Эфир

И до самого заката тянется невероятный покой. За это время не происходит ровным счетом ничего, только Гарри у меня под боком иногда чуть ворочается во сне, беспокойно вздрагивает и немного хмурит брови, но довольно быстро успокаивается, снова расслабляясь. Я же отказываюсь от обеда, наслаждаясь украденными у звенящего ожидания часами тишины. В моих руках удобно лежит тяжелая книга, вокруг что-то шепчут пропитанные магией стены, а ровное сопение и греющее тепло лежащего рядом тела топят мысли в вязкой меланхолии. — О чем задумался? — хрипло со сна спрашивает Гарри, его еще туманный взгляд блуждает по моему лицу, а теплая ладонь ложится мне на бок, немного приподнимая мягкую шелковую рубашку и пробираясь к коже. А я действительно не читаю, только бездумно просматриваю страницу раз за разом. — Умирать страшно? — Не знаю, — спустя несколько долгих вдохов тишины. Гарри закрывает мою книгу и откидывает ее куда-то себе за спину. — Меня толкали на смерть, готовили к ней, для меня это не было ни карой ни откровением, только закономерный итог. Да и потом: воскрешающий камень показал мне родных, почти все они уже были там. И Герм тоже. — И где сейчас Дары? -отвлекаясь от болезненной темы интересуюсь я. Гарри подозрительно замолкает и пожимает плечами, но мое ожидание подталкивает его к ответу. — Ну, понимаешь… Я один сломал, — начинает он, а у меня дергается глаз, потому что, боже правый, Мерлин, Моргана и все призраки Хогвартса, это же одна из трех древнейших реликвий магического мира! — второй потерял, — продолжает, я же стараюсь дышать ровно, — а третий где-то дома под кроватью, кажется, в коробке пылится. Чего я собственно ожидал? Артефакты о которых знает, без преувеличения, весь магический мир в руках необразованного полукровки не могли быть в сохранности. Но несмотря на это я все еще ждал благоразумия которого у этого человека не было никогда. Да даже если сказки и легенды преувеличивают силу Даров, те все еще хранят — хранили — историю нашего народа. С другой же стороны, может Гарри и прав фанатики все равно бы продолжали охоту за древним сокровищем, теперь же безвозвратно утерянным. А тот Дар, что остался, вряд ли будет найден и верно опознан, зная о находчивости Поттера, в этом сомневаться не приходится. — Поттер, да если об этом хоть одна живая душа узнает, тебя под суд и к дементорам отправят, это же… Если отец будет спрашивать — не рассказывай, он за такое на Аваду не поскупится. — Это вещи, Драко, — отмахивается Гарри. — Всего лишь предметы. Да — древние, да — необычные, да — сильные. И что с того? Они не дают ни бессмертия, ни огромной силы, только боль, страх и стремление собрать все для получения того чего просто не существует, — подтверждая мои мысли, замечает он. — А о смерти… — «лучше всех знает Миона», — Нет, забудь, — он прижимает меня к себе, сдавливая в объятиях. — Мне портрет предка утром изящно намекнул, что то, что сотворила моя магия, — я насмешливо фыркаю на свои же слова, настолько нелепо те звучат, — более всего схоже с действием Даров. Или он имел в виду другое, а эта идея пришла уже мне… — Ты про «оживление» Мионы? — И не только, — вскидываю голову к потолку, без какого либо интереса оглядывая лепнину. — Знаешь, ко мне по ночам приходят они, после всего, что случилось в том мае я вижу их души иногда и по несколько раз на дню. Сначала мне они казались призраками, но это другое, неупокоенные привязаны к этому миру, а они приходят с той стороны. Вчера, — я замолкаю, вглядываясь в глаза Поттера, но в них ни капли неверия, только внимание и неподдельный интерес человека верящего в мои слова, несмотря на всю их странность. — Вчера приходила Гермиона, мы просто любовались закатом, она скучает по этому миру, а Мио говорит, что ее душа подарена Гермионой. Глупо звучит, наверное. — Я тоже их видел тем утром, решил, что еще сплю. Они действительно ни на что другое не похожи. Может твой предок и прав, в конце концов мне Смерть даровала еще один шанс тогда, в Запретном лесу, возможно и тебе тоже. Если это -дар, то он более всего похож на проклятье. Вслух я этого не произношу, но теперь мысленно ищу причину такой беспричинной жестокости. Разговор обрывается, и я не могу понять осталась ли в нем недосказанность, потому что вроде бы уже все сказано, но в то же время остается странный отголосок потерянных слов. Я пожимаю плечами, чуть сильнее кутаясь в тепло его объятий и прикрываю уставшие от нескольких часов чтения в полутемной комнате глаза. Мне не то чтобы страшно умирать или понимать насколько я близок к своему концу, мне больно от того что из-за меня под удар попадают и другие люди, наверное, более всего меня страшит именно возможность сохранить свою жизнь при этом пополнив список своих ночных гостей. Поэтому сейчас я совершенно точно снова ненавижу Поттера за его героическую натуру, за стремление помочь каждому страждущему, за необоснованное доверие к тому, кто по любой логике и букве закона опасен. И за это же я ему безмерно благодарен. Мне кажется, что и родители и даже — ха! — Миона все верят в меня намного меньше чем это нелепое подобие человека, сейчас довольно жмурящееся и щекотно дышащее мне в ключицы. — У тебя есть какой-то план или что-то еще? И что вообще ты собрался делать? — Все есть, не беспокойся, — уверенно отвечает Гарри и вжимается губами мне в кадык. — Ты восхитительный, знаешь? — вдруг заявляет он. А я не знаю. Честное слово, я совсем не знаю что на это ответить, и как можно так спокойно говорить столь странные вещи? Поэтому молчу, только плечами невольно пожимаю и, кажется, краснею, во всяком случае жар обжигает щеки, и я благодарю полутьму за возможность скрыть мою слабость. — Ты же сейчас думаешь о том, почему я помогаю тебе? — проницательно замечает Гарри, будто и не спрашивая, а констатируя факт. Я снова неопределенно пожимаю плечами, он смеется на это, вынуждая и по моему лицу расползтись улыбку. — Я просто хочу. Сам сначала не мог понять, а все оказалось так просто. Я так устал от министерских крыс, подковерный игр и всего остального… Я не согласен. Хочу что бы ты жил, ты — не зло во плоти, ты никому не навредил, не было ничего за что можно — или нужно, м? — тебя покарать. Я хочу справедливости, только ради нее я пошел в политику, — Гарри замолкает, чуть отодвигаясь; и заглядывает мне в глаза, немного виновато, безмерно доверчиво и совершенно серьезно говорит: — Ты мне нравишься. За эту неделю я понял, что ты мне нравишься, и я считаю, что этого вполне достаточно, чтобы побороться за твою жизнь, за счастье каждого из нас по отдельности и, возможно, совместно, и просто за то, чтобы в капкан «правосудия» не попал невиновный человек. — Я тоже пересмотрел свое отношение к тебе за эти дни. — Спасибо.

***

Мне бы хотелось растянуть наше время на чуть больший срок чем несколько часов его сна и еще четыре десятка минут расслабленного бодрствования в мягкой постели, но это же Гарри, он вообще не умеет быть тихим и спокойным в девяти случаях из десяти. Что ж и этот вечер тому, желаемому мной варианту, не соответствует, потому что стоит мне чуть повернуться, как Поттер встряхивается и встает. Он растирает лицо ладонями, потягивается, разминает еще расслабленные мышцы и идет в ванную, я же еще недолго лежу, но опустевшая половина кровати неприятно свободна, и я поднимаюсь следом. А до Рождества все еще остаются те же самые часы, что даны и мне на завершение дел в этом бренном мире. Чудовище, решившее, что мне было подарено достаточно личного пространства снова бродит по комнате, оно насмешливо скалится сверкая отблеском лампы в глубине отвратительных глаз и заходит мне за спину, склоняет зловонную пасть к моему лицу, случайно — или намеренно — скользит холодным носом по щеке и шепчет, шепчет. Напряжение обещает мне дементоров пирующих над моей душой, оно хрипло насмехается над смертью в день рождения и поныне почитаемого даже волшебниками Христа. Мне хочется огрызнуться в ответ, сказать что это — богохульство и… А, ну да, точно, эта тварь — часть моего воображения, если такое вообще возможно придумать. Что-то внутри упрямо повторяет, что я в здравом уме, это что-то рассуждает довольно складно, но окружающая реальность — настоящая реальность — утверждает обратное. Раздражает, я дергаю плечом и все-таки заканчиваю застегивать новую рубашку, более не реагируя на тварь, вдруг ей надоест и она исчезнет, чушь, конечно, — пока пучок напряжения в моей груди не исчезнет, Напряжение не уйдет, — это я знаю наверняка. Когда Гарри бодрый, начисто выбритый и с еще немного влажными после душа волосами подходит ко мне и чуть склоняет голову, я стараюсь подбадривающие улыбнуться, но то ли у меня давно не было практики актерского мастерства, что ни есть правда, то ли просто сил не хватает на то, чтобы его убедить, то ли в Поттере взыграл профессионализм, но обмануть его у меня не выходит. Улыбка стекает, так и не тронув глаз, а Гарри вдруг становится таким серьезным, внимательным и твердым, что у меня прискорбно быстро пропадает желание бороться. Да и смысл? Но и рассыпаться сейчас перед мужчиной в своих страхах и тревогах мне нельзя, у Гарри на ближайшее время и так забот достаточно, не хватало ему еще и моих: скалящих зубы из темноты, заправляющих за ухо прядь буйных каштановых кудрей и постоянно мягко улыбающихся так похожими на поттеровские губами. Нет, избавь нас обоих, Поттер, от этой участи, иди и развлекай свою компанию, полагаю, они уже тебя заждались, а меня оставь в покое. Гарри внимательно вглядывается в меня, но я не преклонен, и он уходит, потому что действительно нужно много сделать. Пожалуйста, пожалуйста, останься со мной. Мне так страшно. Ты просто не представляешь на сколько сильно меня пугает осознание, — оно накатывает волнами. Одна, вторая, третья. Следующая. Так, что я не успеваю выбраться из-под предыдущей, когда на голову уже опускается новая, мне хочется вырваться из этой ловушки, мне было бы достаточно и одного глотка чистого воздуха, но я не успеваю, — только в перерывах захлебываюсь горько-соленой влагой вперемешку с безнадежно малой долей кислорода. Честное слово, я не знаю, что происходит и как все это переварить. Как действовать? Куда идти? Что деть? Мысли разжиженные эмоциями расплываются по черепной коробке и тяжело падают в желудок, где заворачиваются комом панического непонимания, переходящего в неконтролируемую дрожь. Я опускаю руки вдоль тела и разворачиваюсь вполоборота к зеркалу, наверное, впервые за много лет действительно внимательно изучая отражающегося в его поверхности мужчину. Этот человек, застывший с той стороны рефлекторного стекла, выглядит уставшим и потерянным, его плечи опущены, а спина сгорбленна от невидимой, но осознаваемой ноши, тонкое жилистое тело с налетом красиво очерченных мышц кажется болезненно худым, щеки впали, кожа стала отливать серостью, а ухоженные волосы, всегда лежащие в художественном беспорядке, растрепанны и слегка пушатся. В его глаза заглядывать я не решаюсь. Я криво улыбаюсь незнакомцу с той стороны, он печально приподнимает уголки губ в ответ, и мы стоим и изучаем разделяющее нас стекло, такое тонкое, такое крепкое, такое опасное и не позволяющее прикоснуться или поговорить. Того человека тоже трясет, и он раз за разом сжимает кулаки, а после намеренно медленно расслабляет руки. Это, конечно, не помогает. Страх, только-только чуть поутихший, разгорается с новой силой, мне хочется забиться в угол и меланхолично до конца своих дней взирать на мир от туда, как горгулья столетиями внимающая миру с высоты своей каменной немощи, я хочу быть в полутемном пустом помещении, медленно покрываться пылью и чтобы никто и никогда от сих и впредь не посмел нарушить мой покой. Я давно уже заметил, что от случая к случаю на меня нападает это мрачное состояние небытия, когда тяжело встать утром и еще сложнее сесть за работу, куда-то поехать, с кем-то поговорить, даже чертову чашку из-под кофе отлевитировать до кухни сложно. Но я всегда упорно поднимал себя в такие дни, или меня поднимала Миона, обязательно раздраженно вещавшая о том какой я лентяй и неблагодарная скотина. Ни в один из тех раз я не чувствовал себя так. Мне еще ни разу не доводилось быть в западне такого рода, когда ни одно из моих действий, как и попытка бездействия, не возымеют положительный эффект. Я брежу на яву своими страхами и не вижу ничего впереди. Ничего кроме смерти. По зеркалу бежит мелкая рябь трещин, я жадно впиваюсь в них взглядом, навязчивая идея, нашептанная кем-то извне пожирает меня, как голодная бешеная псина. Я разворачиваюсь, резко выдыхаю и делаю несколько шагов по направлению к двери, но не могу сбежать, останавливаясь; разворачиваюсь, еще раз. И еще. Мои легкие горят от недостатка кислорода, в глазах темнеет, рядом с дробным звоном осыпаются зеркальные осколки. Мне приходится пару раз повернуться вокруг собственной оси, чтобы осознать себя в пространстве и распознать собственную комнату, а потом в три больших шага подойти и заглянуть расколотое зазеркалье. Оно манит, и я падаю перед ним на колени, не чувствуя боли, сгребаю осколки руками, а потом вскакиваю и отхожу к двери, прижимаясь к ней лопатками. По моим ладоням течет кровь. Кровь капает на ковер и напольный мрамор, я останавливаюсь посреди коридора и приседаю на корточки; повинуясь нелепому побуждению, втираю несколько собравшихся на кончиках пальцев капель в стык плит, делая его темным, темнее чем размазанная ладонью рядом кровь. И иду дальше. Что я знаю точно — мне не стоило выгонять Гарри. Сейчас же нужно найти его снова и не попасться матери на глаза, она и так переживает, не хочу еще больше пугать ее своим срывом. Вызванный домовик указывает нужную комнату и нервно вцепляется в свои уши — ему нужно убрать весь устроенный мной бардак по моему же приказу, но я ранен и существо не знает нужно ли пренебречь моими словами и оказать в начале помощь или сразу браться за выполнение указаний. Какая трагедия для несчастного эльфа. Я отмахиваюсь от существа, настрого запрещаю ему говорить об этом и ухожу прочь, напоследок взмахнув рукой, несколько обрызгов остаются на белоснежном с тонкой серебряной вышивкой гобелене. И устремляюсь в гостевую часть дома. — Драко? — Гарри отрывается от вороха бумаг, но стоит ему заметить мое состояние, как он поднимается и осматривает меня при этом быстро и осторожно ощупывая. — Пошли. Его руки удерживают меня, доводя до ванной, где Гарри сажает меня на банкетку и, намочив полотенце, осторожно прикладывает его к моим ладоням. Я молчу, все еще стараясь сдерживать дрожь. Конечно, безуспешно. — Все хорошо? — раздается из-за двери, я стараюсь узнать голос, но не выходит. — Да, мы скоро подойдем, продолжайте сами, — отзывается Поттер и накладывает на комнату заглушающие чары, вдруг вспомнив, что он маг и в общем-то и мои раны можно было очистить взмахом палочки, за одно парой примитивных заклинаний дезинфицировать и залечить. Или бадьяном, стоящим на случай неприятностей в каждой жилой комнате. Гарри осторожно разворачивает мои руки к себе, ладонями вверх, внимательно осматривает их, несколько кусочков стекла заметно поблескивают на свету. Тонкие нити магии омывают мою кожу, осколки мелкой крошкой падают на пол, а бадьян с колким зудом пропитывает порезы быстро убирая их, будто и не было. — Посмотри на меня, — просит Гарри, я качаю головой, все еще продолжая изучать руки, мои в его. — Пожалуйста, Драко, посмотри на меня. Я поднимаю глаза, с трудом сосредотачивая внимание на зеленой глубине, обрамленной длинными черными ресницами. В его взгляде что-то такое же испуганное, как и в моем, но там еще и успокаивающая уверенность. — Послушай, у меня… У нас есть план, хороший план, — теплые пальцы, осторожно сжимают мои, начиная поглаживать. — Я знаю, что по-хорошему стоило сразу все рассказать, но я не хотел и не хочу. Ты и так на пределе, если я буду сейчас тебе все расписывать — ты сорвешься, — он замолкает, прижимая только что залеченную ладонь к своей щеке. — Это из-за меня, — я говорю настолько тихо, что и сам себя не слышу. — Нет, это не правда, — отвечает Гарри, а я удивляюсь тому, как он понял мои слова, как услышал то, что я не должен был говорить вслух. — Это из-за незнания и предрассудков, не из-за тебя. Ты — чудо, мне хочется быть с тобой, я сам хочу тебя защитить. Это из-за меня. Они, — он указывает пальцем на дверь, — здесь из-за меня. Они здесь благодаря тебе. Я отворачиваюсь, остервенело качая головой, но Гарри настойчиво разворачивает меня обратно, он прижимается ближе, садится между моих разведенных ног и чуть закидывает голову, чтобы продолжать смотреть на меня. — Ты видишь меня? Я тебе не лгу. Не обвиняй себя во всех смертных грехах. Если тебе непонятно, давай так, — Гарри немного отклоняется назад и хитро улыбается, мои руки все еще крепко сжаты в его пальцах. — Драко Люциус Малфой, я официально предлагаю тебе помолвку. Ты станешь моим женихом? — Серьезно, Поттер? В туалете? — через несколько напряженных минут спрашиваю я. Гарри только пожимает плечами и ждет. — Это отвратительно, тебе предстоит еще разговор с моими родителями, но… Блядь, не верю, что говорю это: хорошо, я согласен. Поттер улыбается, приподнимается, быстро целует меня в губы и опускается обратно на пол, снимает со своего запястья один из браслетов, быстро колдует над ним, превращая в кольцо, которое идеально садится мне на палец. — Это еще хуже, чем место для предложения. — И я тоже рад, дорогой.