Эфир

Откуда берется безумие? Этот вопрос я задал себе в первый раз, взглянув в тот злосчастный год в красные глаза Лорда. Тогда все казалось простым и логичным: безумие — это злость и ненависть, настолько всеобъемлющие, что поглощают любые признаки рассудка. Безумие — это странные навязчивые образы, это — тихий шепот на задворках сознания, это — амбивалентность, это — пугающее осознание бесконтрольности (может, даже отсутствия) собственного разума; так я скажу через многие годы после. Безумие — это Лорд во плоти, то, что я повторял многие годы до. Человеку свойственны предрассудки: магл больше боится летать на самолете, чем ездить на более опасной машине; почти каждый счастливый обладатель здорового ума искренне верит, что постигший расщепление разума опасен только по той причине, что СМИ с трепетным восторгом относятся к каждому инциденту с участием таких людей, особенно если те выступают в качестве агрессора. До этой минуты я думал так же. Как маг, для которого с малых лет слово «безумие» равносильно геноциду, вымиранию нашей цивилизации и недалекие восемь лет назад закончившейся войне, я и не предполагал, что может быть иначе. Что это может не вредить, а просто… существовать? Существовать. Существовать тихо и спокойно, незаметно и даже вполне постижимо здоровым разумом. Шизофрения. Врач смотрит на меня с положенным его статусу и обязательствам кислым, несколько безразличным сочувствием. Так смотрят на бродячую собаку, сбитую грузовиком и оставленную умирать на обочине: вроде жалко и в то же время руки пачкать не хочется. Мне никогда не приходило в голову обратить на это хоть каплю своего внимания. Меня не смущали ни их тени, приходящие под утро; ни будто расплывающиеся образы предметов, так, что иногда я не могу понять, где те начинаются, а где заканчиваются; ни слишком яркие и невероятно четко видимые цвета и свет, порой становящийся осязаемым; не стыкующиеся между собой мысли; вещи и детали, меняющие свой облик. Как и Напряжение, сейчас смотрящее в окно, чуть придерживая когтистой лапой занавеску, ни на миг не было для меня чем-то странным. Я с ужасом начинаю осознавать. Чем опасно безумие? Для магла, полагаю, потерей себя, не способностью критично мыслить и действовать в пределах общепринятых правил, хотя у поступков таких людей есть логика, пусть и не всегда понятная (но если услышать рассуждения такого человека, то его действия обретают смысл). Для мага же все гораздо хуже: сила, что течет в нас, подчиняется в первую очередь разуму, несложно понять, как повлияет на волшебника перегорание важнейшего из предохранителей — взрыв, катастрофа. И самое важное: магия живого существа, что жестко отдельна от магии нейтрального порядка, существующей повсеместно, без барьера в виде разума, сплетается с «живой» магией. Да, такой волшебник, безусловно, сильнее других, но он и опаснее. Что может сделать воплощение больного подсознания, подпитанное магией? Мое сейчас подходит к ничего не подозревающему врачу и раскрывает пасть над его головой, оно сожрет этого глупого магла, если я ничего не сделаю. А что я могу? Скажу: «Нет, не смей его есть, потому что пока Аврорат обо мне не знает, а значит, древнее, как наш вид, правило «Убивать на месте при малейшем подозрении на расщепление разума» еще не в силе. Поэтому не ешь его, мне нужно успеть спрятаться, сбежать. Не смей его есть!» Тварь дергает мордой и отходит к часам; ее когти проникают сквозь защитное стекло, с треском срывают с механизма громко щелкающие на каждой отсчитанной секунде стрелки, доктор вздрагивает и недоуменно поворачивается. Существо крошит пластик цветного ободка, теперь уже бесполезная вещь падает на пол, рассыпая по паркету батарейки. Мужчина бледнеет. Я встаю со своего места, забираю тоненькую папочку счастливого оранжевого цвета со стола и накладываю на доктора обливиэйт. — Прощайте, надеюсь, больше не увидимся, — говорю я с тем же вежливым безразличием, какое использовал и он чуть ранее. У двери я ненадолго замираю. С той ее стороны меня ждет Поттер, что он скажет? Гарри — аврор, да даже если бы он им не был, любой в праве наставить на меня палочку и произнести те два страшных слова смертельного приговора. И будет прав. Густое, как патока, тело опаляет мою спину холодом, лишь бы это не стало таким же телесным и видимым, как они.

***

Они входят на кухню, Миона нервно кусает нижнюю губу и поглядывает исподтишка на нашу с Гарри реакцию. Мы оба растеряны. Я позвонил ей буквально десять минут назад, что делает любые предположения о договоренности между моими друзьями очевидно абсурдными. — Привет, — отвечает мне Гилберт на только что оброненное приветствие, неловко пряча руки в карманы брюк и не решаясь занять свободное место. — Мы, кажется, незнакомы… — начинает Гарри. — Мне кажется, что и не надо, — неожиданно резко обрубает Гил. — Драко… — Гарри, это Гилберт, — говорю я, сильно раздражаясь от явного пренебрежения Поттером. С чего, правда, у меня возникает такая реакция, я предпочитаю не думать. — И Миона, — добавляю, спустя небольшую паузу. — Миона, Гилберт, это Гарри Поттер. Будьте знакомы. Я выделяю интонацией каждое слово, и Миона почти падает на стул напротив, пытается что-то сказать, может, опровергнуть очевидный смысл моих слов, может, попросить прощения за многолетнюю ложь или что-то другое, я не знаю. Я не слушаю. Я смотрю в глаза Гилберта и выжидаю. Мне нужно услышать от него всего лишь несколько слов, а дальше пусть молчит, пожалуйста, пусть он молчит, у меня нет желания говорить с Гилбертом. — Будем знакомы, мистер Поттер, — покладисто отвечает Гил, при этом смотря на меня, но руку в знак приветствия моему спутнику протягивает. — Можешь называть меня «Гарри», Гилберт, — отвечает аврор, пожимая предложенную ладонь. — У меня будет к тебе несколько вопросов чуть позже, только дождемся ответа от моих людей и досье на твое имя, — ставит перед фактом, даже не пытаясь скрыть своего отношения к новоприбывшему. — Не стоит тратить время, — вступает в разговор Миона. — Почему? — срывается с моих губ. — Это бессмысленно, — отвечает она. — Пей чай, Драко, он с ромашкой, а тебе необходимо хоть немного успокоиться — разговор будет нелегким. Я послушно делаю глоток, так нелепо и наивно доверяя ей. У меня стойкое чувство, что ни Миона, ни Гил не обладают стремлением навредить мне, во всяком случае, целенаправленно. — Почему «бессмысленно»? — давлю снова. Гил нас игнорирует, поглощенный размешиванием сахарных песчинок в чашке — те кружат медленно тая, я тоже сосредотачиваюсь на этом действе и стараюсь дышать в такт с движениями ложечки. Почему-то это успокаивает. — Они ничего не найдут, — отвечает Миона, серебристый ворон незнакомым голосом подтверждает ее слова и исчезает. — Гила не существует. Как и меня… по большей части, — добавляет она, пожимая плечами. — Я не понимаю, объясни, пожалуйста, — уже умоляю я, вскользь отмечая, как Гарри кладет на стол рядом с собой палочку. — Я не могу сказать, почему так получилось, меня никогда не волновало этот вопрос. Могу только рассказать то, в чем точно уверена. — А этот? — спрашивает Гарри, кивая на все еще болтающего в чашке ложкой Гила. — Не думаю, Гилберт не является полноценной личностью, как я. Он… М-м-м, он больше похож на него, — Миона машет рукой в сторону постоянно сопровождающего меня в последние дни Напряжения, тварь сверкает глазами, забившись в самый темный из углов: когда я спокоен, ей явно неуютно. — Только не воплощай это чудище, — просит подруга. Я ее не понимаю. — Ты его видишь? — Кого? — одновременно со мной спрашивает Гарри. — Тварь около холодильника, — отмахивается от Поттера Миона. — Да, мы с Гилом его видим. — Как? — у меня неожиданно заканчивается словарный запас, оставляя после себя про запас лишь несколько односложных предложений. Многие годы мое воображение подкидывало мне странные вещь, вероятно, их было намного больше, чем я мог заметить, но для меня это — повсеместное явление, реальность, в которой я живу. — Потому что мы такие же, как и оно. Потому что в один из дней поздней весны Миона «просыпается» около поместья моей семьи и идет к двери — она еще не осознает себя в полной мере, просто чувствует, что ей нужно быть там. Я и не подумал, что она не знала об этом доме: родители не оставляли информации о нашем месте нахождения, скрываясь от прессы и обезумевшей министерской псарни, именуемой Авроратом, потому ей неоткуда было брать информацию, но я тогда был настолько счастлив, что легко забыл о маленькой несостыковке в логике событий. Она пришла и осталась, откуда-то зная, как говорить и как себя вести, имея воспоминания, которые не помнила, и привычки, которых у только что «родившейся» сущности быть не могло. Миона быстро освоилась, понимание же далось сложнее. Я имею в виду, что я выгляжу, как Гермиона Грейнджер, я помню себя, как Гермиону Грейнджер, и я осознаю себя, как Гермиону Грейнджер; думаю, что изначально я была такой же, как Гил или твоя тварь, но то, что осталось от Гермионы — ее призрак или квинтэссенция, может, твои воспоминания о ней — сплелись со мной, дополнив и сделав из монозадачной и не способной к нормальному мышлению что-то более человечное. Она не могла полноценно колдовать, пусть и помнила, как это происходит, она не могла выбирать кем быть, потому что над ней преобладало что-то более сильное, она стала тем, кем ее представлял я. Только это имело значение, весь мир преобразился, несмотря на возможность мыслить, то, чем стала Миона, потеряло право выбора. Теперь весь мир новорожденной сущности состоял из меня и моего благополучия, хотя Мио это полностью устраивает. Она не представляет себе другой жизни. Если случится такое, что я стану тебе не нужна, то исчезну, а я этого не хочу, мне хочется, чтобы ты нуждался во мне. Ее с самого начала не интересовали ни Поттер, ни Уизли, и Миона легко откинула их от себя, ей было необходимо спасти и защитить меня, и Мио бесстрашно встала на трибуну в зале суда. Я злился — она тоже, я был счастлив — и она сверкала улыбкой, я думал — она понимала мои мысли как свои. Она зависима от меня: стоило мне уехать в командировку, как Миона начинала терять свои силы и иногда могла даже исчезнуть из того места, где находилась, чтобы мгновением позже обнаружить себя на другом конце страны рядом со мной. Тогда она оставалась и послушно следовала за мной по незнакомым ей городам, незаметно находясь рядом. Гилберт же совсем другое дело. Если ее появление — следствие моей привязанности, любви и боли потери, то он, вероятнее всего, появился вследствие стресса как элемент поддержки, защиты и успокоения. Мое подсознание с самого детства воспринимало Гарри как героя, охраняющего покой граждан, потому в момент срыва закономерное появление «защитника» соответствовало внешне Поттеру, пусть и заметно преобразив его. — Но квартира… — Та квартира пустует уже четыре месяца, владельцы все никак не могут найти новых жильцов, — сообщает Гарри. — Я еще удивился, но мы тогда не говорили с ее владельцами и потому решили, что те просто забыли снять объявление о сдаче. — Тогда почему там были вещи? — продолжаю я заведомо бесполезную борьбу. — А почему стены в твоем доме меняли цвета, почему появлялись и исчезали предметы? — смеется Миона. Мне не смешно. — Ты преобразуешь реальность. — Это невозможно, — парирую я. Если только… Если только. Мне помнится тот вечер в мэноре и такие странные слова Лорда, что из всего им сказанного во время наших встреч я точно помню только их. Это был день перед отъездом на седьмой курс, я хотел поскорее пойти собрать оставшиеся вещи, чтобы уже уехать из поместья, но вместо этого смотрел на чайный лист в своей чашке, не смея поднять глаза на змеиное лицо собеседника. — Посмотри на меня, Драко, — шипит расщепленная душа в искаженном запретной магией теле. — Ты знаешь, что самое прекрасное в этой силе? — задается вопросом Лорд, поигрывая разбрасывающей с кончика искры палочкой в длинных пальцах. — Нет, мой Лорд, — покорно отвечаю я, заглядывая в красные глаза, как и велено. — Ты узнаешь, — смеется тот. — Но я все равно скажу, мой дорогой ученик. Возникает пауза. Я стараюсь сдержать дрожь: в тот день Лорд в первый и последний раз назвал меня своим учеником, я тогда полагал, что он выстраивает свой образ на основе Дамблдора, весь шестой курс учившего Поттера за закрытыми дверями своего кабинета. — Самое прекрасное в обладание этой силой то, что она не постижима обычным умом. Тут-то я и понимаю, что он хотел мне сказать тогда. Это же так просто: Лорд невероятным образом видел — ощущал? — во мне то же, что и в себе, и говорил и говорил со мной, ломая и без того сломанный разум. Тот, кто достиг величия в безумии, нашел себе преемника во мне, только он не учел мой всеобъемлющий пацифизм и совсем иное мировоззрение. — Мне нужно к врачу, — тихо прошу я, смотря на Гила, тот ободряюще улыбается. Я его ненавижу. — К магловскому, настолько срочно, насколько это возможно. К психиатру или психотерапевту, или еще к кому, мне без разницы.

***

Я выхожу из кабинета в светлый коридор со стоящими то там, то здесь кадками с цветами, Гарри нервно прохаживается между растениями, своим видом распугивая людей. Стоит мне закрыть за собой дверь, как он вскидывает голову и быстро подходит, протягивая руку к папке. Я отдаю. Вчера мы молча вернулись в аврорскую квартиру и сразу же легли спать. В одну постель. Сейчас же я стою напротив Гарри и жду приговора, у меня — расстройство, способное разрушить остатки магического мира, у него — приказ убить на месте. И сколько бы Поттер ни говорил, что он не герой, его необузданное стремление защищать и помогать играет против нас, во всяком случае, я на его месте сделал бы выбор в пользу общества, а не меня. Мое сознание пока спасает Магия, она поддерживает разум в относительной целостности, но как надолго ее хватит? Гарри пролистывает документы, от его лица в секунду отливает кровь, пугая меня, потому что я вдруг верю, что он действительно переживает за меня и вот сейчас, когда приговор написан и заверен печатью, Гарри готов потерять сознание от всего этого. Я молчу. Он поднимает глаза, уголок губ дергается, будто Поттер что-то хочет сказать, но он пересиливает себя, вкладывает в мои руки мой же приговор, разворачивается на каблуках и уходит. В непрекращающейся тишине я не слышу даже стука его каблуков о плитку. Он не оборачивается. Я остаюсь один. Живой. Но один.