Эй, Толстый!

как смотрю на тебя, и бог у меня в боку просыпается и ворочается всю ночь допускаю мысль, что я без тебя могу только как же невыносимо горько мне это мочь как сижу с тобой, и во мне точно фейерверк, точно звёзды сошли с небес прямо мне в живот если хочешь — не будь со мной и не верь это сделка, где мне не достанется ничего @Ананасова

      Уже привычная и даже ожидаемая вереница ночных видений качала Макса до утра. Перемесь раскадровок школьных дней — их вечные злые стычки с Жеже, его резкие слова и меткие ответы, которые задевали Макса не меньше подзатыльников и тычков от старшаков, язвительные колкости, отказы дать списать и его собственные мстительные подставы, навроде того, как он спер всю одежду Женьки после физры, и тот, благо лето, все оставшиеся уроки просидел в дурацких шортах, в которые едва влезал, и потной, мокрой майке, а девчонки все наперебой хихикали, что у того сиськи больше, чем у них самих. Женька пыхтел, краснел, как треснувший помидор, и метал молнии в Макса, конечно зная, по чьей прихоти терпит. Всплывала подсунутая в рюкзак пачка дешевых сиг, которые, видимо, удачно нашли Женькины родаки, так как после этого он пришел в школу без телефона и карманных денег, что ясно давало понять Максу — план сработал. Облитый колой дневник, слипшийся и непригодный — страшное злодейство, в котором все учителя заподозрили разумеется не Макса, ему-то зачем, а самого Женьку, мол, преступный умысел накануне полугодовых контрольных. И вечный Женькин взгляд, нехороший прищур, раздувшиеся ноздри, гуляющие желваки, но... полное почти бездействие. Не делал тот в ответ соразмерных подлянок! Не отвечал достойно. Так, пошипит, пообзывается, учебник не передаст, а кинет, но не более того, а ведь мог бы... Макс никогда не задумывался, отчего такой большой, крупный медведь-Женька ни разу не прижал его где в туалете или дворе, не скрутил баранкой. Разница в росте и весе была разительной, и такой, как Макс, тогда еще вообще сморчок, точно б переломился от одного загиба или удара. И всё! Лежал бы дома смирненько с неделю, чтоб не позориться перед ребзей синяками! Но нет, Женька его никогда не трогал, обраточки не прилетело ни разу, даже пакостей никаких Жеже ему не делал, хотя Макс знал, что Женька тот еще хитрый жучара, изворотливый, и точно мог бы придумать не одну и не две хитровыебанные запары для него, но тоже нет. Всё всегда только на словах. Тогда Макс считал, что Жеже просто бздит! Шугается Макса, его пацанов, боится последствий. Но теперь… Теперь все это выглядело совсем иначе, сейчас уже с позиции взрослого, оглядываясь на события их общей юности, Макс вдруг ясно осознал, что то, что двигало Женькой, то, что заставляло его почти не реагировать на любые, даже самые мерзкие выпады, был не страх, не боязнь побоев или ковра директорского, нет. Он его пожалел! Просто не позволял себе распуститься, потому что понимал, в отличие от самого Макса, что Макс не такой стойкий и позора не перенесет, что это будет конец его репутации, его пацанской силы и глупой школьной власти в классе. Поражение от Женьки вылилось бы для Максима травлей, а то и сменой школы. Теперь он это понимал, и это было... было... просто пиздец! Потому что Макс не врубался — зачем? С какой стати Женьке было его жалеть? Он бы сам себя такого вот точно не пожалел.       А потом ему снился Женька уже с работы. Его умное, спокойное лицо, но взгляд всегда с каплей превосходства, что ли, надменный немного, гордый очень. Он до сих пор видел в Максе того придурка, он до сих пор его жалел! Снисходительно не позволял себе больше, чем тонкие шутки и лукавый прищур. Твою ж мать!       Макс проснулся, чувствуя себя не иначе Менделеевым, узрившим откровение во сне! Только толку от его открытия не было никакого, а лишь досада, смута, словно все мысли стали пыльные и пегие, беспутные. Даже сердцебиение участилось, будто после кошмара. За окном занималось раннее утро, хмурое, низкотучное, и по незашторенному стеклу уже вдарила пригоршня громких капель. Сгустились тучи над Ершалаимом*.       Всю хоть и короткую, но из-за пробок, увы, долгую дорогу до офиса Макс чувствовал какую-то дурноту, мутность, а еще он поймал себя на четких размышлениях-планированиях. Он искал всю дорогу повод увидеть Женьку. Хороший, нейтральный, достоверный повод пойти к нему в отдел и увидеть его, поговорить, снова вглядеться, снова ощупать внутренним взором, найти там в нем, под кожей, под маской что-то... Что-то о себе, что-то важное и нужное до зарезу, просто гибельно необходимое сейчас. Макс перебирал в голове всевозможные варианты и решил не придумывать велосипед, а собственно использовать самый простой путь. Профессиональный, так сказать.       Выслушав утреннюю отчетную разнарядку от Игорька, хлопнув две чашки кофе его же исполнения, получив серию легких сплетен, да-да Макс не брезговал подобной информацией — не раз пригождалась, он сделал несколько звонков, в том числе важный маме и несколько взвинченный разговором и очередной порцией упреков а-ля «совсем забыл дорогу к родительскому дому», расчехлил свой макбук и нажал там стопятьсот страшных клавиш, злонамеренно ломая себе всю систему. Вооружившись таким образом железным поводом, он этот самый повод прихватил подмышку и, отсалютовав Игорьку, отправился к айтишникам.       Этаж в этот раз встретил его душераздирающей скрипкой — Вивальди, «Времена года». Макс не очень разбирался в музыке, тем более классической, но это сложно было не узнать — из каждого подземного перехода скрипела и из каждого второго рекламного ролика.       На улице все еще хлестал дождь, и низкая серая рябь неба будто поглощала весь вид из окна. Штормовая музыка обостряла восприятие этой погоды и усиливала легкую нервную тревожность в груди Максима. На мгновение он притормозил, замер в середине коридора, в самом сердце смычковой резни по душе, аж мурашки по рукам... В этот момент, в смущающий миг его обнаженной этой растерянности перед величием стихии и великой музыки, что и сама была подобна стихии, в этот момент из кабинета, куда и направлялся Макс, вышел Женька.        «На ловца и зверь бежит», — в раздрае подумал Макс и залип. Женька был большой, это ясно, высоченный, что тоже не новость, но вот это вот все!.. Зачесанные обычно назад волосы чуть растрепались и, неуложенные, вились на кончиках, спадая на задумчивое лицо, закушенная нижняя губа, мимолетность поворота головы. Женька был одет в узкую облегающую кофту, и рукава облепляли его мощные руки, открывая взору Макса все необычайно фигурные изгибы. Бицепсы рвались из ткани, будто натягивая ее, широкая грудь, пара пуговиц раскрыта, и через небольшой этот вырез были видны темные волосы, книзу кофта была свободной, а дальше шел ремень и узкие джинсы, не скрывающие вообще ничего — мощные бедра, ноги, икры заканчивались высокими зашнурованными на армейский манер ботинками.       «Ты, блядь, кто вообще?!» — задохнувшись, подумал Максим, пялясь как идиот на этого охуенного здоровяка, в котором, не зная, он в жизни бы не признал рохлю Дудина. Да, тот по-прежнему был огромный, но огромность эта была филигранно отточена, даже жирок, что явно имелся в кое-каких стратегических местах, был не изъяном, не дай бог, нет, все было гармонично, круто, захватывающе. Медведь! Рядом с таким любой себя маленьковостью почувствует. Человек-гора. У Макса аж под ложечкой засосало. Не просто гора, а гора секса! Как представишь... Макс даже сморгнул и натурально почувствовал жар в щеках и паху. Это ж просто, сука, твою мать...       — Максим? — услышал он свое имя и вынырнул из вязких облаков тестостерона и эндорфинов.       — Привет, — отозвался он. — Я как раз к тебе, — немного потупился Макс, стараясь, очень-очень стараясь не пялиться на богатырскую грудь Жени.       — Ты навязчивый как «1Х Бет», — рассмеялся тот и подошел ближе, а Макс, наоборот, совсем нелепо попятился — оказаться в ближнем поле гребаных мачо-флюидов совсем не то, что ему сейчас было нужно. Или то?!.       — Мне помощь твоя нужна, — строго сказал Максим, натягивая на лицо маску директора. Вышло плохо, так как Женя как паяц хлопнул в ладоши и протянул наигранно драматично:       — Господь, где же я так нагрешить-то успел? — откровенно смеялся он и подошел еще ближе. — Ну, что там у тебя?       — У меня вот, — протянул Макс свой драгоценный ноут с видом вселенского страдания на лице.       — Мда... — хмыкнул Женя, разглядывая дорогостоящую технику. — Господь милосерден и не сводит мелкие счеты, — опять драматично изогнул он брови и покачал ноут на руке, словно взвешивая.       — Хорош, Жень, глумиться. У меня и так... — фыркнул, поморщившись, Максим. — Знаешь, все высокие показатели, тесты там на айкью, выполненный КПИ, вся уверенность в своей экспертности как специалиста, все это к нулю сводится, блин, когда вот так вот к вам, к компьютерщикам, на поклон идешь просить сбросить настройки мака, только потому, что пароль забыл как идиот.       — То есть ты признаешь, что ты та самая блондинка, которая «что-то нажала, а оно всё исчезло»? — рассмеялся Женька мягким грудным смехом, от которого у Макса снова стали теплеть щеки.       — Признаю, признаю, — улыбнулся он. — Сделаешь? Только тебе доверяю. Там у меня... это... ценный веник, в общем**.       Женька прижал ноут к груди и воздушно чмокнул его поверхность.       — Ценю оказанную честь. Сделаю все, что смогу. Завтра получишь свой веник как новенький.       — Завтра?! — округлил глаза Макс — признаться, он не ожидал, что останется без любимой игрушки почти на сутки. — А быстрее никак?       — Быстрее — это с крокодилом в ванне! — сгримасничал Женька. — Интересно, захватывающе, но быстренько, — расхохотался он и повернул обратно к кабинету.       — Кстати, Жень! — окликнул его Максим, облизав за секунду глазами широкую спину. — У нас вообще-то дресс-код.       — Да меня все равно не видит никто, — отмахнулся тот.       — Я! Я тебя вижу, — включил директора Максим и попытался срезать Женьку фирменным взглядом не иначе как прокуратора.       — И что думаешь? — вдруг кокетливо покружился вокруг своей оси Женя, как это обычно делают девицы у больших зеркал, примеряя очередной наряд. Макс аж прыснул смехом от этой Золушки.       — Думаю... — цокнул он языком, не сдавая баррикад, — думаю, что ты нарушаешь дресс-код, — сказал он уже совсем скрывшемуся в кабинете Женьке, на его фразу едва ли махнувшему рукой перед тем, как закрыть дверь.       Спустившись на свой этаж, Макс весь был во власти того волнения, что охватило его при виде нынешнего Женьки. Волнение это было горячим, пламенным, тлеющим приятно во всем теле и пускающим мысли совсем не в рабочий ход. Макс влетел в свой кабинет и как заведенный походил из стороны в сторону — желание, охватившее его, было таким острым и ярким, будто он совсем желторотый пацан, до одури насмотревшийся порнографических картинок и теперь только о них и думающий. Мелькнула идея сходить в душевую и передернуть, сбросить напряжение подручным в прямом смысле слова способом и вернуться к делам, но воспаленный, раздразненный воображением мозг не хотел легких решений. Хотелось физического контакта, телесного огня, кожи, жидкостей, бешеного, звериного. Хотелось тела, живого, горячего, и представлять на месте партнера мармеладного мишку, что вызвал эту бурю в стакане. Пофантазировать, так сказать, но с тактильными ощущениями.       Макс поскролил несколько известных приложений, написал пару сообщений, выбрал из тут же прилетевших ответов того, кто был поближе к офису, и сообщив Игорьку, что к нему скоро придут, и к ним никого не пускать, юркнул в душ подготовиться.       Он не часто практиковал подобные истории, предпочитал постоянных, проверенных партнеров или профессионалов, но бывало всякое, при его занятости и безумном графике иногда приходилось довольствоваться тем, что было быстрее и проще. На работе такие эпизоды тоже были редкостью — у Макса было всё, чтобы не задумываться о месте встреч, хотя домой он никогда никого не привозил, но на квартиру бывало, а чаще всего отель или съемные апартаменты. В рабочие часы припекало нечасто и не было нормой, хотя баловался, конечно, и здесь пару раз. Игорек был проверенный, невозмутимый страж, и Макс не боялся огласки, а даже и случись что, он тут царь и бог и мог ебаться хоть в столовой на полу у всех на виду — кому не нравится что-то, может искать место получше.       Спустя час, как раз когда Максим только вышел из душа, Игорек тихо постучал и, заручившись ответом, впустил в кабинет приятного крупного мужичка, коренастого, улыбчивого и даже с лица простодушного, но завелся тот с пол-оборота, и Максим с лихвой получил желаемое, прикрыл глаза и улетел в сладкий мир грез, больших жестких рук, и вплоть до оргазма мелькали перед его закрытыми веками Женькины ладони, бедра, обтянутые джинсой, грудь, спина, его прищур и тонкие губы, с которых слетало в истоме: «Макс, о детка, вот так, вот так, малыш...»       Женя справился с возложенным на него поручением за пару часов. Отложив все текущие дела, он сосредоточился на Максовом ноуте и очень быстро привел его в рабочий лад — плевое дело. Вильнула хитрым хвостом шальная мысль полазить там у него в самом сокровенном, для Женьки ломануть эту вдоль и поперек известную ему систему не составило бы труда, и был бы перед ним Максимушка как на ладони, голенький, неприкрытый, аки горлица. Но внутренняя мораль не пустила, хотя хотелось, ох как хотелось заглянуть, вынюхать, выведать, вывернуть наизнанку, поваляться в Максимовых секретиках, если такие были, или просто в его повседневности. Причины этого желания, то, откуда у него растут ноги, Женька обдумывал не раз за последние два месяца, как судьба вновь столкнула его с Березиным. Да что там обдумывал, он, чуя, что пахнет жареным, что его душевное равновесие так очевидно нарушено, снова стал ходить к психоаналитику, хотя с первого же дня, с первого того разговора на собесе и без всяких аналитиков знал... что совершает ошибку, оставаясь в компании Макса, принимая его предложение и, как следствие, его общество. Поначалу была надежда, что Максим забудет о нем очень быстро и все сведется к взаимодействию «шеф-подчиненный», но нет. Тот, как назло, постоянно вился где-то рядом, интересовался отделом, самим Женькой, приходил, разговаривал, улыбался... Улыбался, блин, улыбочкой этой своей, знакомой Женьке до последней складки, и всё поблизости, рядышком, будто и дел у него других нет, как у матроса ширинки. И это безусловно обескураживало, сбивало с толку, заставляло Женьку думать! Думать о Максе! Пропускать все это через себя. И старое и новое смешивалось теперь в одно густое и вязкое, неразборчиво противоречивое, но ставшее просто необходимым! Снова. Он снова хотел на него смотреть, слушать, впитывать. И это был самый настоящий трындец, а вновь открывшиеся обстоятельства о Максиме удваивали, утраивали, преумножали стократно этот трындец!       Так что чего тут удивляться такому рвению? Сделал все как миленький, даже клавиши почистил аккуратненько и корпус весь специальной тряпочкой протер. Нетерпеливо подергивая ногой, Женька посидел за рабочим столом, попытался сосредоточиться на том, что делал до прихода Макса, но увы, мысль блуждала, а внутренний гомон, напротив, бежал галопом.        «Вот оно, вот. Началось! Только дай повод!» — поддевая сам себя, язвительно думал Женька, но это не помешало ему закинуться «тик-таком», чесануть волосы, вообще отряхнуться и, сунув ноут Макса подмышку, очень сильно постараться не лыбиться во все тридцать два, пока спускался на лифте, а сердце так и выдавало нервную дробь.       В директорской приемной было тихо и тоненько пахло хорошим кофе. За столом сидел Игорь, с которым у Женьки не заладились отношения прям сразу. Этот напыщенный павлин дрислявый мало того, что считал себя умнее всех, хотя и был-то всего-навсего падаваном по сути, бумажкоперекладывателем, холеным лакеем, не более, но гонору будто докторскую по ядерной физике защитил, не меньше, так еще этот прыщ шестидесятикилограммовый, видимо, всех, кто чуть выдавался за его скудные представления о красоте и стандартах, считал годзиллами слабоумными и неряшливым отребьем. В общем, пиздюшка, а не Игорь. Так вот, восседал Игорек на своем троне в приемной кум королю, но при виде Жени аж подпрыгнул и нервно заерзал по стулу.       — Тебе чего?! Тебя не вызывали, — пискнул он, и Женька заметил, как забегали его пакостные глазки. — Максим Александрович не принимает.       — Меня примет, — хмыкнул Женя и уже было двинулся к двери в кабинет, как Игорек, будто его щипнули за зад под стулом, подскочил и преградил ему путь.       — А ну стой! — взвизгнул он. — Говорю, не принимает сейчас!       — Да отвали ты, припадочный, — удивленно и через смех ответил Женька, отодвигая Игорька в сторону, как мебель, но тот вцепился Женьке в руку, словно сбрендившая болонка в ногу велосипедиста.       — Стой, говорю, бугай! Нельзя!       — Да ты бессмертный, что ли... — начал было Женька, стряхивая с себя зарвавшегося секретаря, как вдруг осекся и замер. Звук! Звук был из-за двери кабинета. Протяжный, низкий стон. Женька ошарашено зыркнул на Игоря, а тот вдруг покраснел, словно наливная помидорка. Стон повторился. Сладкий, долгий и шумный вздох и полувсхлип... Женька шарахнулся от двери, едва не выронив ноут из рук.       — Он там ебется, что ли?!. — удивленно-озадаченно уставился он на Игорька, а тот, видя, что сражаться за «врата» больше не надо, деланно равнодушно отряхнул лацканы пиджачка приталенного и, шмыгнув обратно за свой стол, процедил сквозь зубы:       — Завали и топай.       Женька скривился, изогнул брезгливо уголок губ и, хмыкнув, шлепнул перед Игорем на стол Максов ноут.       — Да там уже и без меня завалили вон кого-то, — все еще кривясь, сказал он. — Давай, мамка, стереги, — рассмеялся он и пошел к лифту, не видя, как Игорек в спину ему показывает живописный фак.       Макс расслабленно выплыл из душа, плеснул себе коньячка на донышке и растянулся на небольшом диванчике. Тело ломило и все еще горело страстью. Хороший мужичок попался, резвый, без заморочек и выносливый, так объездил Макса, что едва ноги в кучу собрались. Повезло. Голод до секса притупился, и все стало такое приятное вокруг и радостное. Еще бы перекусить чего-нибудь, и вообще красота. Макс лениво скинул полотенце с бедер, заметил на них пару отметин от цепких пальцев — это ничего, скоро сойдут, да ему и не перед кем отчитываться. Он даже любил такие метки после близости, живые напоминания о том, как его хотели, желали, имели, как было хорошо... Хорошо-то хорошо, но хоть чутка поработать надо было, а то и так весь день почти профачил в буквальном смысле. Переодевшись в свежий костюм, Макс пригладил все еще влажные волосы и выглянул в приемную.       — Игорь, закажи сюда обед из «Гинзы» и в шесть можешь идти, я сегодня допоздна посижу, — он бросил беглый взгляд на своего секретаря и тут зацепился за нетипичный на его столе предмет. — Это что у тебя? — выгнул Макс бровь, хотя уже в общем-то знал ответ.       — А это Дудин приходил, ну тот толстый, — мотнул головой в сторону лифта Игорек. — Принес вот это, когда вы... — он осекся и, опустив глаза, договорил, — когда вы не принимали.       Максима обдало изнутри холодком, ощущением ледяной паники, совершенно нелогичной и детской, будто его застукали за чем-то преступным, и теперь вот так опосредованно это всплыло. Будто удар током. Блядь!!! Стало вдруг так тошно, всего удовлетворения и радости как не бывало, а напротив, чувствовалось теперь это все плотско-задорное чем-то гадливым и неправильным. Хотя казалось бы... Ну с чего б?       — Значит, приходил и оставил?.. — задумчиво переспросил Макс. — Что-нибудь сказал?       — Да нет, ничего такого, — пожал плечами Игорь, не считая нужным посвящать директора в их с Женей перепалку.       — Да... Ладно... Хорошо... — все еще в своих мыслях, на автомате ответил Максим. — Ты можешь идти, Игоряш, я дальше сам.       — А ужин? — напомнил тот.       — Нет, нет, я передумал, не хочу. Ты иди, иди, спасибо, — кивнул напоследок Максим и скрылся в кабинете, где и горел заживо минут пятнадцать, пока Игорь шуршал снаружи и собирался. А едва тому стоило покинуть приемную, как Макс выскочил следом и наперегонки со своим возмущенным, очумевшим, не желающим слушаться сердцем понесся к лифту и дальше по этажу, коридору, чуть подрагивая и странно волнуясь до самой двери в отдел, куда как нашкодивший школьник, а не директор огромной компании, робко постучал. Не дождавшись ровно никакой реакции с той стороны, хотя музыка не играла, и стук его наверняка был услышан, Максим приоткрыл дверь и, прочистив осипшее вмиг горло, негромко позвал:       — Евгений Иванович, можно вас на пару слов?       Женька тут же обернулся и уставился на Макса во все глаза, словно вообще впервые видит. Руки Макса невольно дрогнули, это было ужасно нелепо, но он чувствовал жуткую неловкость, а еще... желание оправдаться. Пока Женя пробирался через столы к двери, Макс лихорадочно думал, что сказать, чтоб не выглядеть придурком.       — Что-то вы зачастили к нам, Максим Александрович, — ехидно улыбнулся Женька, затворив за собой дверь. — Пойдут слухи, — осклабился он. — Мне-то пофиг, это ты у нас босс.       — Мне вообще фиолетово, — едва заметно вскинул Макс подбородок таким характерным манером человека, привыкшего не сильно опираться на мнение окружающих. — Послушай... — замялся он и пробежался быстрым взглядом по нечитаемому выражению лица Жени. — Насчет того, что было в обед...       — Мне нет никакого дела, — перебил его Женька, сложив руки на груди.       — И все же, — мягко надавил Максим. — Я просто не хочу, чтобы ты думал обо мне...       — Поздно, — вновь перебил его Женя и отвернулся, пристально вглядевшись в размытый сумерками вид из окна.       — Что поздно? — насторожился Максим, совсем растерявшись от такого странного ответа.       — Я уже думаю о тебе, — спокойно ответил Женя, продолжая сканировать далекий горизонт.       — И... И что ты думаешь? — почему-то тише спросил Макс и почувствовал, как внутри у него все странно занемело.       — А какая тебе разница? — хмыкнул Женька. — Ты сам сказал, что тебе фиолетово. Только что.       — На них да, — мотнул головой Макс в сторону лифта. — На тебя нет.       — И чем я заслужил такое счастье? — вскинул Женя брови и округлил глаза — Радости-то, вагон и трошки!       — Блядь, Женя... — процедил Макс, уставший от этой показной клоунады.       — Нет, нет, господин директор, блядь здесь точно не Женя, — покачал головой Женька и сузил глаза как змея.       — Ты забываешься, — рыкнул Максим, руки сами сжались в кулаки, горло сдавило гневом, и по лицу забегали желваки.       — Ты сам спросил, что я думаю! — так же рыкнул Женька и, чуть ли не толкнув Макса плечом, широким шагом пошел к лифту.       — Куда ты собрался?! Я тебя не отпускал! — крикнул ему в спину Максим.       — Работать!!! — не оглядываясь рявкнул Женя и в противоречие своим словам сильно ударил по кнопке вызова лифта, двери которого тут же разошлись. Женька влетел внутрь и так же с раздражением шлепнул по кнопке цокольного этажа. Последнее, что он увидел, подняв-таки глаза, уже когда двери лифта почти сходились, это полное ярости лицо Макса.       Женька выбежал на подземную парковку, задыхаясь от гневной неразберихи в груди, от неописуемой боли, нестерпимой для неискушенного в ней человека. Его просто рвало, словно он вдруг, но осознанно, наступил на мину и теперь прекрасно знает, что его ждет, стоит лишь шелохнуться. Поздно. Уже рвануло! И внутренностей, блядь, не собрать! Это месиво, крошево и почти экстаз, столько чувств разом, внезапно, когда уже привык, что течет стабильно, ровно, выверено, как через капельницу постепенно, без жжения и ебучих срывов. В пекло всё! Весь прилизанный мир из психологов, тренингов и бесконечных лекций об этичности и проговариваний. В пекло все эти часы разговоров, попыток понять и принять, всё в пекло! Здесь, сейчас, живейшая из живых кровь, хлынувшая наконец-то по мертвым, заиндевелым венам, запустившая все рецепторы, обострившая все чувства до предела, фонтаном, потоком, реками селя смыла всё, что так долго строилось. «Гори Коринф! Гори оранжевым огнем! Пусть ничего живого не останется. И море пусть окрасится кровавым. Пусть крик смешается с ударами грозы».***       Женька подошел к своей машине и не сдерживаясь принялся пинать ее ногой по колесу:        — Сука, сука, сука, сука...