Эфир

Длящееся безмолвие успокаивает, но Гарри встает, улыбается и тянет меня за собой, тишина тянется следом, она вязкая немного сладковатая, буддто воздух превратился в желе и не хочет отпускать. Мы накидываем теплые полумантии, не особо явно отличающиеся от магловской одежды, и выходим за порог, все еще не произнося ни слова, мне снова кажется, что Гарри вот-вот сделает тот самый выбор не в мою пользу. Мы аппарируем. Я непроизвольно жмурюсь, но когда открываю глаза, мы стоим в каком-то проулке, в стороне между двумя зданиями высится мой дом. — Зачем? — удивляюсь я, потому что голова отказывает мне в помощи. — Ты же сам хотел, м? Завтра уже будет не до этого, так что нужно успеть сейчас, — Гарри достает из кармана помятую пачку и закуривает, снова. — Будешь? — спрашивает он, я отказываюсь и сую руки в карманы, от переизбытка никотина мне скоро станет дурно. — Тогда пошли, холодно же. Мы доходим до подъезда, огибая грязые лужи, с которыми несчастные комунальщики уже не справляются, оно и понятно, погода в этом году гадко-изменчивая: то красиво посыпает город белыми хлопьями снега, то растекается серой сыростью по всем чуть заметным ямам. В доме тепло, лифт весело звякает, открывая перед нами свои двери, а на моем этаже искуственным женским голосом сообщает, что мы на месте. Я замираю не на долго, ища по карманам связку с ключами, и почти ее роняю, доставая, но все равно открываю дверь, окунаясь в полумрак помещения, там пусто и холодно. Из приоткрытого окна веет зимой. На тумбочке стоит то единственное, что по неведомой причине кажется мне действительно важным — коробка, небольшая, кавадратная, кажется, мне в ней не особо давно кто-то из клиентов присылал дорогую безделушку «в знак вечной благодарности», сейчас же в ней лежит то, что осталось от моего сердца, до горечи царапая острыми краями раздробленный разум. Когда я беру в руки безценный груз — становится спокойней, дыхание варавнивается, а колющее чувство тревоги прекращает нещадно давить на внутренности и вылизывать изнутри ядовитым языком ребра. — Это все? — тихо, почти бесшумно, спрашивает все еще стоящий в дверном проеме Гарри. — Да, — также, почти безмолвно, отвечаю я, обхватывая обеими руками звякающий осколками картонный куб. — Мы можем идти? Киваю, но с места не двигаюсь, окидываю взглядом квартиру, но в ней все так же пусто, как и минутой ранее, чуть не забытое сердце, прижатое к груди, греет душу, и, возможно именно поэтому, я без сожаления выхожу в тамбур и захлопываю дверь, не расчитывая более сюда возвращаться. Неизвестно откуда занающий, что стоит промолчать, Гарри вызывает лифт, и мы идем обратным маршрутом, потому что я не хочу аппарировать из этого дома, мне кажется, что тогда часть его потянет за нами, и после от нее будет сложно избавиться. Гарри соглашается, признавая мою правоту.

***

На пороге мы замираем, и на долгие сотни миллионов снежинок вокруг нас окружает белизна, она хрустит под сапогом и остается отпечатками от них же, когда мы поворачиваем к саду. Аллея из вечно зеленых преземистых деревцев стремится вперед и разбегается в стороны тропинок, широкие ветки увенчаны зимним хрусталем, в бессолнечный день ловко ловящем свет от сотен магических фанариков плавающих по округе. Я прижимаю ближе к груди свое сердце, и стараюсь не отморозить пальцы, Гарри сначала предлагавший разные варианты избавления от коробки, хотя бы до тех пор пока не вернемся в дом, молча идет рядом, засунув руки в глубокие карманы и чуть прикрывает глаза, вглядываясь в небо. — Представь, что этого всего не было, чтобы ты делал? — спрашивает Гарри, крутя в пальцах не успевший от него летель фанарик. — Пил бы чай на своей теплой кухне, жевал принесенные Мионой пирожные, ругался с Маркусом, может сел бы за работу, — я замолкаю не на долго, вспоминая остались ли у меня незаконченные проекты, выходит, что — да, но всего парочка, и оба я успею сдать в срок даже если вернусь к ним только к концу января. А потом я силюсь представить свою кухню, уже вскипающий чайник, что-то болтающий в комнате телевизор, книги и записи неровными стопками возвышающиеся на подоконнике, потому что я все обещаю, но все равно никак не возюмусь их наконец разобрать… И не могу всего этого представить. Тот мир кажется мне до невозможности далеким и слишком нормальным — ненастоящим, в нем нет этого снега, холодного ветра, идущего рядом Гарри. В нем нет жизни. — А знаешь, не могу, — улыбаюсь, и сунув под мышку звучно звякнувшую коробку, перехватываю светящийся шарик из пальцев мужчины, — не хочу представлять, что бы было. — А по мне там была бы такая же жизнь, только совсем другая, не наша с тобой. — Не наша, — эхом отзываюсь я, перекидывая фанарик обратно в его руки.

***

Мама знает. Она точно знает, в каком виде я вломился к Гарри в комнату, о том, что он сделал мне предложение. О том, что я согласился — она, безусловно так же осведомлена. Зачем ты им рассказал? Гарри только пожимает плечами в ответ на мое злобное шипение, он не станет объяснять мне совершенно очевидные вещи, вроде того, что это и так не осталось бы секретом, ни Поттер, так перепуганный мною домовик обязательно выдал бы всё моим родитетям, тем более, что на полу в том коридоре нет мраморных плит — это я осознал только сегодня — а значит я никак не мог испачкать выбеленные стыки своей кровью, не мог, потому что везде в доме постелено гребанное дерево. Я проверил. Под пристальным взглядом идущего рядом отца, я обошел все коридоры, но дерево сменялось лишь прикрывающим его местами ковром. Папа тогда мне ничего не сказал, только проводил до ныне мною занимаемого поста в зимнем саду и ушел к скучающей Мионе, у которой я пообещал себе спросить о чем они говорили, хотя вряд ли я доживу до этого вопроса. — Доживешь, — обещает невесть откуда возникший Гилберт, у него в руках довольно простенькая книжица в тонком переплете, из тех которые читаются для галочки, а не глубинного смысла. — Освоился? — спрашиваю я, не вовремя понимая бессмысленность вопроса. — Вполне, — легко отзывается он, присев рядом. — В Хогвартсе мне больше понравилось. — А разве ты там был? — почти насмешливо интересуюсь. — Был. Был. Я вспоминаю те дни второго курса, когда меня обходили стороной — не знаю как выносил это Гарри, полагаю, он просто был менее социально адаптирован чем я, да и проще переносил одиночество и неприязнь, — в то время я боялся выйти из гостиной один и только бесполезные во всем кроме сопровождения Крэбб и Гойл скрашивали мое одиночество. Все бы так и было, но был еще и этот старшекурсник — высокий вечно улыбающийся брюнет, который от чего-то иногда мне помогал, но сколько бы я о нем не наводил справок так и не смог узнать кто это был. А был это — Гилберт, тогда еще «безымянный призрак», приходящий и уходящий вне любых принципов логики и здравого смысла. Гилберт чуть щурится вглядываясь в стеклянный потолок, его темные волосы, сейчас распущенный, растекаются по плечам, в них еще резко выделяется след от недавно снятой резинки. Красивый и правильный, честный и вежливый, такой умиротворяющий и болезненно ненастоящий, он поудобней устраивается в кресле и открывает свой нелепый детективный роман на пару сотен страниц собранных из первой тысячи слов , его не волнует ни мой пристальный взгляд, ни шипящее из-под всех теней разом Напряжение.

***

День раздробленный на мелкие кусочки красиво-бесполезно складывающиеся в мозаику бесконечного ожидания не кажется подходящим к концу и после ужина, когда в отдаленном от не знающего ночи города меноре зажигается еще больще магических фанариков и гирлянд. В следующую ночь стукнет Рождество, еще недавно мы с Мио планировали завтра включить комедию и всю ночь жевать сладости запивая их шампанским прямо из бутылки, а потом заснуть под утро на том же самом диване на котором бы и сидели, а на утро проснулись бы с затекшими шеями и сушняком, сварили бы кофе, достали остатки пирожных и долго завтракали полусонно разглядывая плитку над плитой. Сегодня же я расчесываю шерсть на загривке примостившего тяжелую голову на моих коленях Напряжения и невпопад киваю на брошенные в мой адрес реплики, не спешу в магазин, не не думаю о подарках, не строю планы на крайне близкое и настолько же абстрактное «завтра». — Будет трудный день, — то ли предупреждает, то ли просто замечает Гарри, его не смущают чужие взгляды, когда он тянет меня за руку, поднимая на ноги, когда за нас обоих желает всем спокойной ночи и то, что чудище с моих коленей свалилось на пол и теперь крайне недовольно, его тоже не волнует. В полутемных коридорах за нами наблюдают скучающие веками портреты, чей сон разбавляют сплетни и быстрые шаги живых. Гарри на секунду останавливается на втором этаже, но в сторону моей комнаты лишь бросает взгляд, утягивая меня в другой коридор. Гостевая комната выглядит чуть проще хозяйской спальни, а ту которую занимает Гарри выдает лишь брошенная на подлокотник софы кофта. В помещении безжизненно-пусто, пахнет только чистотой, а на бежевом покрывале ни единой складочки. — Ты не расскажешь мне о своих планах? — спрашиваю, замерев над постелью, болезненный перфекционизм, неожиданно взявшийся невесть откуда не позволяет так просто нарушить покой незамутненного горбами вмятен покрывала. — Нет, — легкомысленно отмахивается Гарри, безжалостно заваливаясь на кровать и утягивая меня следом. — Успокойся, м? Выкинь все из головы, — он взмахивает надо мной рукой, будто пытается отогнать все мои мысли разом, — мы вот только что вкусно поужинали, лежим в теплой постели, слушаем ветер за окном и никуда прямо сейчас не спешим, разве это плохо? Спорить не хочется, можно было бы привести уйму доводов в пользу разумности моих переживаний. Можно, но не хочется. Я закрываю глаза, укладывая голову на предложенное плечо и внимая вздохам норда, более нет спешки, нет давящего ожидания — смирение накрывает пуховым одеялом бессилия. Поцелуй случается сам собой: я поднимаю голову чтобы задать еще один бесполезный вопрос, Гарри же наоборот — наклоняется ко мне, а потом, как показывают в тех так горячо мною нелюбимых мелодрамах, мы оказывается неловко-близко и заканчиваем движение уже по собственной инициативе. Его губы немного горькие от вина и сухие, невероятно нежные и горячие, Гарри приподнимается на локте, оказываясь сверху, чуть наваливается, вынуждая меня уцепиться руками за его свитер, сминая пальцами мягкий кашемир. Я раскрываю губы ему навстречу, потерянный и неуверенный в происходящем, растерявший крупицы инициативы в чужом напоре, чувствуя еще острее властность мужских рук, оглаживающих мою талию и бедра, прижимающих теснее допустимого на том уровне знакомства на котором сейчас находимся мы. Отчего-то меня это не смущает. Сладкая дрожь пробегает по позвоночнику когда губы спускаются на мою шею, рука чуть оттягивает ворот и ситуация окончательно и бесповоротно выходит за рамки разумного. Неуверенность, поймавшая меня в свои сети недолго наслаждается своей победой, я сам вцепляюсь в Гарри, выгибаюсь, прижимаюсь ближе, тяну руки ближе к телу — глубже под одежду, оглаживаю его живот, очерчиваю ногтем позвонки и не могу сдержать улыбки, когда Поттер сладко охает от моих действий. — Ты любишь секс на публику? — неожиданно вслух задаюсь тревожащим меня вопросом, потому что сам я несколько не поддерживаю такого рода идеи. — Никогда не пробовал, — отвечает Гарри, не отвлекаясь от попытки стянуть с меня рубашку не расстегивая пуговиц. — В данной ситуации вопрос в принципе неоднозначен, — чуть подумав все же отмечает он. — «Неоднозначен» не значит, что не актуален, — резонно замечаю я, скидывая рубашку на пол. По плану я должен был начать стесняться, может, испытать недовольство от его безразличия к проблеме, но чуть колючая от только-только начавшей пробиваться щетины щека прижимается к моему животу, а руки которые должны были удержать Гарри, уже помогают мужчине избавиться от свитера и сбрасывают его на пол. Я подтягиваю Гарри выше, безжалостно уцепившись за его волосы, вынуждая взглянуть в глаза, нахально сверкнув зеленью в полутьме комнаты. В этот раз я не теряюсь, ни замираю кроликом, а впиваюсь в губы, чуть прикусывая, выгибаясь на встречу, ловя себя на тихих стонах и томных вздохах. Мир сминается, сжимается, впитывается, обращается второй кожей на наших телах, но не скрывает, а наоборот — обличает страсть, что течет по венам и скапливается жаром внизу живота. К моменту, когда вся вселенная стала только нами, мы оказываемся лишены одежды, ее потеря остается незамеченной, становясь должной. Я сам прижимаю Гарри ближе, целую жарче, не считаясь ни с прошлым, ни с будущим, ни с недовольным Напряжением, предлагаю себя и забираю его. Совсем не стыдной является его рука между моих ног, влажные от смазки пальцы, разумными и совсем не неловкими оказываются разговоры о защите, потом мы обязательно уверимся в своем здоровье, но сейчас я лишь усмехаюсь, когда Гарри тянется к тумбочке за презервативами, нелепо-неудачно забыв — как и я — нужное заклинание. Мои губы прижимаются к неистово бьющейся артерии, задерживаясь там на несколько долгих мгновений, отмечая кожу нашей нелюбовью, но, вполне возможно, что уже влюбленностью. Он сам прижимает меня ближе, запрокидывает голову, позволяет любую дерзость, потому я толкаю его в плечо, роняя на спину, оказываюсь сверху, обвожу языком след от укуса, тот так и не прошел, хотя мы с Поттером и опробовали несколько вариаций мазей от шрамов. Гарри глухо стонет от моих манипуляций, ни на миг при этом не забывая и самому оглаживать мое тело, сжимать ягодицы, проталкивать пальцы глубже и улыбаться, когда я теряюсь от у довольствия, замирая в его объятиях. Я снова оказываюсь снизу, обнимаю ногами его бедра, чувствую как сладко-болезненно входит его член. Гарри замирает, хочет что-то спросить, я же, затыкая его рот новым поцелуем, полагаю, что услышал бы скучное стандартное: «все хорошо?». Что за глупость, Поттер? Все не будет хорошо при условии, что ты и дальше будешь тормозить. Гарри не тормозит, он усмехается мне в губы и сразу берет быстрый темп, вынуждая меня захлебываться стонами, сильнее впиваться в его плечи, стараться прижить мужчину еще ближе. На одном из вдохов я оказываюсь уложен на живот и только и успеваю, что уткнуться лицом в подушку; пусть поместье и не маленькое мне все равно кажется, что нас все слышат, и все знают — но эта мысль на долго в моей голове не задерживается. Я сам подаюсь на встречу толчкам, с блаженными вздохами ловя волны удовольствия. Когда я уже готов плакать от сладких ощущений, рука сжимает наконец мой член и этого оказывается достаточно чтобы кончить, Гарри, кажется, кончает одновременно со мной, но я не уверен. Очищающее прохладной волной пробегает по коже, а потом горячее тело прижимается со спины, Гарри дышит глубоко, немного загнанно, целует мою шею, оглаживает кончиками пальцев живот. — Мы могли бы не останавливаться на этом, — будто не мне говорит он. — Мы продолжим, — обещаю я, — но не сегодня. Завтра обещает быть слишком тяжелым. Гарри только кивает, он засыпает почти сразу, а я еще лежу, наблюдаю, как из просачивающегося в щели между штор света от магических фонариков отделяется давно знакомая фигура, как она улыбается и бесшумно хлопает в ладоши. Я улыбаюсь ей и переплетаю наши с Гарри пальцы, прикрывая глаза. Скоро появятся остальные, они будут бродить по комнате всю ночь, выгонят за дверь Напряжение, не позволят заглянуть Гилберту, будут пристально наблюдать за нашим с Поттером сном, будут касаться нашей кожи, будут нести с собой воспоминания, растекающиеся снами по подушке, они снова уйдут только к утру, они ни жестом ни взглядом не обозначат несогласия. Для тех, кто более не касается времени, кого не трогают человеческие страсти, важно лишь чувство умиротворения, что впервые с тех злополучных времен так глубоко и полно затапливает меня.