Эфир

Ночь клубится по полу, собирается на стенах, покрывает собой белизну потолка, оттягивает в сторону двери наши с Гарри тени. Мы стоим завернутые в магический кокон согревающих чар и курим в открытое настежь окно, а восторженные своей такой недолговременной жизнью снежинки стремятся просочиться в комнату, сразу осыпаясь к нам под ноги влагой. И в этом монохромно-темном мире комнаты дымные нити кажутся паучьим серебром, собранным в неведомый рисунок, тот повисает вокруг нас, тянется ближе и тает, как и узорные кристаллики зимнего чуда. — Я не люблю тебя, — со странным обещанием в голосе замечает Гарри, смотря в ночь. — А я тебя, — в том же тоне отзываюсь я. У меня и не могло быть подозрений о чем-то, это как… Как утверждать, что Земля плоская — нелепо. Но не взирая на все остальное мне комфортно рядом с ним, совсем не сложным кажется говорить или молчать, спать в одной постели, злиться и прощать, менять свое мнение об этом человеке, таком же странном и разбито, забытом в старой квартире и задвинутом подальше, до лучших времен. — Хочу зайти завтра к себе, там кое что осталось, — сообщаю я, хотя и сам Мерлин не знает зачем мне так нужны осколки той злополучной вазы. Или может они все так же болезненно-явно кажутся мне моим же сердцем? Таким же моим, как и его. — Это необходимо? — Да. Он кивает, зажигает огонь в камине, от которого начинает веять теплом, и разливает по чашкам чай, пахнущий жасмином и чем-то забытым и тайным, а я смотрю на Гарри и думаю, что пойди время в спять и будь тот вопрос снова озвучен, я бы опять ответил «согласен». Миона проскальзывает в комнату совсем неслышно, достает из ополовиненной пачки сигарету, я помогаю ей прикурить и накладываю на девушку согревающие чары, а после возвращаюсь к прерванному ее появлением созерцанию. — Уже почти утро, — спустя долгие минуты замечает Мио, — а вы не выглядите отдохнувшими. Гарри на это поводит плечами, он мог бы раскрыть Мионе причину нашего бодрствования, но она и так ее знает, чувствуя меня, я это вижу в ее движениях и знаю из брошенных в тишину слов. И Гарри не отвечает на не заданный вопрос, не говорит о случившемся вечером, о том, как после того как я немного пришел в себя, он отвел меня обратно в мою комнату и не отошел после не на минуту, не разу не упомянул о случившемся, за что я ему крайне признателен. Сейчас мне хочется только этой усталой тишины и ненавязчивого присутствия, возможно потом мы обсудим это, но сейчас мне просто страшно быть одному, осознавать и ждать, что от меня отвернутся, не примут, что даже эта секунда покоя — лишь обрывок покалеченного моим разумом мира. Уизли, никогда на моей памяти не отличавшийся тактичностью, в этот раз неожиданно проявляет ее, обозначая свое присутствие парой тихих постукиваний в дверь, но входит так и не дождавшись разрешения, он выглядит уставшим и потрепанным, и так забавно мнется у порога, не решаясь войти, что я невольно начинаю улыбаться. Но Рональд, застывший в нерешительности и все еще сжимающий в руке какие-то бумаги не смотрит не на меня, не на Гарри, полностью сосредоточившись на Мионе, его голубые глаза бегают по ее фигуре, цепко отмечая каждую деталь, рот то открывается, когда он хочет что-то сказать, то смыкается в тонкую линию, когда тот все-таки не решается. И мне его действительно искренне жаль. Сейчас, смотря на него такого — взрослого, но все равно похожего на того ребенка из прошлого, все еще влюбленного, уже не в человека, но все еще в ее образ, мне до страшного четко вспоминается такой же взгляд крестного, когда он не видя Гарри смотрел на его глаза. — Нам стоит поговорить, — спокойно сообщает оживший образ ныне приходящей лишь с тенями девушки. Она смотрит на Рона выжидающе, и он кивает послушным болванчиком на ее слова, а потом передает Поттеру те записи, что принес и выходит вслед за выскользнувшей в коридор Мионой. А мы садимся на диван и пьем чай с приторным запахом жасмина, так удачно перебивающим терпкий аромат гвоздики, что все чаще мерещится мне. По темному саду плечом к плечу бредут две фигуры, они медленно проходят вдоль обращенных в сугробы клумб и огибают фонтан, снежинки кружатся вокруг них и стараются спрятать череду следов, что так неправильно и явно отслеживает каждый шаг идущих. Одна из фигур эмоционально взмахивает руками, другая, маленькая и легкая, только иногда вскидывает голову, подставляя лицо снежинкам, а когда мы с Гарри уже почти их не видим, та, вторая, останавливается и обнимает первую, и даже с такого расстояния это действие кажется прощанием и прощением, тем самым, что необходимо, чтобы расправить плечи и больше не оглядываться на прошлое.

***

А перед завтраком ко мне подходит Рональд, высокий и широкоплечий, он немного горбится и неловко переминается с ноги на ногу, я усмехаюсь уголком губ, но так, чтобы Уизли этого не увидел. Его потуги забавны, и, наверное, именно поэтому, — а не из-за Гарри продолжающего стоять за моей спиной, — я остаюсь на месте. — Спасибо, — на выдохе говорит Рон и протягивает мне руку. — За Мио, — добавляет совсем тихо, не смотря мне в глаза. — Не благодари, — отмахиваюсь я, но Гарри «незаметно» тычет локтем мне в бок. — Разговор с тобой — только ее решение, я здесь ни при чем. Но знаешь: «пожалуйста и обращайся», — на этом я не удерживаюсь и все же улыбаюсь, — за неё. Рука все так же остается протянутой, большая и мозолистая, с россыпью мелких веснушек и тонких белесых шрамов, с заусенцами, местами неаккуратно содранными, и сероватым оттенком ногтей. Я осматриваю еще раз ее владельца и обвожу взглядом комнату, кроме нас троих в ней никого. Ладонь у Рона оказывается теплой, почти горячей, и немного влажной, она крепко сжимает мою на пару секунд, а потом отпускает и быстро прячется в карман. — Это — примирение века, — шепчет за моей спиной Поттер, тем самым разбивая атмосферу сакральности, что мгновением назад казалась нерушимой.

***

Мама нежно держит меня за предплечье, ее глаза кажутся уставшими и заплаканными, под ними залегли глубокие темные пятна горя, что не скрыть ни магией, ни макияжем. Я ее в чем-то даже понимаю, и от того мне гораздо более тошно, чем от простого осознания: не сон, не бред, значит — реальность. И снова хочется ниже опустить голову, покаяться во всех смертных грехах, и обещать, обещать… А папа поодаль делает вид, что не замечает всего этого, его лицо, постаревшее за последние дни на годы вперед, привычно расслабленно, но вот руки: никогда до сего дня я не видел и не предполагал, что руки этого мужчины могут дрожать так, что он за завтраком пожелает отказаться от чая, лишь только чашка, только поднятая, звякнет о дно блюдца. Гарри, видя старания, — ха, страдания! — моих родителей хочет отвести меня к себе, лишь стоит всем встать из-за стола, но мама непреклонна, а я настолько устал и подавлен, что не могу сопротивляться. Как марионетка на своих ниточках, к утру я превратился в безвольную игрушку, и не одного шрама, ни одного осколка от ночного срыва на полу, только отсутствие зеркала на положенном ему месте напоминает о произошедшем. А в зимнем саду цветут розы, и пахнет сладко и влажно, я глубоко вдыхаю, вспоминая как в детстве прятался здесь от скучных уроков с нанятыми родителями учителями, от званных ужинов и балов, как шлепал голыми пятками по выложенному разноцветным мозаичным стеклом дну фонтана, а вода почти доставала до закатанных немногим выше колен брюк. Помню, я мог часами плескаться в прохладной воде, гоняясь за сверкающими рыбками, родители ругались, потому что, Драко, у нас для этого есть бассейн! Но кому нужен бассейн, если есть такое чудесное место? Вот и мне тот был совсем не нужен. После, конечно, тот фонтан был разрушен, узор на дне был покорежен магией, а по прошествии времени и вовсе был уничтожен элементарным отсутствием должного ухода, сейчас на том месте находится совсем новый и совсем другой искусственный водоем, сделанный под имитацию настоящего пруда и от этого кажущийся мне до невозможного уродливым. — Все хорошо? — спрашивает мама, нежно гладя мое плечо, и улыбается, так неправильно, словно бы не может заставить сложиться нужным эмоциям на своем лице. — Вполне, — отвечаю я, отчего-то проверяя наличие нелепого кольца на безымянном пальце. — Ты же знаешь, что мы с папой всегда на твоей стороне? — как-то неуверенно спрашивает она. — Что бы ни случилось, милый, мы поможем — просто знай это, — а теплые ладони сжимают мои прохладные. — Конечно. Мне так отчаянно хочется верить, но внутри болезненно скребется сомнение, снаружи зловонно дышит в шею Напряжение. Мне так отчаянно хочется верить, но каждый маг, что вырос и был воспитан в этом мире знает: таким как я уготована только — смерть, только — забытье, только — отвращение. Только — не уверенность. Поэтому мое «конечно» горчит ложью, а мамины глаза отливают печалью, и в эту секунду я себя ненавижу — хотя не уверен, что больше вообще возможно — за то, что я вот такой: неправильный. Это чувство… Я перекатываю его на языке вместе с вязкой слюной, пробую оттенки вкуса и все пытаюсь и пытаюсь понять, что же это такое, но нужное определение безнадежно ускользает. Цветы в горшках тонкой работы какого-то мастера раздражающе-яркие, их широкие всех вариаций зеленого листья тянутся к свету, мягкие узлы бутонов и сочные головы цветов высятся над ними яркими пятнами. Я обхожу сад, но смотрю не на все это внутреннее великолепие, а на внешний холод и умиротворяющий покой, стараюсь подальше уйти от чужих глаз, но давящее внимание следует по пятам. Мне все понятно — родители боятся, их следящие взгляды закономерны, и это паническое внимание тоже, хотя это и не значит, что я не испытываю раздражения в ответ. Они будто ждут подвоха, мне кажется, что недоверие повисает в воздухе и давит мне на плечи, а я только и жду момента чтобы их ожидания оправдать. Пусть это и не так. Точно. То чувство, название которого я все никак не мог вспомнить, — стыд. Я замираю на половине шага и вскидываю голову к потолку. Серьезно, и как я только мог забыть? Как и все, Драко. Миона подходит ко мне в плотную и упирается лбом в плечо, ее тоже вымотало происходящее, но в отличие от меня, она держится отлично. — Мне кажется, что они нас боятся. Не твои родители, но компания Поттера уж точно, — сообщает подруга. — Что, и Уизли? — Нет, у этих двоих, — она имитирует движением пальцев молнию, — всегда было не все в порядке с чувством самосохранения, — замечает Мио, а мне хочется выплюнуть в ответ что-нибудь саркастичное или грубое, на подобие: «А ты откуда знаешь?», но девушка насмешливо вскидывает бровь, и я молчу. — А вот остальные… Полагаю, да, они за нами следят. — И что им это даст? — меланхолично размышляю я, нежно водя пальцами по буйным кудрям подруги. — Пусть следят — мне от этого не холодно, не жарко. А тебе и подавно.

***

Мне улыбаются тысячи лиц и тысячи глаз жадно следят за каждым движением — это пугает, пугает четкость мироздания, пугает преследующее Напряжение, пугает непонимание того, как я могу быть безумным, если вижу все совершенно четко, если слышу все достаточно ясно и если осознаю реальность в полной мере? Может, я просто замечаю больше других, ведь и Мио и Гил существуют и при этом достаточно автономно, ведь… — Не смей думать об этом, — требует Мио, пока я рассуждал, вгрызаясь в собственное подсознание, и все силился уличить себя в ошибочности рассуждений и ни находил ни одного обоснования в пользу безумия, она успела незаметно очутиться рядом и сейчас возвышается, чуть склоняясь надо мной. — Почему? Вдох, что срывается с ее губ оставляет теплый след с легким запахом клубники и печенья на моем лице. — Послушай, — она присаживается рядом на корточки и ловит мой взгляд своим. — Послушай, дорогой, ты действительно на нервах, ты только-только начинаешь осознавать, ты ищешь оправдания и защищаешь свой рассудок, как только можешь, но сколько бы ты не насиловал себя, в таком состоянии итог — срыв. Тишина замирает ненадолго, позволяет мне обдумать сказанное и снова поверить Мио. — Послушай, — ее ладони ложатся на мои колени, где-то поодаль родители спорят о чем-то важном, мы их не слушаем, — ты не справишься один. Не сейчас. И я тебе в этот раз не помощник. Но я всегда буду твоей поддержкой и твоим тылом. Хорошо? — Хорошо, — эхом отзываюсь я на шепот не человека, не счастья, не… Не всего остального, чем или кем могла бы она стать — будь по-настоящему жива, и это — это ее состояние привязанности, безграничного стремления защитить и оберегать, все это — моя вина.

***

Все куда-то спешат, шумят и только мое безумие в трех лицах неизменно бродит поблизости, двое из них обещают скорого успокоения, окончания безумной гонки в центре которой я оказался, последнее же насмешливо косит на меня глазом и кривит уродливую морду. Около меня останавливается мама, она уверяет в стотысячный раз, что ничего плохого не случится и в стотысячный раз спрашивает все ли со мной хорошо. Да, конечно, я просто побуду здесь еще немного. Она кивает и спешит к отцу, я разжимаю мелко подрагивающие пальцы, вновь открываю книгу и достаю блокнот для заметок. Ко мне подходит папа, он предлагает мне одну из своих любимых сигарилл, я не отказываюсь и снова слышу вопрос о моем душевном равновесии, вернее — о его отсутствии. И повторяю то же, что и раньше. Да, нормально, пап, просто задумался. Отец кивает и выдыхает дым через нос, от чего сильно напоминает мне дракона. Приходит Уизли, доверительно заглядывает в глаза, замирает на секунды, видя Мио, и повторяет порядочно-вежливое, все ли в порядке. Да, да, Рон, сижу вот — читаю, никак не могу осилить третью главу, потому что все всё идут и идут, все в порядке, Рон, честно. И пока он продолжает стоять там, около мандаринового дерева, я продолжаю вести запись в блокнот, более на Уизли не реагируя. Потом появляется Гарри, в помятой, перемазанной чем-то маслянистым футболке, дико торчащими во все стороны волосами и очевидной щетиной, он вскидывает руки к потолку и беззвучно произносит что-то нецензурное, после чего оглядывает меня. Все хорошо. Я отвечаю уже на автомате, за несколько часов в этом саду ко мне не наведался разве что ленивый, но и он сейчас передо мной. — Не то чтобы я тебе поверил, — отмахивается Гарри и заглядывает к мою книгу. — Ну и каракули. — Это — вязь, тип письма. Чего хотел? — я так устал, что грубость мне кажется вполне обоснованной, во всяком случае, такие рассуждения успокаивают. — Свалить подальше и немного передохнуть, так что я посижу немного с тобой, пока там без меня могут обойтись, — и он действительно просто садится рядом, закидывает ноги на плетеный столик, который неприятно скрипит от столь вопиющей наглости, но жестокое обращение выдерживает. Гарри просто садится, просто прикрывает глаза, просто молчит. Так необходимо становится тишиной, в гуле ненужных слов и навязчивого внимания. В повторяющемся на все лады: «Все в порядке?», в котором слышится: «Что не так?», эта тишина обжигающая и ледяная одновременно. Благодатная тишина и снаружи, и внутри. — Напряжение тебя боится. — И правильно делает.