Эй, Толстый!

я не мог говорить, изъяснялся жестами, когда я тебя увидел, в мир вернулось что-то божественное. на эту планету, на этот холодный камень снизошла некая благодать. будь со мной, Женька, аминь. я устал о тебе мечтать... Е. Соя

      Максимушка проснулся, что уж греха таить, с величайшего бодуна. Проигравшись накануне в хлам и ровно так же напившись, не-не, не с горя, напротив, его удивительный спад удачи и концентрации обострил в нем внутренней фокус, и, покинув суконный стол, Макс уже в баре, не таясь, внимательно вгляделся в себя, свои реакции, мысли, в какую-то появившуюся напряженность сердечной мышцы и томность тела. Он пил один бокал за другим, несносно для друзей не ища их компании, и прочерчивал пунктиром след внутри себя. И чем пьянее он становился, чем сильнее уходил на глубину самораскопок, тем яснее понимал, что копать глубоко нет надобности — всё на поверхности. На гладкой воде его души изящно скрученным вензелем-бутоном покачивалась кувшинка-любовь, нежная, тихая, тонкостебельная — коснись, и дрожа раскроет бледно-желтые лепестки свои, подарит отражение звезд в росе и запах речных чудес. Вся свежая, внезапная палитра чувств обрушилась на его хмельной разум, и он, как ни пытался отмахаться, так и не смог придумать, выдумать иную причину своего поведения в последние недели, своих снов и своих постоянных мыслей о Женьке.       — Жеееенька... — пьяно произносил Макс, пялясь в полный бокал янтарной крепкой жидкости. — Жееенькаааа... — щекотал он языком свое нёбо, повторяя это простое, мягкое имя. Он, кажется, повторял его и всю дорогу в такси, а потом и дома. Не раздеваясь рухнул в постель, обнял большую, воздушную подушку и, тыкаясь в нее носом, все шептал: — Жеееенька... Жееень...       Голова утром трещала, а желудок будто вместил в себя камень. С позорным блеяньем Макс, долго прося прощения, уговаривал маму не ехать в этот день в музей, а перенести их культпоход до следующих выходных. Выслушал, конечно, сорок сороков недовольного ворчания, но даже представить сейчас три-четыре часа блуждания по золоченым залам Зимнего дворца было больно, что уж говорить о реальном посещении.       Смыв сыновий стыд в душе и запив его аспирином, Макс вытянулся на постели и с час просто лежал пялясь в окно. Летнее ясное небо, редкие облака, тонкая полоса от самолета расчертила квадратик вида чётко пополам. Полдня Максим отлеживался, вяло переписывался с друзьями, что вчера потеряли его в самый разгар веселья, с трудом, без аппетита, но поел, выпил несколько литров минералки и чувствовал себя отёкшим, тупым и словно выпотрошенным, но вчерашние его умозаключения, несмотря на вакхическое помутнение, никуда не делись, даже более того, совершенно теперь оформились, и Макс со всей обреченной безнадежностью циничного доктора смело поставил себе диагноз: влюбился! Влюбился совершенно точно, окончательно и бесповоротно. Влюбился так, как уже давно не позволял себе — без оглядки, пылко, пьяно, дурно, невероятно, неописуемо, дико. Влюбился и чувствовал себя, несмотря на жуткое похмелье, просто прекрасно, радостно, звонко. Он был счастлив! Пускай глупость. Пускай неуместно и точно не взаимно, нечего и думать, но... Но любить кого-то, думать о нем, вздыхать — это такое счастье само по себе. Весь мир переменился в одночасье, расцвел, окрасился всеми цветами, заискрил, загрохотал, и Максим улыбался как идиот, лежал и полдня улыбался, не в силах сдержать этот прорвавшийся первоцвет. Такое блаженство. Эта дрожь, это томление, эти глупые мечты... И совсем забывшись в своем нетерпении, Макс решил потакать своим прихотям и, робея, но все же напополам с рвущимся из него азартом и бурлящей радостью он решился... и набрал Женькин номер! И как же сладко было ощущать это внутреннее подрагивание, этот тремор, тревожный холодок и полное отсутствие внятных мыслей, пока он слушал эти пять-шесть гудков.       — Да? Слушаю вас, — взорвали Макса окончательно, и он рассмеялся в трубку тем нервным смехом, какой только и бывает у глупых влюбленных, которые решаются позвонить.       — Привет, Жень, — выдохнул Макс и замолчал, пытаясь отдышаться.       — Максим? — на том конце провода неприкрытое удивление и тоже внезапная тишина.       — Да, это я, — согласился Макс с очевидным. — Я... Я хотел узнать, как у тебя дела и есть ли планы на сегодняшний вечер? — выпалил он, загодя зная, что напрасно, что это глупо, и предполагать, что Женька...       — Дела хорошо, — спокойно ответил тот. — Я на работе. — мозг Максима начал скрипеть как старая пружина, судорожно соображая, какой теперь день, но он вменяем и помнил — суббота! Так какого ж хрена?..       — А почему ты на работе? — спросил Макс и резко сел в подушках.       — Ну ты, видно, забыл, как император, что у нас в понедельник презентации, а мы так и не успели все доделать. Вот я и шлифую, чтоб все было готово в срок.       — А почему ты, а не кто-то? — сурово спросил Макс, но в душе радуясь, что Женька не где-то тусит или, что хуже, свиданькается, а работает, бычара упёртый, работает, блин за всех там!       — Ну а чего их гнать в выходной, они все семейные, а я нет, — сквозь улыбку ответил Женька. — А ты чего звонишь-то?       — Ты ел? — строго спросил вместо ответа Макс, уже на ходу пытаясь влезть в джинсы.       — Ты мне батя, что ли? — расхохотался Женя. — Ел — не ел! Тебе-то что? И давай не отвлекай, Береза, ей-богу ни днем ни ночью от тебя покоя нет! Не до тебя сейчас.       — Я ща приеду и привезу тебе ужин, — бескомпромиссно отмахнулся от всех Женькиных слов Макс.       — Не надо, — сурово ответил тот.       — Я приеду, — упрямо повторил Максим.       — «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»,* — расхохотался на это Женька. — Делай ты что хочешь, — фыркнул он напоследок и повесил трубку, а Макс наспех привел себя в человеческий вид, надел джинсы и футболку и вызвал такси.       Сделав небольшой крюк за едой, Макс прибыл в почти пустой офис через сорок минут после разговора с Женей. Поздоровавшись с удивленным охранником и по пути приметив на пустынной парковке одинокий гигантский хаммер, Макс скользнул в лифт и внутренне собрался. Поведение его, мягко говоря, вызывало вопросы, обоснованные вопросы, как ни крути, но Макс решил пустить все на самотек и, если что, импровизировать.       Из кабинета Женьки негромко доносилась легкая музыка, свет был, видимо, выключен, так как полоски из-под двери видно не было. Максим тихо постучал и сразу вошел.       — Доставка еды! — крикнул он Женьке, сгорбленно сидящему за своим компом в свете настольной лампы. Все другие приборы были выключены, в кабинете царил полумрак, и даже было как-то по-своему уютно.       — Я надеялся, ты шутишь, — удивленно отозвался Женя и уставился на Макса с нескрываемым вопросом в глазах.       — Я, как и обещал, привез тебе ужин, — помахал Макс в воздухе большим пакетом из Макдональдса. — И себе, кстати, тоже, — бесцеремонно прошел он между столов и уселся напротив Женьки, тут же по-хозяйски отодвигая разложенные бумаги и канцелярщину.       — Березин, тебе от меня что-то надо? — откинувшись на спинку стула, спросил Женя. — Так ты давай, не тушуйся, говори как есть. Я, если не криминал, всё почти могу.       Макс рассмеялся и методично стал доставать из хрустящих пакетов тепленькие бургеры, картошку, коробку наггетсов, соусы.       — У тебя, Жек, паранойя, — приговаривал он, распаковывая бигтейсти. — Я валялся с похмелья и решил просто узнать как у тебя дела, ты сказал, что пашешь, я оценил. В конце концов, накормить своего лучшего сотрудника мой долг как руководителя.       — Так прям и лучшего? — улыбнулся Женька и повел носом — дары Макдака пахли как всегда одуряюще, особенно на голодный желудок.       — Конечно лучшего, если исходить из того, что сегодня суббота, а ты единственный, кто запарился и пришел, несмотря на то, что никто не просил и не навязывал, — рассуждал Макс, попутно вскрывая коробочки с соусами. — Так что давай не менжуйся и налетай! — Макс сочно впился в огромный бургер и зажмурился. — Ммммм... — выстонал он с набитым ртом. — Сто лет не ел этой пакости, а тут вдруг так захотелось.       — А я люблю иногда, — хохотнул Женька и цапнул свою порцию, быстро развернул бургер и впился в него зубами, как и Макс, тут же заурчав от удовольствия. — То, что надо, — прихватил он картошку из картонного кулечка и макнул ее в Максов кетчуп. Максим бросил в него салфетки и какое-то время, не прерываясь на болтовню, они смачно жевали, урчали, причмокивали и смеялись, в шутку борясь за последний наггетс.       — Так над чем ты тут корпишь? Может, я помогу? — сыто выдохнул Макс, откинувшись на стуле.       — Да там почти уже все готово, — отмахнулся Женька, тоже заканчивая трапезу и обтирая губы, на которые Макс то и дело залипал, но каждый раз сдержанно отводил глаза и посмеивался внутри себя, припоминая слащавые мемчики с фразами типа: «О эта пытка — смотреть на губы, которые не можешь поцеловать...» Это было смешно, но и приятно думать в таком ключе, потому что мемчики были правы — это пытка, но, святые еноты, до чего же сладкая пытка! Дайте две!       — Но ты так и не сказал мне с чего вообще решил мне звонить? — вперился в него взглядом Женька, удовлетворенно поглаживая живот. — Мы вроде не друзья-приятели, так с чего такое рвение? — Макс замялся и только силой воли не покраснел.       — Ну, просто я подумал, что это неплохая мысль наладить с тобой отношения теперь, — пожал он плечами. — Что-то вроде искупления прошлых ошибок, если хочешь. Да и вот сам скажи, ты вот много с кем поддерживаешь отношения из школы нашей?       — Смеешься? — фыркнул Женька и закатил глаза. — Чума возьми всю эту школу.       — Вооот, — улыбнулся Максим, — И я тоже никого уже не помню, почти и не видел с тех самых пор, а тут ты, — он широко повел рукой в сторону Жени. — Такая ностальгия. Не знаю, мне было приятно пообщаться, узнать тебя заново. К тому же, если честно, у меня не так много друзей вообще, и я подумал... почему бы и нет? — Макс засмеялся, вначале ощущая, что несет какую-то пургу, но под конец, вдумавшись в свои слова, понял, что не так уж сильно он кривил душой и в итоге, сам того не понимая, сказал все честно.       — Понятно, — дернул бровью Женя. — Что ж у меня, по правде говоря, тоже не очень много друзей, Береза, — хмыкнул он. — Одиночество как положение исправлению допустимо, но как состояние — это болезнь неизлечимая**. Будем, значит, вместе исправлять, совместно, — и улыбнулся широко, по-детски, так, что Макса опять флешбекнуло в дни учебы, тогда он редко видел, как Жеже улыбается...       — Чёрт! Я ж забыл! — хлопнул он себя по лбу. — Я же пивка принес, — и достал из пакета упаковку из шести небольших бутылок портера. — Ты какое любишь? — поднял он на Женьку глаза и протянул ему бутылку.       — Макс, я же за рулем, — покачал тот головой. — И я больше люблю ламбик.       — Учту, — улыбнулся Макс и откупорил пиво только для себя. — Точно, я же видел твой хам внизу, — отсалютовал он бутылкой. — Дааа... Машина — зверь! А если серьезно, нафига тебе этот бронетанк? Он же жрет, поди, и не маневренный.       — Много ты понимаешь, — гордо вскинул подбородок Женька. — Это твой золотой шибздик не маневренный, а мой богатырь в любую погоду из любой жопы выедет. Я о таком всегда мечтал и еще ни разу не пожалел, между прочим. К тому же, в нем удобно, салон большой — мне там и стол и дом.       — Так говоришь, будто в нем ночуешь, — усмехнулся Макс, отпивая пиво.       — Да приходится иногда, — скривил губы Женька и тоже потянулся за пивом. — Ладно, уломал, тоже на такси сегодня поеду.       — А чегой-то ты в машине спишь? — поинтересовался Макс, подчищая пакетик с картошкой и собирая подушечкой пальца соль с промасленной уже бумаги.       — Да... — замялся было Женька, а потом махнул рукой. — Фиг с ним, тебе расскажу, — выражение его лица вдруг изменилось и стало неуловимо печальным, а тело словно против воли напряглось. — У меня мать сильно пьет, — выдохнул он, и на полминуты повисла пауза. Макс молчал, чтоб не спугнуть откровение Женьки. Он чувствовал, что тому неудобно, неловко и тяжко говорить о таком, но и, видимо, выговориться хотелось. Он открыл еще две бутылки и молча протянул одну Женьке. — Короче, как батя с инсультом слег, он не сразу умер, еще полгода пролежал, а как ушёл, так и началось, — Женька отхлебнул из горлышка и откашлялся. — Я вначале не придал значения даже, нам всем пришлось хреново, ходили как обухом по голове треснутые — отец-то молодой еще совсем был, ему пятьдесят три только стукнуло. Шок, блин. Понятно, что скорбели, ни до чего было. Ну, заметил вроде, что попивает, думал, чего уж, дело понятное, они ж с восемнадцати лет вместе, тридцать лет брака, любой запьет от такого. Так, в общем, где-то с полгода прошло, а я смотрю — лучше не становится вообще, наоборот — с работы ушла, дом запустила, себя тоже. Тогда еще терпимо в целом было. Я, как приду, смотрю — нормально все более-менее. Сама трезвая, прихорошится, щей-борщей мне наготовит, все как и раньше вроде, но и тремор замечал, и бледность, и по углам все распихано, как когда наспех убираются, а потом... — Женька вздохнул грузно. — Я закурю? — спросил он, подняв на Макса глаза, и тот спешно закивал. — Я так-то не курю, но иногда прям охота... — прикуривая, пояснил Женя и смачно затянулся. — Как-то, это уже два года спустя было, прихожу без звонка, ну так просто, мимо проезжал и на обед решил заскочить. Как сейчас помню, цветы купил внизу, мама всегда большие алые розы любила, такие, знаешь, чтоб шикарные. И вот поднялся я, сам открыл, ключи-то всегда при мне были. Я хоть и съехал давно на съемку, но домом-то все равно там считал. Захожу... — он сбросил пепел в горлышко бутылки, — а там пиздец, Макс, вот натурально бомжатник. Я такого никогда не видел. Всё, вот что возможно, раскидано, даже мебель кое-где валялась — будто тайфун прошел. Я вначале таких кирпичей наложил, подумал, ограбление или еще что такое. Потом прохожу, зову — тишина. На полу бутылки везде. Везде! Просто море бутылок разных, но в основном от водяры, и вонь стоит, просто хоть святых выноси. Мать, короче, в комнате нашлась, лежит на кровати полностью голая, грязная вся, диван весь... — он зажмурился, скулы дрогнули, — проссан диван насквозь, наверно, рвота везде. Я думал, сдохну там. Вызвал скорую. Они, врачихи эти, меня ее обмыть, обтереть заставили, мол, не возьмем такую. Это, Макс, просто пиздец свою маму обтирать вот так от всего этого, одевать не пойми как и во что, а она вообще никакая, ну овощ, а не человек, даже не говорит, а мычит уже. Короче, отвезли ее в больницу, прокапали, то-се, анализы, и потом мне говорят: «Она здоровая у вас абсолютно, все показатели в возрастной норме», типа идите лесом, дорогой товарищ, и выписали через сутки. Ничего, никаких рекомендаций, ни помощи... Я так-то понимаю, что не их это дело, но все равно, как-то не по-человечески, что ли... Вернулись, в общем, домой, я там, конечно, помыл всё, поговорили. Плакала долго, я плакал, она клялась, что всё, больше никогда, что просто больно ей очень и одиноко совсем. А через две недели все почти то же самое. Я тогда и понял, что надо мне бросать всё — квартиру, дела, личную жизнь худо-бедно устроенную, и жить с мамой, если не хочу раньше времени совсем осиротеть. Так и вышло. Переехал обратно, в общем. По первости и правда все отлично было — я радовался так. Мама и сготовит, и уберется, и с работы меня ждала, чтоб поболтать, рубашки мне как в школе наглаживала, я ей кота завел, чтоб днем не скучно было, хорошего такого — Фильку. Пару месяцев продержалась... — шумно выдохнул Женька и еще глотнул пива. — И вот так теперь все время. Месяц-два всё хорошо и чинно, и пара недель ада. Лечить принудительно у нас нельзя — только совсем уж невменоз с белочкой забирают и то... могут и просто прокапать, если не буйный. Я в том году нашел клинику, денег отвалил немерено — все условия, доктора, отдельная палата, терапия, игры-хуигры, ну ты понял, — Макс кивнул, немного придвигаясь ближе вместе со стулом, и тоже взял одну сигарету, а Женька, допив пиво, открыл следующую бутылку и продолжил. — Полежала она там... чтоб не соврать, ну, недели две. Я ходил, как дурачок, посылочки носил, на совместные беседы все приходил с психологом, на работу тогда вообще хер забил, перебивался ремонтом да настройкой, как первокурсник, а она сбежала! Вот прям как в кино, взяла и сбежала. По пожарной лестнице спустилась и просто как была в пижаме там и ушла. Я по всей высевке-барысевке два дня искал. Врачи те руками только разводили: а что вы хотите, дескать, первый шаг и единственный важный для выздоровления — это желание самого пациента вылечиться, а мама ваша проблему не признает и лечить ничего не хочет. Я тогда только и понял, дебил, что они правы от и до! Не хочет она ничего — ни лечиться, ни заботы, ни опеки, ни делать ничего не хочет — вот только бутылка и всё, вот ей тогда хорошо, забвение, что ль. Все, зависимость там тугая. Так и живу... — уставился Женька в окно, где уже было совсем темно, и виднелись только мельтешащие вдали огоньки проезжающих машин. — Иногда, как просветление находит, всё отлично: «Сыночка, сыночка, вот винегретик, вот тут тетя Саша звонила, а давай кино вместе посмотрим или фотографии...» И я, как щенок лобастый, бегу счастливый, лечу, ластюсь, думаю каждый раз, что вот оно — наконец-то! А могу вернуться, а там дым коромыслом, и орет на меня и матом, и по-всякому, и кинуться может. Я одно время тупо запирать ее стал, ну, думаю, доступ перекрыть. Так она и тут выкрутилась. У нас этаж-то первый, так она свистнет бомжа какого, пьянчугу, денег даст — тот и принесет все, что надо. Пару раз этих молодцев и внутри заставал, видно, влезали так же через окно. И полицию вызывал, и врачей, и психологов... — он отмахнулся и скривил зло губы. — Знаешь, я даже один раз в церковь от отчаянья пошел. Я так-то крещеный в младенчестве, но по жизни не особо религиозный, не воцерковленный короче, а тут такая тоска взяла — ну не знаю куда идти, что делать?! Пошел. Икона специальная такая есть в помощь болеющему, помолился как умел, свечей натыкал, с батюшкой даже поговорил местным. Он мне: «Приводи ее к нам, у нас и сердце, и тело очищается. На причастие приведи, на исповедь — покаяться. Там и душа у нее болит ведь», — Женька хмыкнул горько, надсадно, складка на лбу и у губ глубокая мелькнула. Макс взял еще сигарету и, прикурив, протянул ее Женьке, и тот впервые за эти полчаса улыбнулся. — Не пошла она со мной ни в какую церковь, — выдохнул он струйку дыма. — Чуда не случилось, благодать не снизошла. Так и кручусь. В отпуск не уехать. Надолго вообще никуда не могу отлучиться, потому что денег если оставишь, то все — пиши пропало, а без денег надолго тоже не оставишь её, если что. Иногда пропускаю очаг возгорания, так сказать, прошляпливаю, она ж так хитрить, врать научилась — ныкается, что диву даюсь. Вот в такие дни и ночую в машине — не могу просто ее такой видеть. И сделать ничего не могу... — Женька замялся, немного неловко покрутив очередную сигарету между пальцев, случайно переломил ее, а Макс придвинулся еще ближе, почти впритык к креслу Жени. — Она изменилась совсем, — грустно сказал Женька. — Такая красавица всегда была, даже в возрасте. Она ведь полжизни референтом работала при дипломате одном в посольстве Швеции. Как куколка всегда — настоящая профи и леди, не то что сейчас секретари: сиськи по пуду — работать не буду. — Макс усмехнулся и, не стерпев, положил Женьке на ладонь свою руку. Тот не отстранился, не вздрогнул, поджал губы только досадливо — не привык, что жалеют, понял Макс, но тоже не стал отстраняться, а еще сильнее сжал пальцы. — А теперь ее и не узнать.... Худая, волосы не красит, вообще ничего с собой не делает, опустилась совсем, в общем. Никуда не ходит, да я и боюсь отпускать, как надзиратель стал... — он тряхнул головой, будто сбрасывая видения, только ему одному и ведомые. — Ты извини меня, — поднял он глаза на Макса и увидел, что тот едва ли не плачет, глаза круглые, большие, влажные. — Вот будешь знать, как в друзья набиваться, — увидев это, буркнул Женя. — Узнал больше, чем хотел, — с горечью хохотнул он.       — Перестань, — мягко ответил Макс и погладил Женькину ладонь большим пальцем по костяшкам. — Жень...Ты... — он шумно выдохнул и сглотнул стоящий ком в горле. — Тебе если что понадобится...       — Да что там может... — скривился Женька. — Свою голову не прикрутишь.       — Это да, — тепло согласился Макс. — Но все равно. У меня есть связи, если вдруг что, и клиники, и врачи, и сиделка там найдется. Я понимаю, что без её желания это все пустое, но просто чтоб хоть ты отдохнул, может, хоть немного. Не представляю, как ты все это один вывозишь. Не должно быть так, Жек, — он еще раз с нажимом прошелся по Женькинам костяшкам, и тот отвернулся, дрогнул губами, поджал их, удерживая в себе тоску. — Я понимаю, это прозвучит глупо, — медленно говорил Максим, — но ты не один. Если что, вот он я. Рядом. Хорошо? — и сжал Женькину ладонь, стараясь вложить туда всю свою вспыхнувшую нежность, гордость, трепет, поддержку. Женька резко утер кулаком край глаза, жестко, по-мужски, и вскинул на Макса чуть подернутые влагой глаза, замер взглядом, и Максим не отвел своего, тоже посмотрел прямо, вкрадчиво, с надеждой... И потянулись ниточки невидимые, тонкие, как паутинки сияющие тянутся к горизонту. Воздух замер. Время остановилось. Их ладони все еще соприкасались, и пальцы Макса дрогнули. Он смотрел на Женьку, а Женька на Макса. Тихо жужжал вентилятор внутри компа. И оба в этот момент мечтали, чтобы настал день, когда один не сможет отпустить этой руки, а второй не станет отводить глаз.       После Женька, сославшись на оставшуюся все же работу, неловко собирал остатки еды, расчищал стол, а Макс, понимая, что мешает, засуетился и, прихватив с собой пакет с пустой тарой, засобирался домой.       — Ты все же не засиживайся, — уходя попросил он и, замявшись, просто кивнул на прощанье.       — Спасибо... — вдогонку крикнул ему Женька. — За ужин и за... — но Макс уже не слышал, он растерянно шел до вызванной машины и не мог отделаться от чувства случившегося чуда. Будто ангел на миг тогда замер меж ними и шепнул Максу: «Все хорошо, он тот самый...» И всю дорогу до дома Максим, словно в облаке этих грез, думал о том, что он и правда фартовый и что вытянул, может, свой самый счастливый билет. А еще, уже дома, он позвонил своей маме, долго болтал с ней просто так о пустяках, сказал, что придет завтра на обед, а в следующие выходные обязательно сводит в Эрмитаж, а потом отправит в Италию, как она давно и мечтала, на пару месяцев по маленьким городкам, не туристическим, и в конце разговора сказал, как давно уже не делал, к своему стыду, что любит её, и что она лучшая мама на свете.