лорд. Почему ты звал меня на свидание и играл этот концерт с кольцом? — Самый простой и почти безотказный способ добиться от собеседника эмоций — вывести из себя. А на тебя, только что так неудачно расставшегося с Маркусом, легче всего было воздействовать через параллели тебя и Джинни, меня и Флинта. — А?.. — Джин своеобразный человек, очень сильно напоминает мне смесь миссис Уизли и моей тетки. Мне сначала нравилось, типа, вау, ко мне столько внимания, домашние обеды, чистый дом, всегда разложенная по полочкам одежда, нагретая ее телом кровать. Но этот нелепый тотальный контроль: почисть зубы, надень шарф, приди домой ровно в восемь, еще бы с ложечки кормила. Я, может, просто не привык к такому, всегда все сам, а тут мне в Аврорат к двум обязательно гоняют сову с записками: «Гарри, любимый, ты обедал? Чем ты обедал?», — пискляво передразнивает он. — Надо мной весь отдел потешался, я на задания, как на праздник, ходил, хоть пара дней тишины! А потом просто понял, что больше не могу, а эти женщины, что мать, что дочь, все меня ждут. Рон ржет, зараза, говорит, что те все еще верят, что я приду прощения просить и замуж Джинни звать, да ни дай Мерлин! — восклицает он мне прямо в ухо, заставляя дернуться в сторону. — Ой, извини. Значит, в библиотеке ты ничего о нашем случае не нашел? — Нет, ничего, даже базис для собственной теории построить не на чем, может, я что-то упустил, но и родители ничего не знают. А откуда кольцо? — Да в ближайшей ювелирке купил, специально, чтобы перед тобой это представление разыграть. Загляну на днях к знакомой, может, она чем поможет или хоть подскажет, в каком направлении стоит рыть. — И почему тогда позже слился? — интересуюсь я, вспоминая нашу переписку и недосердечко от Поттера. — Посчитал негуманным издеваться над милыми пушистиками, — Гарри треплет мои волосы, а я только сейчас понимаю, что действительно сижу у Поттера на коленях и его же обнимаю, но мне так тепло и так приятно — защищенно, что ли, — что я откидываю эту мысль, лишь встряхиваю головой, скидывая его ладонь. — Покусаю. — Так ты уже. И мы еще тогда выяснили тот факт, что я отвечу тем же. А, — Гарри замолкает, подбирая правильное слово, — она? Звучит совершенно нелепо, я мог бы сделать вид, что не понимаю, кого из трех с лишним миллиардов женщин на этой планете имеет в виду Поттер. Или можно предположить, что он осведомляется о маминой кошке. — Откуда столько уверенности, что Миона не та, за кого себя выдает? Я не могу такого представить, как можно восемь лет изображать другого человека? — Не знаю, но посмотри, — Гарри тянется вперед и достает с самого верха лежащей на краю стола папки несколько бумажек. — Это — воспоминания, перенесенные на фотопленку. Это — мои. Я отодвигаюсь от его груди, и мне в ладони ложится первый из глянцевых листов. На нем видно, как Долохов пускает в потолок темно-зеленый луч, картинка на секунду становится смазанной, а после несколько этажей с призрачным для нас, замерших над воспоминанием, шумом падают вниз. Я отстранено замечаю, как кто-то из стоящих рядом с Гермионой ребят пытается закрыть девушку собой, еще не понимая всю тщетность своих стараний, как та посылает свою последнюю улыбку Гарри и Рону, как на миг ее взгляд устремляется в сторону другого коридора, возможно, — мне хочется верить, — того самого, где был я, и камень падает на них, погребает под многотонной бездушной плотью. Пальцы подрагивают, картинка повторяется, и Гарри осторожно забирает ее у меня. Та же участь постигает и остальные воспоминания. — Ш-ш-ш, я знаю, мне тоже больно, знаю, — увещевает он, крепче прижимая меня к своей груди. Когда я чуть приподнимаю голову, случайно скользя лбом по скуле мужчины, мне кажется, что на ней влага, и я обнимаю его крепче, позволяя и себе немного слез. — Это безумие какое-то, — тихо ворчу в ворот его футболки. — Нелепо, невозможно, попросту невыполнимо. Она точь-в-точь Гермиона, я бы заметил, если бы это было не так. Она всегда таскает в сумочке коробку скрепок, которые использует вместо закладок, все также отмечая с их помощью строку, на которой оставила чтение, и читает по несколько книг за раз. Она так же грызет эту прядь волос, из-за чего та короче остальных, вслух ругается сама с собой, когда ей не нравится прочитанное в «Научном вестнике», совершенно не умеет готовить. Мио говорит так же, двигается так же, даже думает. Это просто невозможно подделать, как нужно извернуться, чтобы изобразить чужой способ мышления? — Не знаю, — устало отвечает мужчина. — Я тоже в растерянности, это было странно с самого начала, будто мы, вернувшись после поимки разбежавшихся Пожирателей, попали на одно из тех нелепых телешоу, где сначала идет дурной розыгрыш, а потом кто-то орет: «Снято! И это была программа «Скрытая камера», улыбнитесь, пожалуйста, оператору», а с потолка начнет падать конфетти и все вокруг будут нелепо хохотать над нами.

***

Ни Гарри, ни Рону попросту не верится. Поттер по инерции удерживает порывающегося броситься под обвал друга и все еще чувствует мягко вытолкнувшую их магию, такую родную, такую любящую. Такую прощающуюся и просящую жить. Он сдавливает Рона в своих руках, и они оба замирают, разглядывая камни. А потом разворачиваются и уходят, у них чертовски мало времени, а дел невпроворот, и Гермиона обязательно разозлится, если они сейчас будут и дальше стоять на месте. Они не стремятся кому-то говорить или оплакивать, они молчат и идут дальше, не сговариваясь, приняв решение тишиной продлить жизнь Гермионы, сохранить в памяти — в себе, как в капле янтаря хранятся воспоминания мира о давно ушедшем. Возможно, это механизм защиты сознания, а может, это потребность любящей души, сложно сказать наверняка. Время, отведенное на этот бой, истекает. Мальчишки только и успевают, что выйти к воротам полуразрушенного замка и с удивлением оглядеть себя. Мы были в шоке, понимая, что выжили, Драко; это было настолько невероятно, что я ощупал всего Рона с головы до ног, проверяя его на реальность. Но Гарри не удается вздохнуть свободно: мистер Шеклболт уже объявил о создании отряда для поимки сбежавших Пожирателей, и герои, конечно, должны быть в первых рядах. Герои сами спешат быть впереди и наивно полагают, что их выбор — единственно правильный. Только много позже они поймут, что их просто отослали подальше от политики, расхищения имений бывшей элиты и возможности повлиять на суды. И еще несколько полуголодных месяцев — они возвращаются в столицу, когда уже землю морозит поздняя осень. Гарри точно помнит тот день: на улицы магического Лондона высыпали все, бросили свои лавки и магазинчики, оставили теплые квартиры, чтобы встретить триумфально вернувшихся героев. А разве могло быть иначе? Поттер и Уизли появляются в Министерстве уже на следующий день после возвращения, их вызвал Кингсли, временно заменяющий министра, в коридорах шумная толпа: все хотят увидеть победителей. Парни улыбаются, им всего-то по восемнадцать, они только что победили того, кем еще долгие годы будут пугать непослушных детей, впереди целая жизнь, а потери за истраченные на выслеживание оставшихся врагов полгода как-то пообтерлись и пообвыклись в душе. Она стоит напротив, ее волосы забраны в высокий хвост, и Гарри никак не может понять, почему ее призрак в Министерстве, а не в Хогвартсе, на сильно побледневшем лице Рона отчетливо можно прочитать ту же мысль. Девушка стремительно приближается к ним, ее глаза сверкают праведным гневом, и можно было бы обнять и порадоваться свершению невозможного, такое ведь случается только в сказках или магловских боевиках, где в главного героя стреляют сотню раз и не попадают ни одного. Вот только пусть мальчикам и всего по восемнадцать, в сказки они уже давно не верят. А незнакомка-Гермиона утягивает их подальше от любопытных глаз и ругается, потому что, ну серьезно, опять побежали махать кулаками, когда стоило бы использовать мозги! — Ты умерла на наших глазах, — тихо говорит Рон, в упор смотря на человека напротив. — Да хоть так! — отмахивается она. — Это не значит, что вы не должны думать своей головой! Она еще долго говорит, рассказывает о судах, нелепых обвинениях, взятках, угрозах, Гарри точно и не помнит, но наверняка может сказать одно: на их вопросы девушка не отвечает. Если бы тогда, в нашу с ней первую встречу, твоя Миона сказала, что произошло, как она выжила под обвалом, почему не сообщила нам сразу, то мы бы безоговорочно ей поверили, Рон бы на ней женился, я бы стал крестным их детей и все было бы и д е а л ь н о, но она не ответила. Это нельзя обозначить за «первые ростки подозрений», потому что Рон, как только Мио пропадает из виду, говорит, что это — не Гермиона. Разумеется, Кингсли на необоснованные заявления о «не той Гермионе» крутит пальцем у виска, у него и так дел по горло, разбираться с обиженными на недружеское приветствие героями министру просто некогда. Ребята решают, что справятся и сами, соберут доказательства, подтвердят подмену героини войны. Но уже прошло полгода: Мио стажируется в Министерстве, заочно учится в университете, ее имя у всех на слуху. Как вы умудрились проглядеть возвращение Мионы? О ней во всех газетах тогда писали, Мио же защищала бывших Пожирателей. Какие газеты, Драко, до кровати иногда доползти сил не было. Тогда-то, когда на головы ребят только возложили лавровые венки, а звон фанфар еще не успел отгреметь, мечта хоть пару часов просто посидеть никуда не спеша, выпить, отдохнуть, окончательно умерла в Поттере.

***

— Если бы вы объявили это во всеуслышание, показали свои воспоминания и потребовали расследования, все было бы решено еще тогда. — Да, было бы, — соглашается Гарри, гладя мою поясницу. — Но это было бы неразумно. Во-первых, могло оказаться так, что это — все-таки Гермиона, только очень злая, во-вторых, она участвовала в десятках судов, все бы эти дела подлежали пересмотру и вряд ли бы итог был в пользу обвиняемых. — А если обвиняемые были действительно виновны? — Не были, мы перепроверили. Но скажи мы тогда свое слово, и даже наша с Роном попытка подтвердить вашу невиновность провалилась бы, потому что все хотели быстрее закрыть тему войны и уже разойтись по домам, а значит, логика проста: раз помогал в вынесении оправдательных приговоров самозванец, значит, подсудимые виновны. — Грубо, но закономерно, — соглашаюсь я. Дрожь уже лишь изредка простреливает мое тело, чудище тихо шепчет мне в ухо самые страшные из возможных последствий, что случились бы, реши тогда Гарри с Роном действовать напрямик. Я встряхиваю головой, отгоняя тварь, та скрипуче смеется. — Но у вас были эти воспоминания о том дне. — И что с того? Чудо, какое-то невероятное заклинание — и Гермиона жива. Мы смогли добиться встречи с Долоховым в Азкабане только спустя полтора года, тогда-то и получили его воспоминания и подтверждение, что Гермиона не выжила. Действительно, в воспоминаниях Антонина четко видно, как на Гермиону и неизвестного мне ученика падает многотонная глыба. — А позже почему не обнародовали? — Она — замминистра, объявим, что она не та, за кого себя выдает, и срежем все доверие к власти на корню. Мы планируем все сделать по-тихому, без лишней огласки. Если повезёт, она сама уйдет с должности, а там уже дело за малым, — улыбается мужчина, а загребущие немного шероховатые пальцы уже под моей футболкой, выводят замысловатые фигуры вдоль позвоночника и рассыпают приятные мурашки по моей спине. — Сомневаюсь, что она вам так просто сдастся, даже если это другой человек, характер у нее поразительно схож с оригиналом. Вы ведь в выводах, надеюсь, основываетесь не только на парочке фотокарточек и скопа догадок? — Нет, за ней следят все восемь последних лет, и она реально странная, слишком мнительная и осторожная. Например, мы всё хотели проверить соответствие магического следа сейчас и тогда, но эта женщина не пользуется сложными заклинаниями, оставляющими отпечаток, только самыми простыми, она не использует камин или аппарацию, живет среди маглов. Это, конечно, не показатель, но все же. Квартиру и ту купила в двух шагах от Министерства. Палочку у нее в руках вообще ни разу не засекли. И, что интересно, — распаляется Гарри, взмахивая рукой, — иногда она пропадает, просто исчезает и все, не более чем на пару дней, правда. А еще на нее не действуют ни одни из известных чар и зелий, открывающих истинное лицо, — недовольно признает мужчина. — Я схожу к Мио завтра, — решение приятно греет душу. — Это опасно, неизвестно, что она может предпринять. — Поттер, — я серьезно смотрю на него, упирая указательный палец точно в середину груди оппонента, — я с Гермионой дружил всего год, а с… с Мионой мы знакомы восемь лет. Если бы она хотела мне навредить, то уже давно бы сделала это. У нее был миллион вариантов для того, чтобы убить меня, мою семью и еще уйму человек. Если бы она кого-нибудь приворожила или использовала ментальную магию, в общем, любое магическое воздействие сильнее бытового, то твои люди это наверняка бы засекли. Она ничего не делала в угоду себе. Она защищала и поддерживала меня все эти годы, да мы, если округлить, под одной крышей несколько лет жили! Может, она и не та, но это моя Миона, Поттер, — устало заканчиваю я. Гарри только вздыхает. Он точно завтра еще выскажется на тему необдуманных действий, но мне так лень, я устал, перенервничал и очень хочу спать. Поттер громко зевает над ухом и встает, подхватив меня на руки. Я порываюсь вывернуться из его объятий, но, серьезно, как много людей могут похвастаться тем, что их носил на руках сам Гарри Поттер? Удобней устраиваюсь, покрепче вцепляясь в сильные плечи. Пусть носит, меня все устраивает.