Эфир

Я бы мог в десять тысяч слов описать этот дом, его роскошь, высоту витражных окон, монолит колон, на которые в степенной усталости опираются вековые-вчерашние своды, но смотря в безразличные провалы оконных глазниц, любуясь бесстрастным фасадом, за которым скрываются десятки никому не нужных залов и комнат, я могу описать мэнор только двумя словами — холодный и монументальный. Отвратительный, если уж совсем кратко, да простит меня отец за такие мысли. Я расстаюсь с остатками осколков, некогда бывших розовыми очками, наблюдая за растворяющейся за поворотом спиной Поттера в коридоре больницы. Мелкие колючие осколки легким движением руки падают к моим ногам. И на смертном одре я не признаюсь, что это были слезы. Я тоже ухожу, но наперекор бывшему врагу, четыре дня назад — почти другу, вчера — почти любовнику, разворачиваюсь на сто восемьдесят и стремительно удаляюсь через противоположный коридор. Сидя в машине под окнами больницы, я совсем не знаю куда ехать, за эти дни подрастеряв доверие ко всем, кто был рядом. Мне не кажутся стоящими вариантами ни трижды проклятая аврорская квартира, ни обманувшие — не знаю, насколько это определение верно по отношению к вывертам собственного сознания — меня Миона с Гилом, ни собственная квартира, все еще не похожая на место, куда хотелось бы вернуться. Поэтому я смотрю на резную высокую дверь и до смешного по-детски не могу решиться войти. Так неуверенно я чувствовал себя в последний раз курсе эдак на третьем, когда в первый и единственный раз за все годы учебы принес в зачетке оценку ниже, чем «превосходно». Я не представляю, что сказать при встрече, в моей голове вертится только нелепое: «Привет, мам, привет, пап, у меня, кажется, расщепление сознания, Поттер пошел сообщать в Аврорат (я в этом уверен), а это значит, что завтра меня выпьют дементоры. Да, кстати, как у вас дела?» Клянусь, более нелепую формулировку еще нужно поискать. Все еще малодушно надеясь на то, что родителей нет, и вернутся они только к вечеру, я захожу в дом. Эльф провожает меня в малую гостиную и доставляет на столик ещё одну чашку с чаем. Я не обращаю на это ровным счетом никакого внимания, совсем другие мысли мелькают в моей голове. — Вы знали все с самого начала, — с мрачным удовольствием понимаю я, кладя на столик перед отцом папку с приговором и полностью игнорируя при этом элементарный этикет.

Малыш, прошу тебя, прости, Мы не смогли найти К мечте дорогу, черт возьми. Прости, что толком не поняв, Мы привели тебя В забытый богом темный мир

Это же настолько все очевидно, черт их всех побери! Почему я не смог понять раньше? С самого начала все было на поверхности, просто нужно было зацепиться за нужные детали, но я, как и все остальные, совершенно слеп к очевидному и слишком сильно вникаю в ненужное. Мама хмурится, с неизменным достоинством леди древнего рода ставит на столик чашку с недопитым чаем и складывает руки на коленях, ожидая, когда папа уберет свои пергаменты и первым пролистает бумаги. Я тяжело опускаюсь в кресло напротив, откидываясь на спинку, и стараюсь расслабиться, потому что отца не подводит ни единая лицевая мышца — удивительный самоконтроль, мною совершенно непостижимый. Мама тоже читает, и, как я и думал, совсем не удивляется и не падает в обморок от краткого опуса на мой рассудок. — Прости, — шепчет мама одними губами, я с болью отмечаю чуть дрожащий в ее руках лист. — Что произошло? — спрашиваю я. Мне сейчас в разы хуже, чем им, давно знающим мою тайну и успешно скрывавшим ее от меня.

Малыш, прошу тебя, прости, Мы не смогли найти К мечте дорогу, черт возьми. Прости, что толком не поняв, Мы привели тебя В забытый богом темный мир

— Кому об этом известно? — отец поднимается с дивана и измеряющим расстояния шагом проходит от стены к стене. — Только Поттеру, и он уже ушел. Как аврор, давший клятву своей стране, он обязан сдать меня правительству, отец. Мама бесшумно вскрикивает, зажимая рот ладонью, отец смертельно бледнеет, продолжая движение. Ситуация патовая: по всем возможным законам меня ждет только смерть; наше государство — скандал, ключевой фигурой которого станет Мио; моих родителей — гонения, только за то, что у них родился я, а если станет известно о том, что они всё знали, то — суд и Азкабан; Поттера — не знаю, но вряд ли что-то хорошее. Происходящее должно будет коснуться всех, кто хоть немного со мной взаимодействовал. — Тебя необходимо вывезти из Англии, куда-то, где ты будешь в безопасности, — сообщает папа. — Я не буду в безопасности нигде, ты думаешь, что меня не найдут? — я горько усмехаюсь, чуть склоняюсь вперед. — Я не могу отличить галлюцинацию от реальности, не могу это контролировать, даже представить не могу, как Лорд мог сосуществовать с этим!

Да, вот и все, Вокруг лишь темный лес и стаи волков. Знай, это все, куда в итоге здесь приводят мечты.

Мама тянет ко мне свои бледные руки и усаживает на диван рядом с собой; ее тонкие пальчики гладят меня, несильно сжимают мои ладони в своих, от ее волос пахнет цветами, а шелковые юбки почти неслышно шуршат в тишине. — Послушай, дорогой, мы долго… мы многие годы изучали это, — Нарцисса замирает, подбирая слово, — явление, к сожалению… — К счастью, Цисси, — обрывает ее отец, будто — хотя почему «будто»? — этот разговор происходит между ними далеко не в первый раз. — К счастью, сын, ты не такой, как Лорд, — он уже хочет закончить на этом, но я смотрю упрямо, готовый до конца отстаивать свое право на знание. — Лорд сделал это с собой сам. Сам себя уничтожил и был за это наказан самой Магией, — папа садится в недавно занимаемое мной кресло. — Когда-то он вычитал, что расщепленный разум способен «управлять», — губы пренебрежительно кривятся, — свободной магией, тем самым делая своего носителя невероятно сильным. Лорд не мог разбить свой разум, но мог душу, что и сделал, рассчитывая на итог, близкий к желаемому. Он создавал крестражи не только чтобы жить вечно, эта цель была вторична, первоначально он рассчитывал на непобедимость через получение много больших магических способностей, чем у остальных магов. Он делал это постепенно и контролировал процесс, поэтому… и еще потому что он разрывал душу, Драко, а вот у тебя разбит разум… Поэтому-то Лорд смог обуздать эту силу, не полностью, конечно, но в достаточной мере, чтобы осознавать и держать в узде. Ты же являешься, грубо говоря, стихийным носителем, ваши первопричины противоположны, как свет и тень: для тебя — это болезнь, явление неконтролируемое, для него же — это цель и здоровый разум. — А если я тоже разобью душу? — Ты погибнешь. Как у Лорда целый разум поддерживал покалеченную душу, так же и у тебя — душа уравновешивает разум, — грустно отвечает отец. — То есть я безумец, и чтобы я ни делал, мой максимум — ремиссия, не более, — я смотрю на мамины руки, все еще находящиеся в моих, и признаю то, самое страшное, что только можно признать в себе: — Резюмируя: я не могу и не смогу это контролировать, всегда буду верить в происки своего сознания, всегда буду чертовым Эфиром, как пятое вещество, как чертов прямой эфир в магловском телевизоре, я буду непроизвольно менять реальность, когда часть моего сознания, подкрепленная магией, будет просачиваться в мир, и все, что в моей голове, станет достоянием этого мира. И я даже не замечу этого! — Если уж на то пошло, — усмехается отец, — на это вообще никто не обращает внимание. Мы с Цисси и сами заметили далеко не сразу. Поверь, никто не замечает, когда в вазе неожиданно стоят не те цветы, что в них поставили, а диваны меняются на кресла. Если бы не несколько глубоко травмировавших тебя событий, Магия и дальше смогла бы незаметно уравновешивать твое состояние. Но это началось еще в конце твоего первого курса… Мы заметили это в конце твоего первого курса, — чуть задумавшись поправляет он сам себя, — и решили, что ты тренируешься в заклинаниях и даже одобряли твои действия. Думаю, это начало так явно проявляться после того, как вас в наказание отправили на отработку в Запретный лес, — отец неприязненно кривит губы. — А после события накладывались друг на друга, и возрождение Лорда, как апофеоз, стал тем самым отправным моментом, после которого мы не могли уже ничего.

Мы шли за мечтой, Только что мы нашли в итоге? Да, вот и все, Вокруг лишь темный лес и стаи волков. Знай, это все, Куда в итоге здесь приводят мечты.

— Мы пытались, — тихо замечает мама. — Северус готовил для тебя зелья, Люциус учил окклюменции, мы старались тебя защитить так, как могли, при этом не разрушая твое детство… то, что от него осталось. Как, скажи, сынок, как мы могли рассказать тебе об этом? Как это было возможно… Мы поняли сразу, милый, как только она появилась на нашем пороге, что это — не та Гермиона Грейнджер, что… Мы не могли, понимаешь, не могли, — под конец мама срывается на шепот, а по ее щекам катятся слезы. Я видел ее плачущей только один раз за свою жизнь, и то тогда была война. Я обнимаю маму, уже простив ее с отцом за умалчивание, но все еще болея в душе из-за сокрытия от меня моих же тайн. Папа печально улыбается в ответ, я отвечаю, точно так же изгибая губы.

Малыш, я не смыкая глаз Твои сны стерегла Над каждым вдохом по ночам. Ты спишь, но монстр в темноте Приказ дал есть детей, А нам — оглохнуть и молчать.

— Мы увезем тебя из страны, возможно, магловские врачи смогут тебе помочь, у них есть опыт в работе с твоим диагнозом, — уверенно сообщает отец, его голос властный, а вот взгляд подводит — в нем неуверенность. — Но ни с моими способностями, — договариваю я. — Ты наш ребенок, Драко, сколько бы мы и война не учили тебя быть твердым и безжалостным — ты добрый и сочувствующий, ты лучший из известных нам людей, — шепчет мама, — чего бы нам это ни стоило, мы тебя спасем. — Так и будет, — обещает отец. По мэнору прокатывается волна магии — дом закрывается от внешнего мира, сейчас в него не сможет попасть никто. Крепость. Если Министерство попытается штурмовать мэнор, у них ничего не получится. — Тебе нужно отдохнуть, — уверяет мама. Подобострастно склоняющийся перед ней эльф протягивает фиал с успокоительным зальем для меня, я и не пытаюсь возражать.

Малыш, прости. Малыш, прости.

Усталость берет свое и тянет в кровать. Я благодарю родителей, извиняюсь за недавнюю грубость и поднимаюсь в свою комнату. Здесь все, как в далекие времена наивного детства: те же стены, те же книжки на полках, зачарованные фигурки драконов греются у камина, а в углу примостилась моя первая метла, с которой я так и не смог расстаться. Я улыбаюсь этим вещам и падаю на кровать, устало прикрывая глаза.

***

Вечером, осматривая комнату, я почти жду их появления, но из всех заглянуть ко мне сегодня решила только Гермиона — она примостилась на кресле у окна, с теплой грустью смотря на заснеженный сад. Я сажусь напротив и тоже поворачиваюсь к окну. Мне не нужны ее слова, чтобы понять эту невыразимую печаль, как и ей не нужны мои, она уже и так все знает, мертвые вообще знают все на свете. Возможно, она тоже — лишь мой бред, а может, эта сила притягивает их ко мне, как мотыльков на огонь, их тянут мои боль и вина. Я поворачиваюсь к ней, когда чувствую взгляд, немного стеклянный, потусторонний — она смотрит не на мое тело, а на душу, от этого хочется укрыться, живое существо не может выдержать такого. Гермиона смеется, запрокидывая голову — семнадцатилетняя девчонка, не пережившая последние часы войны, улыбается и медленно тает, пойманная отблеском закатного солнца. Миона опускается на только что опустевшее кресло. — Ты тоже ее видела? — Она это я. Она дала мне душу, — говорит мое безумие, не отвечая на заданный вопрос. — Я почти чувствую себя отцом. Она — душу, я — тело… — пытаюсь пошутить. Выходит плохо. — Так оно и есть. Тебе стоит перестать накручивать себя, ты все равно не можешь повлиять на это. — А ты? — Я не рискну сейчас вмешиваться в министерские дела и уж тем более препятствовать Поттеру или давить на Министра, это скорее ускорит процесс, чем замедлит. Ты впустишь Гила? Он уже весь извелся. — Не сейчас. — Он — твой громоотвод, может, все же стоит доверять проискам своей же магии? — улыбается подруга, как и Гермиона смотря на меня с грустью, только смерть в ее взгляде не вьет гнездо загробного покоя. — Не сейчас, Мио. — Твое право, — на удивление не спорит она. Я вглядываюсь в сад, девушка рядом совершенно бесшумно внимает темнеющему небу. Тишина медленно оплетает нас, Напряжение следит из-под кровати, и только эльф, объявляющий об ужине, совсем не заботится о делах душевных, упиваясь насущными. Мы спускаемся в столовую. Мама улыбается Мионе; она удивлена, но привычно не показывает своего отношения к проскользнувшему через защиту мэнора существу. Отец лишь усмехается и спрашивает у Мио о министерстве, будто ничего не происходит; они болтают о законах и акциях, в этом доме только моя подруга всегда с удовольствием вникает в дела отца. Вымученная дремота окутывает меня весь вечер, я разрешаю Гилу пройти в дом, и он легко проскальзывает в зал, когда я соглашаюсь с предложением Мионы познакомить его с родителями. Мама вежливо улыбается, отец хмуро кивает: им парень совсем не нравится, я не понимаю почему. Стоит ему опуститься рядом, как я расслабляюсь, окруженный с обеих сторон своими созданиями. И не замечаю, как мы перемещаемся на диван в гостиной, и мама с Мио снова болтают о моде, я прикрываю глаза, сонно склоняю голову к спинке дивана и отпускаю мысли, впервые за день чувствуя неподдельный покой. Я только сейчас замечаю наряженную ель и десятки украшений, развешанных заботливыми эльфами, запах корицы и кардамона, тихие нотки вездесущей гвоздики вьются вокруг меня, нашептывая обещания рождественского чуда. Мне остается только улыбаться, не сильно веря в их слова, мое чудо сейчас неизвестно где, не спасет, не поможет, не улыбнется хитро, сверкая зеленью глаз, и не исполнит вызнанного на днях рождественского желания. Да ну и пусть.