Эй, Толстый!

меня нельзя обвинить в постоянстве, но я люблю тебя больше, чем себе может позволить человек. в этот век, в этом просторе, в этом пространстве. ты — чистейшая нота, услышанная мной в детстве в церковном хоре. ты — суббота, когда просыпаешься и у тебя только одно дело — море. я не буду что-то доказывать, я же не пастор, чтобы кричать поверьте, поверьте, но, встретив тебя, я начал бояться смерти... Е. Соя

      С того вечера в пустом офисе отношения Женьки и Макса сильно изменились, можно сказать, и впрямь стали по-настоящему дружескими. Весь Женькин отдел уже привык и принимал как должное частые визиты директора, быстро сообразив, что для них это никакой не напряг, а прямая польза. Легко можно было между делом и пользуясь случаем попросить у Максима напрямую что-то, для чего раньше нужно было записываться на прием, ждать, и то не факт, что выполнят, а тут непосредственный доступ, и, что важно, руководство всегда в хорошем настроении.       Макс и правда приходил часто. После той их откровенной и теплой беседы он чувствовал, что треснул лед, и что Женька переменился к нему, перестал ершиться и язвить, будто расслабился, поверил, и Макс в лепешку разбивался, чтоб не упустить это хрупкое доверие, возникшее так неожиданно между ними. Он часто заходил после обеда просто так, немного потрещать — Женька был смешной и так филигранно шутил всегда — и о коллегах не обидно, и о политике несерьезно, и о кино мог поболтать, и о машинах, и о спорте. С ним было интересно и весело. Пару раз Макс уговорил Женю сходить с ним пообедать не в местную столовую, а в облюбованный им ближайший рестик с кавказской кухней, и искренне наслаждался тем, какой Женька оказался гурман, он так много знал о различных кухнях, блюдах, об ингредиентах, даже о сервировочной посуде.       — А ты как думал? — смеялся тогда Женя на вопрос Макса о таких обширных познаниях в области кулинарии. — Это тело, — сыто погладил он сам себя двумя руками по груди, как это часто делают комично-добродушные толстяки в шаржах, — это тело надо хорошо кормить, но не абы как, а правильно, чтоб все было, так сказать, в нужных местах и если и откладывалось, то там, где я хочу, ну и чтоб без поздних сожалений, разумеется. Поэтому пища должна быть легкой, но питательной, и поменьше пустых углеводов, — вещал Женька, разрезая пышную шапку омлета со специями и овощами.       — Мое тело — мой храм? — улыбнулся Макс.       — Мое тело — мой храм, — кивнул Женька и подмигнул.       С ним было легко, и Макс день за днем плыл по этим эфирным волнам, все сильнее увязая в своей влюбленности, но совсем не страдая на этот счет. Ему было хорошо. Макс ценил это чувство, ценил Женькину дружбу, ценил то, что есть — просто быть иногда рядом, смеяться, обедать, шутить над коллегами тайком, иногда выходить на крышу офисов покурить после напряженного совещания. В один из таких выходов Макс был так опустошен и выжат, что Женька сразу понял — сегодня просто постоять, по-тихому покурить, не спрашивая, не отвлекая, просто побыть рядом, облокотившись об ограждение, и посмотреть вместе на город с высоты, незаметно соприкасаясь локтями. В такие моменты Макс вспоминал: «Настоящую нежность не спутаешь ни с чем, и она тиха».* Он так и ощущал — тихо, спокойно, без взрывов и петард из всех мест — глубокое, зрелое чувство, близость, понимание, хрупкая связь, тянущаяся еще из далекого прошлого.       Макс старался быть ненавязчивым и никогда не беспокоил Женьку в выходные или поздно вечером, но неизменно следил за ним через все те же настройки камер, не ради того, чтоб подглядеть или разузнать что-то, он уже был уверен, что Женьке нечего скрывать ни по работе, ни вообще, а только чтоб проехаться с ним в лифте в конце дня, урвать эти волшебные полминуты между седьмым и цокольным этажами и быть окутанным Женькиным запахом, его мощным полем, его ровным дыханием совсем рядом. Это был для Макса уже ритуал — сорок неописуемых секунд в лифте рядом с Женей, лучшее время за день! Странно, что тот никогда не задавал вопроса, как это вечно так выходит, что когда бы он ни закончил работу, хоть раньше, хоть позже — Макс был тут как тут, с пиджаком и дипломатом наперевес. Магия! Да, она такая, магия этой упрямой влюбленности.       Однажды Женька вдруг позвонил сам. Уже была осень, яркая, расписная, и он без прелюдий позвал Макса погулять в Таврик, если Макс, конечно, не занят в свой выходной. Макс так быстро и радостно затрещал в ответ — нет, нет, он не занят, и да, хочет гулять и вот прям бежит! — что Женька аж рассмеялся на том конце провода, а Макс скривился в зеркало — так откровенно он еще не палился, да и бог с ним, главное, позвонил же. Сам!       Макс пришел к Таврическому саду пешком, Женька приехал на машине. С первого же взгляда, брошенного на осунувшееся, будто потемневшее лицо Женьки, Макс все понял и без уточнений, и не стал бередить, расспрашивать — захочет, сам скажет. По дороге Макс захватил кофе и пару булочек, и, протянув Женьке стаканчик, потащил его к аллее.       Уже вечерело, но день был погожий, безветренный, и по присыпанным гравием дорожкам гуляло много людей, парочек и детей. В середине парка стояла группа уличных музыкантов, поющих романтическую классику американской попсы. Еще цвели везде клумбы, красками смешиваясь с ярым багрянцем деревьев, на газонах аккуратными кучками были собраны тут и там сухие травы и палые листья, пряные, чуть влажные и пахнущие отыгравшим летом и остывающей свежестью так остро, что хотелось уткнуться в них лицом, влететь с разбегу, зашуршать ими, как в детстве раскидывая над головой. Макс так и сделал — взметнул охапку кленовых звезд над Женькой, осыпая его этой рыжей, красной, желтой, тончайшей, еще не успевшей увянуть красотой. Умел бы — и венок для него сплел, и закружил, смеясь, если б тот позволил, лишь бы не хмурился, не уходил в себя, в ту зыбкую печаль, что таилась на самом дне зрачка.       Непринужденно болтая, они обошли парк целиком и присели на скамью возле небольшого озера. Темную гладь воды тревожили только несколько уток, тут же подплывших ближе, видимо, в надежде на угощение. Прикормленные, не пугливые, они вытягивали переливающиеся изумрудом шеи и громко крякали, будто подначивая.       — Вот попрошайки, — усмехнулся Женька и стал кидать в воду небольшие кусочки булки.       Со стороны главной аллеи, где, на радость всем гуляющим, все еще играли музыканты, зазвучали знакомые сто лет аккорды, и Макс, улыбаясь, в полголоса стал подпевать:       — Isn't anyone tryin to find me? Won't somebody come take me home. It's a damn cold night. Want you take me by the hand?..**       Легкая, простая музыка, чистый голос вокалистки и слова, словно вытекавшие из сердца Макса. Ему было до щекотки приятно, все внутри взрывалось салютами в такт сильным долям песни, и он думал ее же словами: «Неужели ты не возьмешь меня за руку?..» Чувства захлестывали Макса, струились из него, сердце дробилось, по рукам шли мурашки — он подумал, что вот бы сейчас повернуться к Женьке и просто положить ему голову на плечо, сплести с ним пальцы нежным замком и ничего не говоря просто прижаться боком — и так же все было б понятно, как вот в песне: «I'm with You».       А Женька сидел рядом, кидал уткам хлеб и тоже думал, думал, что никогда не подозревал о том, что можно влюбляться в кого-то раз за разом, день ото дня сильнее и сильнее. Влюбиться в детстве, любить долго и горячо, больно, ужасно страдать, почти забыть... чтоб встретить вновь и влюбиться еще сильнее, уже без края, до скрежета, до хрипоты, до потери рассудка, что кричал: «Остановись! Куда тебе?!!» Любить и снова страдать, снова млеть тайком от каждого взгляда, неловкого жеста и часами, часами думать о том, как нужно, нужно, НУЖНО срочно все это прекращать, пока еще не совсем перекрыт кислород, пока еще можешь дышать не только рядом с НИМ! Но сил уже не было, воли тоже... Любить его молча, горячо, страшно, любить исступленно, но ничего не делать... кормить уток и с придыханием слушать, как он напевает себе под нос песню, вмиг искромсавшую Женьку на хлебные мякиши.       — Ну что, пойдем? — кинув последний кусочек булки в воду, спросил Женя и поднялся со скамьи, а Макс невольно замялся — он не хотел прощаться, не хотел расходиться, не хотел так скоро вновь остаться без Женьки.       — Ты устал? — спросил он, тоже поднимаясь и понимая, что уговаривать погулять еще будет ну совсем уж стыдно.       — Я нет, — покачал головой Женя, пряча вдруг глаза. — А ты?       — Я тоже нет, — поспешно согласился Макс. — Еще кофе и кружок? — и Женька, просияв улыбкой, кивнул.       Кофе был горький и невкусный, дешевый и слишком горячий. Музыканты стали убирать инструменты в кофры, на аллеях замигали лампочки — уже совсем стемнело, хотя было еще не поздно, но осенью всегда темнеет быстро и словно неожиданно, разом. Густая темнота парка стала в момент мистически тревожной, но разбавленной теплыми, желтыми островками света от фонарей. Макс с Женей шли и шли тенистыми дорожками, углубляясь все сильнее в неосвещенную часть парка. Они шли почти молча, лишь иногда вставляя в эту уютную обоим тишину реплики о погоде, природе, запахе осени, предчувствии дождя и преддверье холодов. Под ногами шелестели опавшие листья, а в кустах постоянно шуршали какие-то припозднившиеся птицы, а может, то были бродячие коты — нехитрая парковая фауна беспокойно покачивала отцветший сладкий шиповник.       Медленно Женя и Макс вышли к небольшому пруду, через который был перекинут совсем маленький, будто с картинки, мостик дугой, он один был подсвечен тусклым мигающим фонарем, и весь общий вид этого места был такой атмосферный, картинно красивый — укромный уголок, словно специально созданный для... Макс зажмурился своим нелепым мыслям, совсем уж как пацан, но все равно шагнул на этот мостик, конечно, без надежды на самый сумасшедший и романтичный поцелуй в своей жизни, но хоть помечтать. Женька поднялся следом, и они встали в середине, опираясь о тонкое ограждение. Внизу под мостом бездвижно чернела неглубокая вода. Так тихо. Ни звука. Даже шум города тут был будто приглушен. Макс оперся спиной о перила и запрокинул голову к фонарю, глубоко вдыхая терпкость этого вечера.       — Макс, знаешь... — голос Женьки был тихим-тихим, будто он не хотел нарушать почти обрядную тишину этого места.       — Да?.. — так же тихо ответил Максим, и все внутри у него занемело в ожидании.       — Тогда в детстве... Я... — Женька бегал по его лицу глазами, как-то совсем шало останавливаясь то на губах, то на подбородке, — я...       — Да?.. — почти беззвучно раскрыл губы Макс и чуть качнулся вперед, тоже в состоянии смотреть только на Женькин рот, излом дрогнувших губ, мелькнувший кончик языка, облизавший их судорожно, и... И тут Женька отвернулся, гульнул желваками и спрятал руки в карманы ветровки.       — Нет, ничего... Так, ерунда, — сухо сказал он и перегнулся через перила, будто разглядывая там в черноте что-то важное, а Макс рассыпался сухими листьями по камням моста, впервые ощутив острую, невыносимую боль невзаимности и пустых ожиданий.       По пожарищу листвы прошелся порыв ветра...       — Будет дождь, — неловко сказал Женька, и Макс, ничего не ответив, повернул к выходу из парка — это было бы прекрасное свидание, если б оно не было только в воображении Максима, что, досадно поджав губы, отказался даже от того, чтоб Женька подвез его до дома.       Макс остервенело пошел пешком, пошел специально, желая промокнуть и в идеале заболеть, чтоб хоть, может, физическое недомогание перекрыло недомогание сердечное. Схватить бы простуду, а еще лучше воспаление легких и проваляться в забытьи пару недель. Ничто так не прочищает мозги, как угроза здоровью...       Но, к счастью, Макс лишь немного промочил ноги, всего-то пару раз чихнул и, увы, продолжил чахнуть от неразделенной любви, а не от чахотки.       После той прогулки в парке Макс несколько дней не ходил в офис, передавая все поручения заму по телефону, а сам отчаянно пытался вернуть себе себя прошлого. Он бесился от того, что чувствовал, что позволил себе скатиться почти до состояния четырнадцатилетней девчонки! Размяк! Совсем потерял голову! Он говорил сам себе, что он взрослый здоровый мужик, хозяин жизни, состоятельный, состоявшийся лев, хищник!       Больше суток он пытался вытрахать из себя эти розовые бредни, кувыркался как одержимый царицей Лилит в отеле со своим проверенным безотказным приятелем, не вылезал из постели всю ночь и следующий день, замучил партнера и замучился сам. Да, кончал, да, стонал и рычал, да, вгрызался в подушку и руки, но... Хуже дрочки, ей-богу. Пустое. Рефлекторные конвульсии нужной группы мышц, не более. Под финал этого марафона он кончал уже даже без семени, почти больно, зверея от этой пустоты и бессмысленности. Секс его больше не втыкал, даже вот этот вот безумный, пошлый, откровенный, слаженный, офигенный так-то секс не вызывал ничего, кроме ожидаемой эякуляции. Но увы, Макс теперь хотел кончать не только членом, он хотел кончать всем телом, башкой, сердцем, всем разом! А так бывает только с любимым, только с НИМ. Когда даже простое касание к своду стопы доводит до исступления, когда нет ничего слаще его слюны, когда один поцелуй у кромки волос подводит к кульминации, когда просто перестаешь быть телом, отдельными его частями и становишься сгустком страсти, воском, податливой мякотью и кончаешь, действительно кончаешь всем сразу — это экстаз! Это блаженство! Это то, чего хотел Макс, и то, чего и в помине не было.       Ебля не помогла, и Максим решил воспользоваться вторым распространенным методом забытья — он напился. Основательно так, по-мужицки, водкой, прям, как говорят, в сопли! И очнулся утром в хозяйственном блоке возле своего дома, где хранились лопаты, лыжи, садовый инвентарь и прочая хрень. Он даже не помнил, как там оказался. Подавляя муть, едва дополз до постели, нащупав на тумбочке телефон, глянул в него и... тут же протрезвел! Восемь звонков Женьке! Восемь!!! Ночью! Блядь!!! Сердце встало тошнотворным комом в горле. Пиздец!!! Ну все, придется переписать дела на мать и эмигрировать в Мексику. Макс трясущимися руками, чуть ли не перекрестясь, набрал Женькин номер, чувствуя, как пылают шея и щеки, и уши, и весь он огнем горит синим, адским инферно.       — Привет, Макс, — услышал он смех в трубке, и сердце его упало в пятки, а потом и на ковер и стало медленно, как раненый боец, отползать в сторону выхода.       — Жень... Я это... — промямлил Макс, очень сильно пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что было вчера, и главное, что он говорил Жене.       — Всплыл? — хохотал Женька. — То-то, я думаю, на работе тебя нет третий день, а он там синячит. Случилось чего?       Макс, скрипя стагнирующим мозгом, судя по тону Женьки, стал понимать, что, видимо, таки не сделал накануне никаких сенсационных признаний, а просто совсем по-обычному опозорился, пьянь.       — Нет, Жек, все нормально. Это я так... По тупости, в общем. Я чего звонил-то тебе вчера? — чувствуя себя ну полным идиотом, спросил Макс.       — Да кто тебя поймет, — фыркнул Женька. — Извинялся за что-то, потом обещал премию мне выписать шестизначную, а потом сказал, что нам с тобой надо срочно в Париж поехать, чтоб плюнуть с Эйфелевой башни. Я не очень понял, зачем, хотя ты, думаю, и сам не понимал. Вообще ты меня повеселил, конечно, — хмыкнул Женя, а потом уже более вкрадчиво спросил: — Ты точно в порядке? Я волнуюсь.       У Макса замерло дыхание, а на фоне его кроваво ползущего к двери сердца нарисовался хор пухлых негритянок в белых рясах, поющих сильными, прекрасными голосами «Аллилуйя!» Сердце встрепенулось, будто получив разряд, и, как истинный несломленный недобитый герой, стало, прижимая сгусток надежды, расправляться, биться, наполняться жизнью. Волнуется!!! Он волнуется! И, кажется, аминь, ничего не знает!       — Прости, Жек, прости, я упоролся. Не умею пить и не люблю. Вот именно потому, что веду себя как ебанько каждый раз. Прости, я дебил.       — Да хорош, Береза, ты чего? С кем не бывает. Ты только...Ну, поаккуратнее, — тихо закончил Женя, и Макс понял, что по больному Женьке это всё, прям бумагой по соску, блин.       — Жень, я не пью, правда. Я кретин просто. У меня тут... Короче, съехал я малость с рельс нужных, но теперь все норм. Ты не думай там, не волнуйся, ладно?       — Ладно, — мягко ответил Женька. — Отоспись, пей воды побольше и... возвращайся в офис. Без тебя скучно, — Женька повесил трубку, а Макс прижал ее к груди, глупо улыбаясь и точно зная, что ни ебля, ни синька, ни прыжок с парашютом и эмиграция в Мексику ему не помогут. Ничего уже не поможет.