Эй, Толстый!

я к любви был готов: я умел прощаться, умел прощать, принимать и богатый стол, и курево натощак, не искать богов в золочёной церкви, в пафосе их икон... а потом весной, облачившись в утро, ТЫ вышел на мой балкон и весь мир стал таким фальшивым, мир из папье-маше, и забавно подумать о прежней жизни, полной тупой возни; столько света из ниоткуда стынет в твоей душе, что отдать его будет невыносимо, лучше погибнуть... Ананасова

      Квартира Максима, просторная и полупустая, располагалась на соседней улице с главным офисом компании. Он купил ее специально, чтоб оставаться тут только ночевать, и квартира эта была совершенно не обжита, несмотря на то, что Максим владел ею уже пятый год. Пустые стены, пустая кухня, на которой в лучшем случае можно было отыскать кружку и блюдце, и то не совсем понятно, как здесь оказавшиеся, сам Макс точно их не приносил. Вообще ничего сюда не покупал и никак не благоустраивал. Разве что постельное белье и банные принадлежности — это все, что ему было нужно на этой территории. Более-менее напоминали жилое помещение только ванная и спальня, куда, собственно, и завалился Макс после тяжелого, суматошного рабочего дня, не в силах ехать до своего настоящего обиталища, а жил он за городом, но и там... не чувствовал себя по-настоящему дома. Он вообще уже много лет, наверное, с тех пор, как съехал от родителей, не ощущал этого вот неуловимого... когда приходишь, и на тебя обрушивается знакомый, родной запах, который уже сам по себе животворный. И теплые стены радуют, расслабляют, каждая вещь, каждый предмет ТВОЙ, выбран, избран, приобретен с мыслью, с желанием, и нет, это не мещанство, а тот самый неповторимый уют, тот, что невозможно описать словами, но отсутствие которого ты слишком хорошо осознаешь не имея.       Макс понимал, что жизнь его комфортная, где-то легкая и роскошная, отчасти кочевая, напряженно-нервная порой, интересная безусловно, но... Но жизнь его была абсолютно лишена теплоты и покоя, отсутствовало главное — смысл! Смысл всего. Деньги ради денег. Бизнес ради бизнеса. Движение ради движения. Вот уже несколько лет, как Макс понимал, что достиг потолка, что ему банально скучно, что все чаще думается о чем-то в целом простом, но по сути для него абстрактном, размыто желанном. О таком, что тоскливо ноет и ноет под ребрами, пока ворочаешься перед сном, но так, чтоб четко понять, о чем душа томится, не получается, и оттого как-то все безвкусно, обыденно, будто не в полную силу, что ли. Он томился чем-то неуловимым... Любовью. Домом. Счастьем. Он рано познал успех и восторг, славу, признание и теперь, в самом расцвете сил и духа, ему хотелось узнать и то, что составляет смысл всего. Нет, он уже любил в своей жизни, и не раз, и горел, и пылал, и сходил с ума! Все было, но... просто выходило отчего-то так, если уж совсем попросту, что тех, кого он любил, он не хотел, а тех, кого хотел, по итогу не любил. Вот как-то так и случалось все время, что те, с кем ему было невероятно хорошо в постели, кто подходил как пазл, кто отвечал всем его запросам и хотелкам, тот совсем не вызывал желания, например, сходить с ним в кино, обсудить книгу, просто погулять... Слетать вместе на какой-нибудь Бали — это да, чтоб дико ебаться пару недель, сгорать там от страсти и солнца, от этой химии, сходить с ума от нежности и ласки, но все же понимать, что зов этот — только плоть, а сердце, душа, разум молчат. Или наоборот. Так хорошо, ну так прекрасно все — бродить по городу, держась за руки, тайком целоваться в арках, знать все чудные кофейни и все его пристрастия в десертах, баловать, ласкаться, смеяться до икоты, ходить вместе по музеям и выставкам, млеть от улыбки и незначительных слов, касаний и... И просто разбиться о скалы реальности в кровати, где пресно и тихо настолько, что можно услышать, как автобус проехал, а ведь Макс жил на седьмом этаже. Можно было бы обвинить Максима в поверхностности, в отсутствии глубины натуры, но давайте честно: секс без интеллектуального влечения — просто ебля, а даже самая феерическая ебля, даже когда прям радуга из всех отверстий, наскучивает, если после нее ты не знаешь о чем говорить с партнером. И конечно чувства без хорошего секса тоже долго играть Венгерские танцы Брамса не станут. Ну разок можно сослаться на волнение, ну два на стеснение и притирку, но все, что дальше... это крах. Да и вообще понятно же обычно сразу — искрит, взрывает, хлещет или... или автобус проехал 115 опять.       Максим ощущал ранний холодок зрелости. Он чувствовал, знал, что упускает что-то важное в жизни, что оно для него по какой-то не фартовой причине пока недоступно. Но Макс был человек терпеливый, а еще, возможно, фаталист, так как искренне верил, что чему быть, того не миновать, и что судьба наверняка не зря бережет его сердце и душу от большой и светлой, идеальной любви, от отношений, от семейного очага, что есть в этом всем особый высший замысел для него. Предопределение. Наверное, просто ТОТ самый человек еще в пути, и надо всего-то подождать и не зацикливаться. Уж что-что, а это Макс умел — не зацикливаться на чем-то одном! Ну, он так думал, что он весь из себя такой ветреный, но стойкий лев, думал так как раз до той ночи, когда, рухнув привычно в холод шелка своей одинокой постели, он уснул быстро-быстро, почти мгновенно, не успев даже прокрутить основные события дня в голове, как делал это обычно. Уснул, как умаявшийся ребенок после долгой прогулки в лесу, и снился ему в ту ночь странный сон. Снился долго, до самого рассвета, будто на повторе...       …Яркие рассекающие полумрак неоновые лучи, клубы дыма по ногам, по телу идут вибрации очередной попсни, и он извивается на танцполе, уже взмокший от движения и «отвертки», а попросту водки с любым соком, его пиджак где-то валяется, брюки измяты, рубаха навыпуск, он трется об девчонок, и они в ответ призывно хихикают, оплетают его руками то сзади, то спереди, он, братаясь, виснет на своих пацанах, они вместе пьяно гогочут, дают клятвы вечной дружбы и юной ярости, глупо-пьяно качаются, орут, подпевая навязчивые песни, они счастливы, кровь горит. Макс смеется без остановки, кривляется, вихляет бедрами, изображая Бритни под ее же трек, он целуется то с одной подружкой, то совсем не втихаря с другой, шатаясь подходит то и дело к столу, где все уже вперемешку, в одну кучу, в блестках, липкое, раскисшее. Он щедро наливает себе остатки водки и томатный сок, лихо опрокидывает в себя — горло обжигает, и на секунду хочется блевать, но он заедает это желание кусочком колбасы, уже кем-то надкушенным, и ненадолго присаживается на длинный обитый дерматином диванчик, чтоб передохнуть. Глаза прикрываются сами, под веками тут же начинает все вертеться, и Макс чувствует дурноту вновь, а еще что-то теплое рядом и мягкое. Повернув голову, он видит Жеже, опрятного до омерзения, причесанного и, главное, вроде бы совершенно трезвого.       — Ты чё тут? — проморгавшись, глупо спрашивает Макс и тянется к мутному очертанию Женькиного лица.       — Ты пьяный совсем, — брезгливо отвечает тот и шлепает Макса по руке.       — Ой, ой, ой... — гримасничает Макс и совершенно по-алкашески закидывает Жене руку на плечо — по пьяни-то все братья, хорошо ж, чего ругаться?.. — Айда танцевать, Жеже!? Растрясешься! Хошь, я тебе на сегодня Маринку подкачу? Пососешься! — икает Макс и в приступе благодушия и невиданной щедрости не замечает, как заливается красным лицо Жени, и как опасно начинают сужаться его глаза. Нет, Макс, конечно, этого не видит, он тянет Женьку на себя, качаясь и крича что-то совсем уже бессвязное, тащит его на танцпол, буквально толкая в толпу прыгающих тел, но от всех этих резких движений у Макса начинает сильно кружиться голова, он чувствует странную легкость в ногах, мир начинает клониться вбок... и вдруг опора и над ухом тихий щекотный выдох: «Пойдем на воздух», и все мельтешит-мельтешит, кружится, но что-то сильное держит прямо и бережно выводит на крыльцо. Сразу так тихо, будто оглох. Тишина раннего утра, все еще серое, бесцветное, мутное, но свежесть бьет по одурманенным рецепторам, чуть приводя в чувство. Макс сгибается пополам, и его долго, мучительно тошнит, тело содрогается, живот подводит спазмом, он чуть не падает, но его держат за плечи и будто даже поглаживают по спине.       — На воды, — Макс садится на землю возле лестницы и получает в руку бутылку минералки. — И платок, — но он качает резко головой.       — В жопу платок... херово мне...       — Пьянь, — слышит он сквозь гул в ушах знакомый смешок и чувствует, как по лицу ему водят смоченной в воде тканью, стирают слюну и рвоту, а может, и еще что там было налипшее, проводят аккуратно и по губам, и по подбородку, по щекам и даже, как малышу, под носом. — Еще пей, — строго звучит над ухом и снова в руках Макса оказывается бутылка воды.       — На голову полей, — просит Макс после двух-трех жадных глотков и тут же получает холодную струю на темечко и под ворот рубахи сзади — такое облегчение.       — Хочешь, домой тебя отвезу? — спрашивает смягчившийся голос, и Макс, немного очухавшись, наконец-то начинает узнавать его.       Дверь клуба распахивается, выпуская рев музыки и неона, и наружу вылетает Маринка.       — А я тебя ищу везде! Ты чего тут с жирдяем сидишь? А чё мокрый? — выдает она как из пулемета и тут же морщит нос, видя сбоку исторгнутую Максом жижу былого веселья. — Фуууу... — тянет девушка. — Жиртрест, ты, что ль, настругал? — фыркает она и тянет Макса за руку, чтоб тот поднялся.       — Я, я... — слышит Макс смех Женьки и его тихое в спину: — Осторожней, Максим... — а может, и померещилось.       К концу выпускного буйства и закрытию клуба, Макс почти протрезвел, успел поесть, отдышаться и готов был к новым подвигам.       — Залив!!! — крикнул кто-то, и все поддержали. У них еще был целый ящик девчачьего шампанского и открывшееся второе дыхание, хотя пошли и не все, конечно, но самые стойкие.       Макс шел вразвалочку с Маринкой, которая совсем утратила гламурность выпускного бала и малость растеклась во всех смыслах, но все еще во хмелю считала себя неотразимой и потому громко смеялась, громко шутила, громко икала и вообще все делала громко и с надрывом.       «Шаболда», — язвительно думал Макс, но не бросать же даму в такой день, и он шел, прижимая Маринку к своему боку, скорее для опоры, чем для обнимашек. Шел, размахивая початой бутылкой брюта, кислого и гадкого на язык, но веселящего, бьющего дрожжами в нужную точку.       Позднеутреннее солнце уже стало пригревать, ластиться к макушкам и плечам, а еще Макс постоянно чувствовал жжение между лопаток, словно ожог от лазера аккурат в середине своей спины, он то и дело оборачивался, но позади видел только задумчивого и грустного как телёнок Жеже.       — Выпей, Толстый, хвать грустить, — качнул Макс в его сторону бутылкой выдохшейся шипучки, но тот лишь кривенько усмехнулся и покачал головой. И всю дорогу до залива Макс продолжал чувствовать это странное точечное горение, крошечную спайку под рубахой.       На заливе было ветрено, но тепло, хотя вода все еще ледяная, да и всегда ледяная, не купательная ни разу, но они все поскидывали обувь, мяли ступнями холодный, непрогретый песок, наступали на колкие веточки и острые камушки, болтали и пели, кто-то, валяясь в измятых платьях и пиджаках, целовался, кто-то затеял детские игры во всадников и препятствия, хотелось есть и спать, но уходить не хотелось, расставаться не хотелось, ведь все они понимали, что это последний такой их день — школа позади, больше они так вот не соберутся. Привычные будни, лица, тревоги, все останется здесь, на этом берегу, а дальше совершенная неизвестность, пугающая, но и желанная, взрослая уже.       Шампанское убывало и по мере исчезновения в пустых желудках повышало градус раздолбайства. Парни по колено лезли в воду, брызгались, девчонки смеялись и делано уворачивались, бегали по пляжу стайками, с налипшими ко лбам волосами и вымоченными подолами первобальных платьишек.       — Чет Толстый загрустил! — крикнул кто-то.       — Макнем его, пацаны!!! — отозвался Макс, сверкая глазами и россыпью серебристых капель на уже совсем мокрых волосах.       Женька отбрыкивался и кричал. Тяжелый, крупный, он был сильный и на удивление вертлявый, но их было много, а он один.       Как огромного беспомощного кита бросили они его в залив, смеясь и улюлюкая, и с десяток минут не давали выйти на берег, окружив вдоль полосы прибоя. Женька кричал, переходя в визг, спотыкался и дрожал, он хрипел, что не умеет плавать и боится воды, но никто его толком не слушал.       — Тут не вода, а лужа, Жеже, не потонешь! — ржали они хором и гоняли мокрого, испуганного Женьку от одной стороны к другой, и только когда тот натурально взбледнул и, в очередной раз споткнувшись, упал и стал будто захлебываться в панике, вмешался кто-то из разомлевших, уже начавших трезветь учителей, и Женьку отпустили, дали возможность выйти из леденющей воды. Он сел на песок и долго стучал зубами, но даже не от холода, а от испытанного страха и, конечно, стыда. Костюм некрасиво облепил его могучее тело, волосы болтались сосульками, а губы посинели.       — Иди ты домой, Жень, — сказал кто-то из учителей, и тот послушно встал, стянул намокший пиджак, отжал его и босиком пошлепал в сторону остановки. Никто и внимания не обратил почти — после забавы с маканием про Жеже все тут же забыли. Макс краем глаза увидел, как тот встает и уходит, и в два прыжка оказался рядом.       — Пока, Жеже! — крикнул он тому чуть ли не в ухо. — Не кисни, а то все веселье попортишь! — смеялся Макс, обезьянничая. Женька остановился и посмотрел на него исподлобья. Его лицо было все еще мокрое, словно зареванное, и он вперился взглядом в Макса, а тот опешил, потому что даже спьяну понял, увидел, что нет в этом взгляде злости, нет неприязни, нет раздражения, а только тоска и... разочарование. Максу стало не по себе — такие взрослые, грустные глаза... не должно таких глаз быть у семнадцатилетнего пацана.       — Максим, — тихо позвал Женька, и Макс удивленно вскинулся, тот от силы пару раз за все восемь лет знакомства называл его полным именем. — Мы ведь больше не увидимся, — сказал Женя. — Понимаешь? Не увидимся больше, — повторил он и сглотнул. — Ничего не хочешь сказать мне напоследок? — метнул он непонятный режущий взгляд в Макса, и тот поежился.       — Так ты радоваться должен, — рассмеялся Максим. Рассмеялся! Он всегда, всегда смеялся, если чувствовал себя неловко. — Радоваться, что в твоей жизни больше такого говна, как я, не будет, — все еще смеясь добавил он, вдруг впервые почувствовал вину за свое поведение и дурацкое щемящее что-то в груди, неприятное, стыдное, суматошное.       — Дурак ты... — улыбнувшись, выдохнул Женька, задерживая взгляд на искривленных в неискреннем смехе губах. — Всегда был дурак... Ладно, бывай, — саданул он прищуром и поплелся до остановки, нелепый, грузный, в налипших просвечивающих штанах, ни разу не обернулся. А Макс смотрел в его спину почти до конца, пока тот не скрылся за поворотом, смотрел и думал, что если Жеже обернется... то, может, полегчает.       Не полегчало, но забылось. Стерлись и эти слова, и то, что в них таилось, и тот взгляд, полный разочарования, и та внезапная забота на крыльце клуба, ощущение близкого рядом, неловкое поглаживание по спине и неуверенные слова: «Может, отвезти тебя домой?» Всё стерлось, утонуло в пучине новой жизни — школа забылась быстро, с первыми же месяцами в универе, «друзья навеки» из одноклассников тоже померкли в сравнении с новыми студенческими приятелями, все исчезло, все прошло, все было уже не важно...       Макс проснулся оглушенным, уставшим, будто и не спал. Он так ярко помнил весь свой сон, так отчетливо и детально обрушилось на него воспоминание того далекого весеннего дня, словно он заново несколько раз подряд пережил все события своего выпускного. Нелепица. В этом всем не было ничего интересного или страшного, ничего, о чем стоило бы размышлять и обдумывать. Обычные дела. Шко-ло-ло! Глупости подростковые. Он с трудом припоминал имена и лица учителей и одноклассников, даже номер школы-то вспомнил не сразу спросонья. Все это было так далеко, так давно не извлекалось на поверхность, но вот вдруг... И почему-то для Макса эта вся внезапная ностальжи была дурной, ощущалась дурнотой внутри. Для него это было дурно. Для души дурно. Женька разбередил. Как медведь в спокойный улей, влез в мысли Макса и поселил внутри чувство недосказанности, неопределенности, незавершенное что-то, взятый, но не доведенный аккорд. Это раздражало, мешалось, путалось под ногами, назойливо не давая покоя весь день.       Невыспавшийся Макс был непривычно вял и заторможен, то и дело уплывая мысленно в день на заливе, блуждая по тому песку уже теперешним взрослым и будто со стороны наблюдая за всем — за собой, за одноклассниками размыто-неузнаваемыми и за Жеже, раз за разом уходящим в мокрых штанах по тропинке меж сухих, еще прошлогодних осок и камышей, раз за разом говорившим: «Дурак ты...»       «Дурак! — мысленно соглашался Макс. — Дурак, что думаю обо всем этом», — стукнул он себя по лбу и, захлопнув ноут и все папки, выскользнул из кабинета. Время обеда, и у него было незавершенное дело.       Поднимаясь на лифте до этажа, где был расположен IT-отдел, Макс поймал себя на легком подрагивании. Это было больше всего похоже на нетерпение, на легкий щекотный звон колокольных ландышей, тонкий, неуловимый, но остро ощутимый во всем теле и более всего под коленями, как в детстве — нестерпимое, нежное касание травы к ногам, которое хочется прекратить, отвести рукой, но и в тоже время терпеть и жмуриться от удовольствия.       На этаже как и прежде звучала музыка, но уже не так громко и взрывно. Макс удовлетворенно внутренне кивнул сам себе — его замечание было учтено и исполнено. Что ж, это радовало, отметая необходимость в ненужных спорах и запретах.       Открыв дверь в отдел, Максим вновь погрузился в сильный и сложный запах зелени, растений, канцелярии и мужских тел — густой запах рабочего процесса в не совсем рабочей обстановке.       — Здорово, пираты! — крикнул Макс, поддаваясь общему потоку этого места и этой фразой словно одобряя их быт. На его оклик повернулись разом почти все головы и в робком недоумении закивали, а один из ближайших парней, улыбнувшись, скромно поздоровался: «Добрый день, Максим Александрович», — что тоже порадовало Макса, как директора — его не боялись, но уважали, реагировали и говорили не опасливо-зашуганно, а обычно, спокойно и уверенно.       — Евгений Иванович, можно вас? — негромко позвал Максим, обращаясь через весь зал к Жене, что, погруженный в работу, до того только кивнул в его сторону, почти не отвлекаясь от монитора, но услышав слова Макса, поднял голову и, щелкнув мышкой, встал и стал продвигаться в его сторону.       «Аякс!» — подумал Максим, разглядывая ширину плеч и общую мощь торса Жени, большие подкачанные руки, богатырскую стать, рост, осанку и ухоженную бороду. Все это было единым образом, одним широким мазком — мужик! Здоровый, огромный, классный мужик со сшибающей наповал харизмой!       — Слушаю вас, — спокойно обратился к нему Женя, когда они оба вышли в коридор.       — Обед, — кивнул на настенные часы Максим и мотнул головой в сторону лифта.       — Тебе заняться нечем? — приподнял бровь Женька и не сдвинулся с места.       — На ближайший час это мое занятие. Ты обвинил наш младший персонал в некомпетентности и преступном пренебрежении к желаниям и вкусам остальных работников. Это важно. Если ты прав, я решу все очень быстро, а если нет, то, видимо, придется извиниться перед Ларисой Павловной, которая, кстати, накатала на тебя бумажку. Делов-то!       Женька закатил глаза к потолку и шумно выдохнул:       — Бредятина.       — Хорошее питание и здоровая атмосфера не бредятина, Жень, — строго резюмировал Максим, хотя и с хитринкой в уголках глаз.       — Ладно, идем, — обреченно согласился тот, вызывая лифт. — Может, тебе и полезно будет поесть со всеми вместе, с простыми смертными, так сказать.       Макс пропустил этот спич мимо ушей и, зайдя в лифт, небрежно спросил:       — Как вообще дела? В отделе и с коллегами?       — У нас все отлично, — пожал плечами Женя. — Парни что надо.       — Да только ты половину поувольнял... — заметил Макс.       — Конечно, — легко согласился Женя. — И ты же еще сто раз мне спасибо скажешь за это. Я избавил тебя от кучки бездарных лодырей, дни напролет играющих в GTA, а заменил их настоящими рок-звездами.       — ТВОИМИ рок-звездами, — уточнил Максим.       — Чтобы МОЙ отдел работал, чтобы ТВОЯ компания была флагманом, Я должен быть уверен в тех, с кем провожу большую часть своего времени, знать их, отвечать за их действия не морщась, и вот тогда будет результат. Без доверия и понимания — это гармошка расстроенная, а не отдел, отвечающий за все сообщения в ТВОЕМ деле. Хочешь безликих, послушных дурачков? Уволь! — без эмоций отчеканил Женя.       — Да я не против. Я уж понял, что ты «как хочу-так и грохочу». Но пока это дает такой блестящий результат, я точно не в претензии, хоть всех уволь, переодень и на восток посади мантры читать во славу Брендана Айка*, лишь бы сработало, — усмехнулся Максим.       Женька посмотрел на него сверху вниз и хмыкнул, собираясь что-то ответить, но не успел — лифт достиг нужного этажа, звонко пискнул и раскрыл двери, мгновенно погружая их обоих в гвалт обеденного общепита, лязг вилок, звон тарелок, запах всего и сразу — кофе, тушеных овощей, картошки фри, всё в кучу и разом. Макс немного оторопел, так много народа и шума, он ожидал чего-то более... степенного. А тут словно и впрямь столовка школьная, да и пахнет похоже — морковным рагу.       Помещение было большое, светлое, панорамное, буфет огромный, стойки и столы чистые. Макс прошелся вдоль всей столовой, чувствуя себя почти Леной Летучей**, только перчаток белых не хватало. Но к чистоте претензий вроде и не было, а вот к ассортименту...       Макс встал вместе со всеми в очередь в буфет, где с раздачи можно было выбрать себе блюда и напитки по желанию. Женька пристроился с подносом позади.       — Рискнешь? — улыбнулся он и протянул Максиму еще один поднос, и тот его не раздумывая взял.       — За кого ты вообще меня принимаешь? — вскинулся он. — Что я, в общаге никогда не жил или бычков чужих не докуривал? Нашел принца крови! — Макс с вызовом дернул поднос на себя и деловито заказал грибной суп, тушеные овощи, так как других гарниров-то и не было, две сосиски и чай. Женька следом взял только творожную запеканку и сок. И тут у кассы Максим понял, что не взял с собой ни денег, ни бумажника, ни телефона. Женька, видя его глупое замешательство, шлепнул картой по терминалу и рассмеялся.       — Принц крови, говоришь? — хмыкнул он. — Ну-ну... Как есть прынц! У королевских особ никогда же нет при себе наличности, у них для этих дел есть подданные, — глумился он, расплачиваясь уже за свой обед.       — Ох и кусачий на язык ты стал, Жеже, — процедил Макс. — Откуда что берется? Вот никак без подколов, да?       — Растения, еда и стёб — мои аддикции, Береза, — мирно ответил тот, присаживаясь за свободный столик у окна и доставая из кармана влажную салфетку.       — Адди… что? — плюхнулся напротив Макс.       Женька обтер руки и, смеясь, глянул на него, не скрывая ироничного презрения.       — И как ты стал тем, кем стал, непонятно. Ты же как был походу Дубиной, так и остался, судя по твоему словарному запасу.       Макс, нисколько не обижаясь, налег на супчик, тут же подсаливая его из маленькой чистой солонки.       — А я, Жек, фортуной обласкан и умею хорошо делегировать... как видишь, — лукаво прищурился он, отставляя жиденький суп, оказавшийся на вкус водичкой с мухоморами. — А вот мне интересно, как ТЫ стал тем, кем стал? — ввернул он в ответ, тыкая в сторону Женьки вилкой. — С твоими знаниями, опытом, квалификацией и, чего уж там, умом и фактурностью, ты давно мог бы сам что-то замутить, а не работать на дядю.       — На прынца, — усмехнулся Женя.       — Да хоть на папу Римского, — парировал Макс. — Но суть-то одна. Почему ты не смог подняться еще выше, сам быть у руля?       — А по-твоему все должны быть боссами? — скривился Женя.       — Не должны, — улыбнулся Макс. — Но все хотят.       Женька зыркнул на него совсем уж издевательски.       — Я, Береза, не стал и не стану, видимо, никогда боссом, потому что у меня для этого нет нужных качеств, — медленно говорил он и так же медленно, аккуратно нарезал на мелкие кусочки свою запеканку. — Просто я ни рубля не смог скопить, не умел щенков топить и часто болтаю с ежом о том, что совсем не понятно ежу, — он говорил очень спокойно и сдержанно, так вдумчиво, что Макс даже не сразу понял, что Женька снова шутит, смеется над ним, причем так тонко, что Макс и впрямь на миг почувствовал себя дубиной.       — Да ну тебя, — сконфуженно шикнул он. — Так и скажи, что просто всегда был рохлей, — немного обиженно добавил Макс. Шуточки он тут с ним шутит, стихоплет блин нашелся.       — Я никогда не был рохлей, это просто ты дружил со всяким сбродом, да и сам... недалеко ушел, — выдал Женька и, допив одним махом сок, встал из-за стола. — Спасибо, шеф, за компанию и беседу.       — Погодь, — суетливо вытирая губы и бросая салфетку на тарелку с нетронутыми тушеными овощами, подскочил Максим. — Ты был прав — еда ужасная. Свежих овощей нет, выбора нет, и я уверен, что и шапочек они не носят, судя по тому, что сама буфетчица на раздаче тоже без нее.       — Не за что, — равнодушно пожал плечами Женя.       — Слушай, — уже на ходу, почти недостойно догоняя его через всю столовую, не унимался Макс, — знаешь, вот у меня есть внутренний говномер, — зашипел он приблизившись так, чтоб никто больше не услышал. — Так вот, он возле тебя просто шкалит! — ярился Макс. — Если я тебе так неприятен, какого черта ты остался?       — С чего ты это взял? — холодно ответил Женя, останавливаясь уже в коридоре.       — Я чувствую, — выпалил Максим, понимая, как глупо это все вообще звучит. Ну не нравится он бывшему однокласснику, так у того есть тысяча и одна причина на это. В конце концов, им не так уж часто необходимо сталкиваться. Откуда это нелепое желание выяснить отношения и перетянуть Женьку на свою сторону... Какую, блин, сторону?! Чего он хотел?!       — Ты ошибаешься, — покивал головой Женя, подходя к лифту. — Все совсем не так. Совсем, — добавил он и скрылся в проклятой кабинке так быстро, что Макс не успел юркнуть следом, хотя и хотел, очень хотел. Потому что опять последнее слово не за ним, опять Жеже его взбудоражил, опять Макс стоял и не знал, что думать и чувствовать. Глупость какая-то! Огромная, мощная, классная глупость, которая не лезет за словом в карман, не юлит, не злится, не притворяется тем, кем не является. Честная, офигительная глупость поселилась в мыслях Максима и, видимо, решила обосноваться там надолго.       Вечером, уже у себя в постели, Макс несколько раз прокручивал этот их разговор в голове, вспоминал мимику Женьки, его интонации, этот его вечный прищур и дивный тембр голоса, будто специально театрально поставленный. Таким голосом хорошо озвучивать фильмы или читать чьи-то сильные стихи. Сильные стихи сильным голосом о сильных людях и чувствах. Все, что кружилось в голове Макса о Жене, было созвучно слову «сильный». Он сильный, и чувства Макса вдруг стали к нему сильными, непонятными, но сильными. Женька был для него загадкой, а Макс не привык к такому. Он всегда так легко считывал людей, это был его конёк — если уж не с первого взгляда, то с третьего точно, а после общения так вообще безошибочно понимал с кем имеет дело, а тут...       Словно стена. От Жени было ощущение, что он что-то скрывает или что он и есть тайна. Ощущение железобетонной брони, выстроенной очень умело и сбалансированно. Вот тебе чуть-чуть искренности, кусочек меня, лоскуток настоящей улыбки и правды, но дальше ни-ни. Мастерски. Макс смело мог сказать, признать, что он впечатлён! Впечатлён настолько, что снова всю ночь видел во сне Жеже, но уже не толстым пацаненком с понурым взглядом телёнка, а тем самым Аяксом, что заткнул Макса сегодня за обедом за пояс, и Максу за этим поясом даже понравилось.