Эй, Толстый!

Я помогу тебе. Я согрею тебя в ладонях, Так, что лед никогда не вернется. Молятся Не в церкви А в лифте Милостыня Не монета А поцелуй @Эвиг Кайт

      Жизнь текла своим чередом, и офисная тоже бурлила без изменений. Осенью всегда был подъем в работе, после летнего ленивого спада особенно ощутимый. Заканчивался наконец-то период отпусков, отгулов, путешествий, медленно сходил с плеч сотрудников счастливый загар, на место которого на эти же самые плечи вновь обрушивалась будничная текучка. В обновленном стараниями Макса буфете все еще обменивались фотками из поездок, еще слышались довольные вздохи воспоминаний о недавней праздности законного отдыха, но уже все реже и реже, а чаще теперь обсуждали квартальные отчеты, смену менеджеров в других филиалах, непредсказуемую питерскую погоду, отложенную планерку, премии и... предстоящий корпоратив на Хеллоуин.       Это была традиция. Макс не любил день рождения компании — считал это лишним пафосом, свой тоже почти не отмечал, ну разве что с мамой в ресторан сходить — ее чествовать, не себя. Он с прохладцей относился ко всем гендерным праздникам типа 8 марта и 23 февраля и не считал нужным устраивать пир на весь мир на Новый год — все же это семейный праздник, домашний. Довольно и того, что в эти дни выписывались «тринадцатые» зарплаты и премии. Но вот Хеллоуин прижился! Нравился Максу и сам праздник, и дата, и, главное, способ его отмечать. Когда еще увидишь своего чопорного зама в костюме мумии или Елену Михайловну, сурового главного бухгалтера, в наряде секси-медсестры?! Умора. Поэтому каждый год все уже знали и готовились за пару недель — заказывали костюмы и грим, похихикивали, обсуждая розыгрыши и наряды-тандемы: Шрек и Фиона, Белоснежка и гномы, Фредди Крюгер и мертвячка, четверка бравых хоббитов... Корпоратив-карнавал всегда был событием веселым, и даже самые строгие и нелюдимые сотрудники принимали эту местечковую вакханалию, как постоянное и неизбежное, устраиваемое каждый раз с размахом разгуляево, которое, к слову, нравилось ну почти всем. Шикарный клуб, украшенный зал, все свои, приглашенные ди-джеи и персонал, шведский стол и свободный бар, конечно, танцы, дискотека и приз за лучший костюм! Обычно Макс для этого дела покупал какой-нибудь неплохой тур на двоих, тем самым стимулируя сотрудников проявлять ежегодно фантазию. Сам Макс чаще всего выбирал немудреные облачения различных властителей — греческих богов, королей или императоров. Да, клише, ну а что, собственно, почему бы и не покрасоваться в сверкающем хитоне, не подчеркнуть свою исключительность. Самодурство? Возможно. Но прикольное и незлое такое самодурство и самолюбование — просто ребячество. Отголосок недогулянности, недоигранности. Ведь Макс очень рано ушел в бизнес с головой, работал много и на износ, поднимался с самого нуля упорно и долго, и время юношеского веселья, угара, бесшабашных дурачеств у него прошло в учебе, в гонке, в схватках, в борьбе за место под солнцем. Так почему бы теперь немного не развлечься, не позволить себе такую слабость, как любовь к костюмированным вечеринкам, и быть на них, черт подери — Цезарем!       Золотую тогу ему сшили на заказ — легкая непроницаемая парча и алая перевязь, сандалии заказал отдельно, а лавровую диадему-венец купил в магазине для косплееров — все вместе выглядело эффектно. Там же, в магазине костюмов, он прихватил повязку для глаз и пиратскую шляпу-треуголку и на следующий же день понес все это добро Женьке, догадываясь, что тот наверняка как новичок и просто как бирюк не станет заморачиваться и по-любому готовит костюм его величества Игнора.       — Вот, зырь че принес, — сунул он Женьке пакет во время перерыва. — Тебя же твои кэпом величают? Вот в самый раз, — рассмеялся Макс, выуживая шляпу и нахлобучивая ее Жене на голову.       — Глумишься? — фыркнул Женька, изгибая бровь почти к основанию треуголки.       — И не думал. Ну правда, глянь. Тебе идет! — развернул он Женьку к окну, где хорошо проявлялось его отражение.       — Ну вот, — хмыкнул тот и погладил ладонью подбородок. — А я только думал бороду сбривать.       — Зачем это? — вскинулся Макс, вообще не представляя Женьку без бороды.       — Да вроде как старит она меня, и говорят, что многие целоваться с бородачами не любят, — хмыкнул Женька, все еще разглядывая свое отражение.       — Я люблю, — ляпнул Макс и сам тут же округлил глаза от неожиданности, а Женька щипнул его взглядом из-под полей, покраснел вдруг как помидор и прошипел:       — Дурак, что ль, совсем?! — и, порывисто сдернув шляпу, почти убежал в кабинет свой, Макс только и успел было рот открыть, чтоб отшутиться.       В целом приготовления шли бойко — клуб уже был заказан, меню подобрано, выбраны музыканты и бармены, примерно намечен план вечера, перетекающего в пьяную ночь, и даже договор с развозкой был подписан уже загодя. Макс позаботился обо всем, и оставалось только вот-вот сдать отчетность за квартал, пережить этот напряженный вечно момент, выдохнуть и спокойно окунуться в пёстрое веселье. Ему хотелось тусануть с Женькой, поглядеть каков тот в неформальной обстановке, в разгуле. Танцует ли он или, может, караоке любит, или просто налегает на бар и, развязав язык, чешет его со всеми подряд? Кто его знает. Вот было и интересно полюбоваться.       За неделю до Хеллоуина и накануне волшебной встречи с налоговиками Макс преспокойно сидел в своем кабинете, совсем не испытывая напряженности или тревоги. У него все всегда было кристально чисто, все документы в порядке, к тому же команда его бухгалтеров, экономистов и юридический отдел работали как золотая лейб-гвардия ее величества — переживать было не за что. А вот новый контракт, все еще не подписанный, но очень Максом желанный, с одной из небольших, но набирающих обороты компаний в Румынии, его волновал очень. Он, как обычно, долго собирал информацию о кабинете директоров, об их капиталах, оборотах, обо всех подводных камнях. Брататься с котом в мешке было всегда накладно, а порой и опасно. Макс просматривал документацию, наводил справки, переписывался с тем, кто уже имел дело с вожделенной ему компанией. Он так увлекся, что пропустил обед и оторвался от бумаг и ноута, лишь когда услышал громкий голос за дверью, что было нетипично, так как Игорек был тих как мышь и строго охранял покой директорского кабинета и приемной. Максу стало любопытно, и он крадучись подошел к двери и приложил ухо к щели. К своему величайшему изумлению он чётко расслышал голос Женьки, причем голос-гром, исторгающий из гневной пасти такие матерные рулады, каких Макс и сам не знал, а знал он много «хороших, интеллигентных» эпитетов, унижающих человеческое достоинство, чего уж греха таить...       — Может, тебе в тренажерку походить, Дудин? — это был уже голос его секретаря, тоже не привычно бесстрастный, а злой, шипящий как масло на сковороде. — Там и похудеешь заодно, и эндорфины подскачут. Подобреешь, глядишь. А то, видимо, ты не ебался давно, раз трахаешь всех вокруг в мозг!       — Слушай сюда, юморист, — гремел Женька в ответ, и Макс аж присел. — Я большой мальчик во всех смыслах и тебе, пиздюшонку, вот что скажу. Хотя такой, как ты, вряд ли поймет, конечно, но слушай внимательно, трепонема дрислявая! Главное, Игоряш, это любить себя и свою жизнь, а не подстраиваться под мнение ебанько вроде тебя и тебе подобных узколобых лукистов. У меня до жопы было таких разговоров с неокрепшими умами, пару раз я уже слышал все это от партнеров... — при слове «партнер» у Макса дрогнуло все внутри, он вцепился в косяк двери и еще сильнее напряг слух. Это слово... Так говорят, если только... Партнер! Так говорят только геи, ну, или би, так привычнее, и это обычно само собой выходит. Гетеро обычно говорят — подружка, девушка, но не партнер! У Макса будто даже давление как у старика скакануло, и бросило в жар, он дернул галстук и прижался всем телом к двери, почти врастая в нее, а Женька тем временем продолжал свою отповедь.       — Так вот, я уже слышал подобное, мол, подкачайся малость, сбрось семь-десять-пятнадцать-стопятьсот килограммов, и я буду с тобой... И знаешь, куда они все пошли, эти шутники и советчики непрошенные? Правильно. Нахуй! Можно и на мой разок, но с такими заморочками, как у тебя, разве что на разок, и то не сдюжишь, титька ты индюшачья. Раздавлю. Я, в отличие от тебя, холеры, в прекрасной форме, у меня отличный холестерин, сахар, тонус. Все в норме. Я с легкостью поднимаюсь пешком на десятый этаж без одышки и могу запросто догнать автобус не потея, и ебать таких стручков, как ты, могу пачками, не притомившись, — Максу за дверью натурально поплохело или похорошело, но осоловел он точно и словил приступ тахикардии очевидной, вмиг легко представив, впервые, кстати, так наглядно и натурально, как Женька трахается... без устали....       — Я в расцвете сил и молодости и никогда не чувствовал себя лучше и привлекательнее. Я здоров как бык, силен, сексуально активен и при желании трех таких, как ты, дрищей в рогалик скручу, так что ты остерегись со мной шутить и запомни, может, пригодится, что главное, Игоряш, это гармония с собой — жизнь-то одна. И если я хочу на ночь печенье точить, а не ебаную морковку или грудку вашу вареную, и вместо зала разок просто перед теликом побатонить, то это мой вклад в собственное счастье и покой. А ты можешь идти в пизду вместе со своими шутками, стишками, морковкой, грудкой и советами!       — Все жиртресты так говорят, — выплюнул комок яда Игорь. — Гармония, бла-бла, а на деле вам просто лень жопы свои от... — Макс не стал дослушивать, внутри у него полыхнуло яростью, отчаянным гневом, совсем близким к праведному, и он распахнул дверь не таясь совершенно и за секунду натянул на лицо непроницаемую маску.       — Что тут происходит? — очень тихо, как делал всегда, когда намеренно подчеркивал свой статус главного, спросил он.       Игорек замолчал на полуслове и заметался взглядом от Макса к погашенному экрану ноута, а Женька и бровью не повел. Он стоял впритык к столу Игоря и держал в руке какие-то бумаги. При виде Макса Женька будто тут же немного расслабился, черты лица разгладились, и он небрежно бросил бумаги на стол.       — А вот пусть вам, Максим Александрович, ваш профурсет объяснит, в чем дело, если кишечник не слабоват, — хищно осклабился он в сторону присмиревшего Игорька.       — Спасибо, Евгений Иванович, — спокойно ответил Максим. — Вы можете идти, — и сам подошел к столу Игоря и взял брошенные Женькой листы. — Игорь, а вы зайдите ко мне, — распорядился он, уходя обратно.       Спустя три минуты Игорь вошел в кабинет с уксусным выражением лица соломенной вдовушки. В глазах читался укор и полное отсутствие раскаянья, а, напротив, плескалась ярая убежденность в своей правоте. Макс внутренне поджался и выдохнул, чтобы совсем уж некрасиво не вспылить. Жестом указав Игорю присаживаться, он стал читать то, что было написано на листах, оставленных Женей, которые, как Макс понимал, и послужили бикфордовым шнуром.       Вначале это были стандартные бумаги с их логистическими графиками, схемами — ничего интересного, но ниже жирным шрифтом пошел совсем иной текст, он был выделен черным и состоял из нескольких стишков.:

Для похудения таблеток Евгений пьет, призвав удачу, И, запивая кока-колой, плачет. Наш Дудин снова на диете, не будет есть и не проси. А чем так пахнет из буфета? Неси! Худеет грамотно Евгений и запасает силы впрок: в одной руке его гантеля, в другой пирог Вернулась в моду пышнотелость и роскошь форм, и пухлость щек. Макс Александрович уверен, что в толстяках есть тоже толк.

      Макс прочитал эти вирши с непроницаемым лицом, про себя представив, как отреагировал Женька на это явное глумление, да еще и с отсылкой к нему, к Максу. Это было вроде и не обидно, но... Но обидно, черт возьми! Максу резко стало до коликов за Женьку досадно, до горечи. Тупые сморчки! Как вообще можно считать Женю толстым или некрасивым?! Он же гора мышц, гора обаяния, шарма, харизмы, а улыбка — аж ноги подкашиваются. И ум, и юмор, и манера себя держать — почти царственная, но и простая, пацанская. «Кому вообще может не понравиться», — ревностно думал Макс и прям закипал от негодования.       — Игорь, это ваши сочинения? — сухо спросил он и шмальнул взглядом по своему секретарю, с удовольствием отмечая нервный румянец на его щеках.       — Не совсем, — замялся Игорь, — Это просто шутка, Максим Александрович...       — Это не просто шутка, Игорь, это вредительство. Это же документы! А если бы Евгений не заметил ваши юморески и все вот так бы и дальше пошло? Вы об этом подумали? В каком свете была бы выставлена компания?       — Этот не заметит, как же… — буркнул Игорь и зло зыркнул исподлобья. — Да он никому жизни просто не дает. До всего дело есть. Лезет где не просят постоянно. Этот толстый пе...       — Игорь!!! — гаркнул, не сдерживаясь, Максим и треснул по столу рукой.       — Простите, Максим Александрович, я не то имел в виду... — потупился Игорь.— Но он правда затерроризировал все отделы, дотошный до изжоги.       — Игорь, вы же все всегда про всех знаете, — чуть сбавляя обороты, уже спокойно резюмировал Макс, и Игорь кивнул. — Значит, вам должно быть известно, что мы с Евгением друзья, — мягко добавил Макс, согреваясь от этой простой фразы. — И не просто друзья, а друзья детства.       — Этого я не знал, — произнес Игорь.       — Мы бывшие одноклассники, Игорь, и вот что я вам скажу, — Макс сел в кресло и понял, что и решать то тут нечего. — Я не позволю никому так обращаться с Женей, ни вам, ни кому бы то ни было еще. Помимо того, что он прекрасный работник, и дотошность его скорее плюс, но он, как я уже сказал, мой старый друг, близкий для меня человек, — он поднял глаза, и Игорь без слов уже понял свою участь. — Сдайте дела к среде, пока Маргарите с ресепшена, — бескомпромиссно пригвоздил Максим. — И можете не отрабатывать положенные две недели. Рекомендацию я вам напишу хорошую, но в услугах ваших больше совсем не нуждаюсь. Завтра вас рассчитают, — закончил он и отвернулся к окну, всем видом демонстрируя незаинтересованность в продолжении.       — Это нечестно, — процедил Игорь, вставая, и Макс обернулся.       — Да, нечестно, — склонил он голову вбок, оглядывая Игоря целиком — и как это он раньше не замечал, какой тот был неприятный, скользкий, заносчивый. — Честнее было бы уволить вас по статье, например, за несоответствие или вообще за разглашение, учитывая ваши неуместные игры с важной документацией, — отсек Макс и снова отвернулся к окну, Игорь вызывал в нем истовое раздражение, настолько сильное, что хотелось ему даже врезать.       Увольнение Игоря прошло тихо, никто не шушукался, не выяснял причин такого спешного расчета ближайшего подчиненного Максима, а тот и не распространялся, даже заму своему ничего не сказал. Через пару дней на место Игорька пришла строгая, деловая, мегапрофессиональная Ирина Сергеевна — женщина лет сорока пяти, юркая, опрятная, схватывающая все на лету, знающая три языка, не курящая, не болтающая по телефону, на Макса смотрящая затаив дыхание. В этот раз эйчары выбили бинго, а Макс, вопреки традиции, согласился на профессионализм без статуса «украшение приемной» и с первых же минут понял, что не прогадал.       Среагировал на молниеносное падение Игорька только Женька. Они ехали, как обычно стараниями Макса, в одном лифте вниз до парковки, и Женя, помявшись, вдруг поддел Макса по-детски плечом.       — Не надо было из-за меня гнать своего павлина, — тихо сказал он.       — А кто сказал, что я из-за тебя это сделал? — вскинул бровь Макс, но улыбнулся хитро и с нежностью.       — Опять прынц и защитник? — рассмеялся Женька.       — Ну, немножко... — фыркнул Макс и тоже толкнул его плечом.       — Спасибо, — сказал Женька, уже выходя из лифта. — За меня еще никто не заступался, не такая у меня конфигурация, — хмыкнул он. — Ощущения приятные.       А Макс хотел ответить что-то остроумное или теплое, или простое, о том, что он защищал бы его всегда, от всех, всю жизнь... ответить хоть что-то, но опять залип на Женькину улыбку, на медовые искорки у его глаз, на все эти лучики и веснушки, морщинки и шрамики, и когда отвис, Женька уже шел к своему Хаму, а догонять его, чтоб блеснуть хлесткой фразой, было уже ну такое...       Но с того дня, с того откровения, подслушанного за дверью своего же кабинета, мир Макса покачнулся. Он уже не мог отделаться от того, что услышал, узнал, не мог отмахнуться от всех этих слов. Женька без сомнения был как минимум би и как максимум... Тут рассудок делал Максу ручкой, и за него вступала арфа мечтательных грез, сладострастных образов, всех как один связанных с диким, безостановочным сексом с этим огромным медведем. В своих фантазиях Макс отдался Женьке везде, где только мог придумать — и в своем кабинете, и в лифте, и в машине, и дома в постели и каждом его уголке. Он мечтал о длительном, затяжном free use*, о постоянном пребывании голышом и в полной готовности. Никогда такого не практиковал, никогда никого так не хотел! В конце концов Макс просто изнемог, но поскольку спросить вот так в лоб у него не хватало решимости, и подспудно еще присутствовал наивный страх отказа и насмешки, в этот раз не в пример бы болезненной, то Максим решил, что наилучший выход прекратить эту агонию и все понять — это воспользоваться хеллоуинской тусой, и там, пользуясь случаем, повальной расслабухой, полумраком, алкоголем, вывести Женьку на разговор. В конце концов, чего тянуть? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Так или иначе объясниться придется, неизвестно сколько еще он сможет держать себя в руках, не посыпавшись совершенно, вплоть до откровенного предложения себя в пользование. И оставалось подождать-то каких-то несколько дней. Под ложечкой сладко соснуло от одной только шальной мысли, что Женька может согласиться... на секс, на поцелуй, на... да, черт подери, на встречаться, любиться, проснуться вместе, вместе ездить на работу, целоваться тайком в кабинете, умирая от похоти и влюбленности, будто первой, острой, болезненно желанной вопреки всему.