Эфир

На борту самолета мы с Гарри одни, остальные, спешащие подняться на борт и занять свои места, нам не знакомы. У меня от этого подрагивают руки, а сорвавшийся от злости и нервов голос никак не возвращается, Поттер, кажется, уже и не в десятый раз просит меня сесть и успокоиться. Когда же я игнорируя слова мужчины упрямо разворачиваюсь обратно к трапу, Гарри, попросту не выдержав и усаживает силой, застывшая поодаль стюардесса натянуто улыбается не зная, что и думать. Бывший (уже как полчаса) аврор улыбается девушке, вежливо объясняя, что его муж — я непроизвольно дергаю плечом, потому что — нет, но молчу — боится летать на самолетах. Стюардесса понимающе кивает и уходит, забыв услышать, что из нас двоих впервые летит и откровенно нервничает именно Поттер, но какое ей собственно дело? — Если с моими родителями все же что-то случится… — угрожающе шиплю я, уцепившись белыми от раздражения пальцами в подлокотник. — Они будут в порядке, — мантрой повторяет Гарри. Я его уже достал за это крайне длинное утро, начавшееся задолго до рассвета и все еще не оборвавшее свой бег на условном переходе в дневное время. Сначала в спальню вплыла сверкающая цветом «электрик» полупрозрачная выдра и потребовала от Поттера немедленного прибытия в Министерство, при этом перепугав все тени, вызвав дикий приступ ненависти у и без того неуравновешенного чудовища и подняв нас, а с нами и весь дом. Гарри собирается и уходит не говоря ни слова, только замирает в холле первого этажа для того чтобы кивнуть Рону. Я не очень понимаю, что происходит, — как и мои родители, — вынужденный наблюдатель, но остаться в стороне мне на долго не позволяют; сначала Уизли заставляет меня собрать вещи, — только самое необходимое, Малфой, — потом он же пытается объяснить мне план действий, но времени на объяснения просто не остается. Единственное, что бросается в глаза в складывающейся абстракции, это — к чертям летящий план, какие-то пара часов в миг перечеркнули всю систему. Я и сам ни с кем не прощаюсь, не понимая и не будучи уверенным вообще ни в чем, только и успеваю, что сжать в своих ладонях руку матери и улыбнуться отцу, Миона, стоящая поодаль, только кивает и придерживает под локоть Гила, нервно теребящего край несколько футболки, почему спешим куда-то только мы с Уизли подумать я не успеваю. Только когда чуть позже мы вдвоем почти вбегаем в здание аэропорта, факт оставшихся в доме дорогих мне людей вцепляется крюком в горло. Из вещей у меня только простая холщевая сумка в которой помимо ноутбука лежат лишь пара стандартных дорожных наборов одежды и коробка с осколками, на которую Рональд, наблюдая за моими сборами, посмотрел в недоумением, но спрашивать ни о чем не стал. За что я ему признателен. Так и получается — Гарри у стойки регистрации в странного вида плаще, слишком легком для зимы, Рон — все так же молча отдающий другу его сумку, я — нервно-растерянный, еще не понявший, что никто более отчего-то с нами не летит. В очереди на посадку, уже после того, как Уизли остается за линией паспортного контроля, а самолет только и ждет что своих пассажиров, ко мне наконец приходит понимание, вместе с ним и страх. В салоне шумно и пахнет чистотой, немного чем-то машинным и сильно моей болезной магией — гвоздикой, Гарри сжимает мою ладонь в своей, перетягивая на мое запястье фенечки со своего, некоторые из них довольно поистрепавшиеся, с изъеденными чьей-то недружелюбной магией краями, с распушившимся узором красной нитки по краям, с навешанными поверх амулетами, что не дают «включиться» некоторым из рун. Поттер усаживает меня в кресло, пристегивает к нему — будто я сорвусь и убегу, — а после перебирает повисшие на мне браслеты, ломает несколько из сдерживающих печатей на них, и я вдруг чувствую, как накатывает спокойствие, задавливая все мои эмоции, как магия скручивается в груди в тугой жгут, когда Гарри снимет с меня эти подобия магических наручников — мне будет очень плохо. — Извини, — виновато пожимает плечами мужчина на невысказанное недовольство, — но сейчас лучше будет так. Я с ним в корне не согласен, отрицательно мыча в ответ, но энергии все меньше и шанса к сопротивлению у меня нет, а на взлете взгляд цепляет медленно остывающий восход, влажную синь, что снова стянулась с моря и осела над городом покрывалом сверкающего преддверия сказки. — Посмотри, — через силу прошу я, поймав Гарри за рукав свитера, — вероятно, нам не повезет еще раз посмотреть на этот город. — Красиво, — кивает он, чуть прижимаясь плечом, а когда следует разрешение отстегнуть ремни, отщелкивает мой и откинув спинку широкого кресла, осторожно укладывает меня, вскользь оглаживая немного растрепанные кудри. — Поспи, нам долго лететь. Я закрываю глаза, смиряясь со своей участью и полным неведеньем, проваливаюсь в дрему.

***

В изрешеченном мыслями сознании таится паника и неверие, из стен зала ко мне тянутся гигантские руки, а литые окружности белков десятков глаз, вдавленных в ту же стену, ловят блики ламп, они, как и прохожие на улице, как и картины в темных коридорах поместья, как и они — все их взгляды направлены на меня. Паника липнет ко мне влажным боком, смеющееся Напряжение, почти унявшее страх полета, ревниво ведет носом и щелкает зубами. Я дергаюсь ближе к Гарри, сумка грозится выпасть из моих рук, но Поттер, удивительно терпеливый для того положения в которое его ставит мое состояние, помогает, придерживая меня под локоть. Он точно знает, что делать: тянет меня на выход из зала, говорит что-то успокаивающе-нелепое и настолько же бесполезное. Я не понимаю мир вокруг — он слишком яркий, слишком пугающий, я не уверен, что он вообще существует, и существую ли я в нем, или он — сломанный кинопроектор, тысячами цветных слайдов вспыхивающий в беспорядке. А я не могу сбежать. Не могу вспомнить, что было дальше — мы куда-то шли, воронка порт-ключа утягивала нас все дальше. Только гораздо позже, когда переданная нам отелем вилла погружается в вечерний полумрак я понемногу начинаю приходить в себя, вглядываюсь в змеисто-шершавые стволы пальм, в разлившиеся по песку зелень и золото, что медленно стекают к морю, окрашивая и его в тот же усталый цвет надвигающейся ночи. Гарри прикуривает и опускается на диванчик рядом со мной. Красиво, не правда ли? Я не поворачиваюсь, только немного повожу плечами, стараясь не делать резких движений от которых теплый морок этого странного места может развеяться и снова останутся только стены поместья и ожидание неизбежного-надвигающегося конца. — С Рождеством, Драко, — Гарри улыбается и вкладывает мне в руку цветастый флаер с большими яркими буквами и восклицательными знаками в конце каждого предложения. — С Рождеством, — совсем тихо вторю я, припоминая, что во всей этой суматохе совсем забыл о подарках, но не смею двинуться с места, не смею нарушить незыблемость этого Мира, как титан держащий небо на своих плечах, я сохраняю это видение замирая, только скашиваю глаза на бумажку: «Добро пожаловать на Гоа!». Рождество в Индии, вау, Гарри запомнил. Моему удивлению нет предела, а Поттер только посмеивается, рисуя дымом что-то архаичное и в то же время незыблемое, или это только мгновение так правильно положившее тени и заглушившее звуки, оставившее только нас двоих?..

***

Вслушиваясь в тишину полуночных улиц, мы отсчитываем последние действительно жаркие дни испанского лета, ведем разговоры ни о чем и вспоминаем все и сразу. Там, за ушедшими далеко вперед стрелками часов клубятся дни и годы, переезды, врачи, истрепанные нервы, невероятное — по моим меркам — терпение Гарри, страх за родителей и друзей, мои срывы и новые переезды. Там, за отсчитывающей неисчислимый круг стрелкой, прячутся прогулки по нагретой солнцем и умытой морской солью прибрежной гальке, вечера за хорошей книгой, спонтанные посиделки под луной с бутылкой вина и теплым пледом, слова поддержки и жаркие ночи, первая за годы встреча с родителями, сейчас живущими на побережье Нормандии, посиделки с немногими друзьями, с теми, кому удалось сбежать, мое сердце, заново слепленное из тех осколков и водруженное на столик в спальне. Там столько всего было, что и не счесть. А сегодня в комнате мерно гудит кондиционер перебивающий все запахи кроме навязчивого аромата цветущих камелий и рододендронов, что мягко покачиваются прямо за окнами занятого нами на ближайшие полгода, а то и больше, домика на юге Каталонии. Из всех мест, где мы успели побывать этот маленький городок, по нелепой случайности местными величающийся не иначе как poblado, кажется нам с Гарри самым прекрасным местом на свете. А утром, пока в свою законную силу еще не вошла жара и выложенные брусчаткой улочки не нагрелись, мы не спеша прогуливаемся до самого центра, там под широким навесом располагается небольшой ресторанчик не в пример рано открывающий свои двери для посетителей, что в строго блюдущей права человека Европе крайняя редкость. Здесь варят восхитительный кофе и предлагают меню для вегетарианцев, взмахивают в приветствии паре странных англичан, которые каждые среду и субботу как по часам к семи тридцати появляются на их пороге и никогда не спрашивают почему же мы покинули недружелюбную родину. Мы занимаем привычный столик любовно укрытый от посторонних взглядов навесом из вьющегося стебля, листьев и цветов, и пока я выбираю десерт, Гарри спорит с Мионой, сегодня отчего-то решившей к нам присоединиться. Молодая женщина смотрится совершенно очаровательно в воздушном светло-розовом платье, ее волосы, убранные в косу, выбиваются несколькими прядями у лица, от чего ей приходится снова и снова убирать их за ухо. За последний год Гил нехотя приходил всего пару раз, а вот Напряжение все еще иногда бродит рядом, теперь более напоминая бродячую собаку в лучшие из своих дней, чем чудовище из шкафа. А вот Мио остается неизменной в своем стремлении быть рядом, она не тает и не меняется, только чуть повзрослела внешне — или мне это только кажется? — она живет в соседнем с нашим доме и часто по вечерам сидит у нас в гостиной и читает. Гарри все также не покупает ей билеты на самолет, объясняя это лишней тратой средств, а после по нескольку дней ругается с Мионой, я и сам ругался с Гарри из-за этого, пока однажды он не сказал, что мы не должны забывать о ее сущности, хотя его способ помнить мне не понятен. Сначала все было не так радужно, мое самочувствие, резко ухудшившееся в те дни перед Рождеством, требовало немедленного действия, тогда Гарри сделал все вовремя и принял верное решение, самое сложное, за которое я ему безусловно благодарен. Помню, в те дни Гарри искал мне врача, но все как один повторяли о необходимости госпитализации и отказывались лечить на дому, чего допускать было нельзя. Меня осматривали эти наивные маглы, прицокивали языками, непонимающе косились то на Поттера, то на Мио, вошедшую на маленькую кухню той индийской виллы уже на следующий день после нас, то на Гила, в один голос отвергающих советы врачей о клиниках. Потом были таблетки, капельницы, терапия, срывы, обливиэйты, которые Гарри не скупясь накладывал на медперсонал, постоянно дежуривший у моей постели. Тот период — те страшные полтора года — я помню неясными отрезками: новый дом, новые лица, Рон пьющий вместе с Гарри пиво в маленькой забегаловке, тогда мы были в России, но быстро покинули эту страну, отвратившись промозглой погодой поздней осени, потом родители и несколько относительно спокойных месяцев во Франции. В Нормандии же, было принято то, самое сложное решение, там же оно было осуществлено, не знаю, для чьего спокойствия в большей мере оно было принято — моего и Гарри, — но оно помогло. Ритуал на крови был призван связать души и тела, в давние времена он был моден у знати, от них-то и пошло пресловутое «умерли в один день», хотя на мой взгляд это делалось из капризной гордыни и немного от тщеславия, в любом случае хитрая руническая вязь, пара клятв и кровь сделали свое дело — от того дня и до самой смерти Гарри всегда знает где я и как я, а его смерть будет означать и мою, последнее правда, верно и в обратную сторону: умру я — умрет и он. Как раз-таки этот момент изначальный ритуал не предполагал, и за это я долго на Гарри обижался, но непробиваемый в своем упорстве Поттер только улыбался и лез обниматься. Мио уходит предварительно кинув взгляд на часы и громко ахнув, она работает в книжном на углу через дом от этого кафе и вот сейчас опаздывает к моменту открытия магазина, вскакивает и обнимает меня, окуная в запах сирени с нотками присущей нам обоим гвоздики, и исчезает из виду. Нам же с Гарри никуда сегодня не надо, его любовь к артефактам и рунам дала толчок к возможности создавать украшения и обереги, а интернет сделал его маленький бизнес международным, я же зарабатываю все тем же, не изменяя любимому делу, и сегодня у нас выходной, поэтому мы заходим домой и прихватив пляжную сумку идем к морю. На витринах красиво разложены сотни сувениров и стайки туристов плавно перемещаются от одного магазина к другому, громко ахают и заглядываются то на одну безделушку, то на другую. Я тоже засматриваюсь, не из интереса, а просто потому что все смотрят, и пока я разглядываю нелепый по комплектации подарочный набор, группа находившихся рядом иностранцев убегает дальше по улице, а девочки, что стояли в паре метров от меня, совершенно уверенные, что я не знаю китайский еще более восторженно чем странный набор обсуждают меня. И пока я улыбаюсь строящим мне глазки подросткам, охапка карминово-красных лепестков сыпется мне на голову, некоторые из них путаются в кудрях и залетают за ворот футболки. Гарри улыбается ни капли не стесняясь ахающих девчонок. — Весело тебе? — чуть щурюсь я, сбрасывая с волос лепестки, которые сразу же уносит ветер, как и множество других сейчас осыпающихся со стоящих по всей улице деревьев. — С тобой всегда, — смеется Гарри, слегка приобнимая меня за плечи привлекая к себе. — О, только не снова, — отмахиваюсь я, эта шутка была актуальна сразу после ритуала, но сегодня как раз ровно пять лет с того дня и Гарри не откажет себе в удовольствии напомнить мне об этом. — Но как же? — картинно ахает Поттер, изображая вселенскую скорбь и печаль. — Гарри, пожалуйста, только не снова, — прошу, но и сам не могу сдержать улыбки. Мы улыбаемся, стоя непозволительно близко друг к другу, мимо нас проходят люди, с праздным интересом оглядывая странную парочку, им невдомек сколько бед и бессонных ночей мы перенесли, сколько стран поменяли, как долго прятались и через десятые руки отстаивали у Министерства свое право на спокойную жизнь (не отстояли), они не знают, как Гарри пришел к Кингсли с повинной в то зимнее утро, как сложил с себя полномочия, как долго отходил от брошенного в спину проклятья, как я бредил нелепыми идеями, то видя заговоры и преследователей, то искажая реальность до неузнаваемости. Они всего этого не знают, они видят двух странных мужчин, занявших половину тротуара, улыбающихся и обнимающихся со странным трепетом и непередаваемой словом нежностью. Мы спим в одной кровати и занимаемся сексом, можно даже сказать, что у нас отношения, хотя, мне это слово и кажется странным, потому что все продолжается также, как и начиналось. Мы много раз пытались обсудить происходящее, но так и не пришли к выводу, забрасывая эту тему в долгий ящик, оставляя на обозрение только факт необходимости в тепле живого тела рядом, в доверии, в возможности готовить завтрак на двоих, поэтому, когда Гарри неожиданно выпаливает: — Давай встречаться? Я несколько теряюсь и не могу определиться с ответом, сколько бы мне не приходилось думать над возможностью такого вопроса, всерьез отчего-то я его не рассматривал. Сейчас же Гарри чуть склоняет голову набок, челка падает ему на глаза, а и без того резко выделяющаяся на висках седина отливает на солнце, делая молодого мужчину неправдоподобно старше. — Только пожалуйста не говори… — «что любишь» остается утерянным. — Я не люблю тебя, — со все тем же, что и много лет назад, странным обещанием в голосе замечает Гарри, смотря мне в глаза. — А я тебя, — в том же тоне отзываюсь я. Наше взаимное ничто зиждется на доверии, на комфорте и нежности — это партнерство самодостаточно и идеально сбалансированно. Его точность нерушима в своей непоколебимость полноценности и это — это восхитительно. — И не дай Мерлин, — ворчит Гарри, насмешливо вскидывая брови. — Но столько лет уже прошло, нам как бы по положению нужно иметь хоть какой-то общий статус. — Ты сделал мне предложение через две недели после вторичного знакомства, не поздновато ли спрашивать? Я уж молчу о том, что мы замужем. Гарри легкомысленно пожимает плечами. — Тогда это было подтверждением доверия, жестом поддержки, ритуал же, — не давая мне вставить свое слово продолжает он, — был актом необходимости, — тот факт, что ритуал был необходим не только для нас, но и на случай если мое состояние станет опасно для окружающих, мы не отмечаем. — Целая жизнь, Драко. Ты только представь, у нас еще целая жизнь. Я вскидываю брови, потому что каждые выходные, когда некуда спешить и незачем прятаться, потому что нас здесь еще не нашли, и нет спешки в продолжении пожизненного побега, на который мы обречены, Гарри повторяет эти слова мантрой. — Стран еще много, все объехать не успеем, — по знакомому сценарию отвечаю я. — Мы постараемся, — обещает Гарри, а после замолкает, утыкаясь носом мне в волосы и глубоко вдыхая, в нескольких метрах от нас останавливается парочка зевак, но и они проходят мимо, когда им надоедает неменяющаяся действием картинка, а я наслаждаюсь спешащим вокруг миром и куполом тепла вокруг нас. — Никогда не думал, что пойму какая она — нежность. — Я тоже, Гарри. Кто же знал, что в мире найдется кто-то кому я безраздельно отдам всю свою нежность. — Как и я тебе свою. И в этом миге все — все ради чего стоит продолжать идти, не опускать рук, не разнимать объятий, не переставать верить. Дружба, доверие, нежность. И слава всем святым, что не любовь.