Путеводные звёзды

— Третий, Третий, я второй, прием! — Настойчивый голос Счастливчика донесся до Марка сквозь пелену воспоминаний. — Слушайте, мы могли бы уйти час назад, а он даже не заметил бы! Вот зачем нам такой друг?! — Мы должны радоваться, что не все из нас любят трепать языком так же сильно, как ты, — прокомментировал Стас. — Человеческий мозг не вынес бы такой нагрузки. — Ты что-то говорил? — Спросил Марк, выглядя при этом так, будто только проснулся после пятнадцатичасового сна. — Я говорю, им в Кленск надо! — Кому? Счастливчик в мгновение ока поднялся и подошел к растерянному, как всегда потерявшемуся в своих мыслях Марку и постучал костяшками по его голове. — Тук-тук, есть кто дома? Вот балда! Я говорю, в Кленск им поступать надо! Этим вот, нашей Царевне Несмеяне и белобрысому. А они: «н-у-у… мы… это… не того, не сего». Короче, языки в зад засунули. Скажи им, Третий! Марк зажал рукой переносицу, моргнул, обвел взглядом друзей. Царевна Несмеяна, по-видимому, в переводе со Степкиного — это Стас, а белобрысый, очевидно — Альбинос, то есть Кирилл. Окончательно вернувшись мыслями в реальный мир, Марк понял, что Счастливчик уговаривал их поступать в Кленск, а не оставаться в Полянах. Кленск был ближайшим к ним крупным городом с населением в миллион с лишним, более-менее нормальной инфраструктурой, насколько это вообще возможно в российском регионе, широкими улицами, большими торговыми центрами и, конечно, приемлемыми университетами. Там же закончила университет Кира, сестра Марка, и сейчас учился Захар, его брат. Туда многие жители Полян ездили на выходные за шмотками и развлечениями и туда же многие уезжали жить по окончании школы. Марк знал: Счастливчик, хоть и выражался грубовато и опять вел себя как говнюк, действовал из лучших побуждений и желал друзьям только хорошего. Остаться в Полянах на всю жизнь — все равно что медленно тонуть в болоте. Они все это понимали с самого детства. Только глядя на притихших Кэпа и Альбиноса, Марк не видел в них того огонька, который горел в них всех раньше, никакого желания бороться с судьбой, только смирение и равнодушие. — Он прав, — заговорил он немного нервно, в глубине души осознавая, что его слова уже вряд ли что-то изменят. — Вы что, реально собираетесь остаться здесь?! Стас промолчал, Кирилл пожал плечами. Безразличие, которое выражали их позы и пустые взгляды, отозвалось болью в душе Марка. — Да что с вами?! Мы же всегда хотели свалить отсюда! Что вы здесь делать собрались? Поступить в какой-нибудь Государственный институт имени тракториста Пупкина, жить вот здесь, в этом дворе, все выходные проводить в торговом центре «Фонтан», который стоит возле фонтана у автобусной остановки «Фонтан» и напиваться дерьмовым пивом на все праздники? — Вы же знаете, что я тупой, — низким голосом отозвался Альбинос, — я не поступлю в Кленск, да и потом… — Не обязательно же поступать в самый крутой ВУЗ! — перебил Счастливчик. — Можно выбрать какой-нибудь универ попроще, специальность попроще. Да хоть на физрука иди учиться! С твоим характером, кстати, тебе подойдет. Кирилл гневно сверкнул на него своими сиреневато-голубыми глазами и отвернулся. — Я тебе щас въебу, — произнес он без капельки энтузиазма. — Лучше уж въеби, но не сиди тут как прокисший кефир! И вообще, лучше уж отстойный ВУЗ в хорошем городе, чем отстойный ВУЗ в отстойном городе. — Прокисший кефир? — фыркнул Кэп. — Слушай, — встрял Марк, — посмотри на Счастливчика, он тоже не семи пядей во лбу, но какой настрой у него! Ничего нового он не сказал, поэтому Степа не обиделся, а только поддакнул, согласно кивая.  — У меня бабушка, — буркнул Альбинос, и все приводимые до этого аргументы сразу же показались неубедительными. Его бабушке было семьдесят шесть, и, конечно, Кирилл не мог так просто бросить ее и уехать, оставив одну. Здоровьем в этом возрасте она похвастаться не могла, ходила с палочкой и поэтому дом почти не покидала — только на лавочку поболтать с соседками. Так что вся забота о ней и довольно большая часть хозяйства лежала на плечах внука. Марк не нашел, что на это возразить, но Степка не сдавался. — Предположим. Ладно, а у тебя какая отговорка, — спросил он, повернувшись к Стасу и, плеснув в голос большую, с горкой, ложку недоброго сарказма, добавил: — Капитан? Эта его презрительная интонация так и кричала: «Да какой из тебя капитан команды с таким настроем, безвольная ты сопля?». Тот даже не удостоил Счастливчика взглядом. Ответ его был по-привычному сухим и лаконичным: — Что мне там делать одному? У меня вся жизнь здесь. Марк не узнавал своих друзей. Он обменялся взглядом со Степой. Тот запрыгнул на бортик и плюнул с высоты кораблика на землю. — Ну вас нахрен. Делайте, что хотите. Даже его вечно работающий моторчик неугомонности все-таки сдох, и это привело Марка в еще большее отчаяние. — Ребят, что за нафиг? Это все какие-то отговорки! Кирилл, ты можешь приезжать к бабушке каждые выходные, до Кленска не так далеко. А пока здесь мы со Степой, будем хоть каждый день к ней заходить, если попросишь. А ты, Стас, со своими баллами по математике спокойно можешь поступить на бюджет в нормальный универ. А мы через год тоже закончим школу и приедем. Была жизнь здесь, начнется там. Марк замолчал и задумался, чего бы еще добавить для убедительности, когда внезапная мысль озарила его. — Клад! — воскликнул он, и все повернулись к нему. — У нас же есть наш клад! Если Кирюха не поступит сам, можно потратить эти деньги на его учебу на первое время. А если поступит, то просто потратим на переезд, обустройство и все такое. Все взгляды обратились к нему. Друзья по-прежнему молчали, но что-то в их лицах изменилось. Кэп, кажется, подсчитывал в уме, сколько денег там может быть, Альбинос прищурился, впервые за день вспоминая о существовании такого сокровища, Счастливчик хлопнул в ладоши, радостно выкрикнув «точняк». У них был корабль, была команда и ее капитан, и, естественно, куда же они без клада! Но уже в детстве мальчишки поняли, что сундуки с золотом на дороге не валяются и клад можно только создать самим. Марк смутно помнил ту осень, когда первые монетки были брошены на дно небольшой картонной коробки с самостоятельно вырезанным для денег отверстием. Все вокруг казалось таким серым, холодным и недружелюбным, что его мозг словно решил, что нет даже смысла запоминать этот глупый период жизни. Тогда судебный процесс над братом Стаса был в самом разгаре, и тогда же Марк узнал, что его мать беременна. Опять. Четким в его памяти остался лишь один день. Ему тогда было девять. Марк пришел в тот день из школы и сидел с Кирой, Захаром и Анфиской на их маленькой кухне, обедая. Мама тоже была там — стояла и мяла картошку на пюре. Почему-то это проклятое пюре Марк запомнил на всю жизнь. Мама взяла из холодильника молоко, открутила крышку, понюхала и скривилась. Она издала какой-то странный звук и вдруг побежала в туалет. Он был рядом, поэтому все четверо слышали, что ее тошнит. Кира раздраженно вздохнула, демонстративно кинула вилку на тарелку и сложила руки на груди. Ей тогда было шестнадцать — она была в том возрасте, который мама называла «противнючим». — Что с мамочкой? — Растеряно спросила сидящая рядом с Марком семилетняя Анфиска, хлопая глазками. — С мамочкой — ничего, — угрюмо отозвалась старшая сестра. — Просто они с папочкой не угомонятся, пока не исчерпают весь свой запас необычных имен. Захар поднял взгляд от тарелки на Киру и стал всматриваться в ее лицо так, будто у нее на лбу рог вырос. Та же продолжала как ни в чем не бывало, с желчной иронией в голосе: — Если будет мальчик, то можно назвать Потап. Или Акакий. Мефистофель, опять-таки — папе точно понравится. А если девочка, то Ядвига или… — Перестань! — Нервно крикнул Захар. — Ты думаешь, что она… Марк переводил взгляд с брата на сестру и никак не мог понять, о чем речь. Точнее, какая-то мысль билась мотыльком о кору его мозга, но никак не могла достигнуть того его отдела, где происходит понятие и осознание. — Я не думаю, я знаю! — Продолжила между тем сестра, потом замолчала, какое-то время угрюмо смотрела в стену и наконец выдавила: — У нее задержка. Я слышала, она отцу говорила. И у тети Зои на дне рождения позавчера она не пила.  — Куда задержка? — Не понял Марк. Кира закатила глаза. — На поезд, Марк! У нее задержка на поезд! Маршрут следования: улица Фабричная тридцать четыре — роддом! Мотылек в голове Марка наконец достиг нужного отдела мозга, и понимание обрушилось на него тяжеленным молотом. В висках запульсировало, и воздух вдруг стал плотным. Он вроде и понял слова сестры, но осознать их до конца не мог. — Почему Кира такая злая? — пропищала Анфиска. Марк как-то бездумно, на автомате схватил сестренку за руку и так же автоматически ответил: — Не обращай внимания, Одуванчик, у нее просто противнючий возраст. Пойдем в комнату. Он увел Анфису к ним в комнату, подальше от ворчания сестры и лишней, не нужной в ее возрасте, информации. Он сел на одну из двух двухъярусных кроватей и просто сидел. Ни о чем не думая. Сестра крутилась вокруг него маленьким волчком и что-то напевала. Потом улеглась на кровать рядом с братом, замолчала на минуту и выдала: — У нас будет еще братик, да? Или сестричка? — Да. Марк отвечал не думая, как робот, и единственная мысль, которая почему-то осталась у него в голове — где будет спать этот еще один ребенок?  В эту крохотную комнату влезало только две двухъярусные кровати, шкаф и два письменных стола. Как они вообще будут помещаться в их квартирке?  — А ты кого больше хочешь? Я — братика! Как ты! А как Кира не хочу, она вредная. — Кира просто устала, — выдохнул мальчик. Он слышал, что мать вернулась на кухню, и старшая сестра что-то говорила ей с тусклой недовольней интонацией. Голоса становились все громче с каждой секундой, пока не дошли до крика. Вскоре, хлопнув дверью, в детскую внеслась Кира и в два резких движения оказалась у себя на верхней койке. — Ненавижу это говно! — слова сопровождались ударом ноги в стенку. — Сука, сколько же можно уже?! Инкубатор какой-то! Стена вытерпела череду несколько сильных быстрых ударов ногой, прежде чем наступила тишина. — Кир, не надо так при Анфисе, — обратился к ней Марк тихо. Он и сам-то был не больно старше сестренки, но все равно чувствовал себя ответственным за нее и роль старшего брата играл примерно. — Что это за логика такая: «дал Бог зайку, даст и лужайку»? — донеслись сверху монотонные обиженные слова. — Тупость. Не дает Бог никакой лужайки просто так. Мы здесь как клопы какие-то живем. — Кир… Темная голова свесилась с верхней койки, и Марк с удивлением обнаружил, что в глазах у сестры стоят слезы, и вся она стала какая-то красная и растрепанная. — Марк, ну это же невозможно! Мне шестнадцать, а я живу с двумя пацанами в одной комнате! Я даже не могу одна побыть нормально. Никогда. Они хоть раз спросили, хотим ли мы еще брата или сестру? Спросили, какого нам?! Голова Киры снова скрылась из виду, в комнате повисла звенящая тишина. Марк встал со своей кровати и взглянул на притихшую сестру. Она лежала и смотрела в потолок, по щекам катились слезы. Он чувствовал, как у него сжимается сердце, и так хотел помочь, сделать хоть что-то, но не знал, что. А внизу сидела Анфиска и глядела на Марка таким полным надежды взглядом, будто ждала, что он все исправит, взмахнет волшебной палочкой, и все станет хорошо. Это заставило почувствовать себя еще более беспомощным, и он понял, что и сам вот-вот отчего-то заплачет. Он потрепал младшую сестренку по светлым волосам и поспешил покинуть квартиру, прежде чем слезы выдадут его дурацкую детскую слабость.  — Скорее бы уже свалить отсюда, — услышал он Кирины слова прежде чем захлопнуть за собой дверь. Он отправился прямиком на корабль. Капитана здесь пока не было, Альбиноса, который к тому моменту тоже успел частью команды, тоже — они возвращались из школы позже. Сейчас Марк был этому рад, ведь побыть в одиночестве удавалось действительно редко, даже когда очень хотелось. Он сел в закуток под верхней палубкой, согнув колени и уткнувшись лицом в руки. Он так хорошо спрятался от внешнего мира, что в душе даже на секунду вспыхнула маленькая искорка удовольствия. Даже погода будто подыгрывала его настроению — такая же мрачная и пасмурная, и непонятно, то ли хлынет сейчас ледяной ливень, то ли так и будет до конца недели гонять недружелюбные тучи по небу. Прохладным ветерком часть детей со двора сдуло в их теплые квартиры — пить чай, делать домашнее задание или даже играть в приставку. На пятачке, где находился кораблик, и вовсе было тихо, только листья умиротворяюще шелестели над головой.   Но на этом радость для Марка заканчивалась. Но почему? Разве не должен он радоваться? Взрослые всегда говорят, что дети — это хорошо, поздравляют, когда узнают о чьей-нибудь беременности. Да и своих сестер и брата он ведь любил и этого нового, значит, полюбит. Но почему тогда в Марке клокотала эта непонятная обида на родителей, чувство несправедливости, будто его предали? Возможно, подумал он, дело было в его собственном эгоизме. Он бы никому и ни за что не признался, но иногда он стыдился свою семью. Например, когда в школе классная руководительница объявляла на весь класс что-то вроде: «Так, Марк Сафин, после урока подойдешь ко мне по поводу льготного питания». Слово «льготник» вообще казалось ему синонимом слова «ущербный» и как будто позорило его, ставило на нем клеймо. Или когда слышал перешептывания сидящих на лавочке у подъезда бабушек, мол «да сколько их там, этих Сафиных?» Или когда на физкультуру он ходил в старых кроссовках и футболке Захара с дурацкой лягушкой, хотя тысячу раз объяснял маме, что ему стыдно. Она всегда говорила, что денег покупать новую у них нет. Что уж говорить про красивые магазинные книжки, новые и с белоснежной бумагой, которые были пределом его мечтаний! Но нет, он ходил в школьную библиотеку, как ботаник какой-нибудь, и брал из имеющегося пыльные книги с желтыми страницами. Если бы ребята в классе и во дворе не знали, что он в одной компании с взбалмошным Кириллом Фирсовым и вечно серьезным Стасом Палием, которые были на год старше, его бы уже точно задразнили. — На футболку, значит, денег нет, а на нового ребенка есть! — пробубнил Марк обиженно сам себе. Он был с головой поглащен раздумьями, когда пришли Капитан с Альбиносом и с долей удивления взглянули на него, забившегося в тесноватое пространство под палубой. — Когда я вырасту, у меня будет только один ребенок! — сходу заявил он. — И я буду покупать ему все, что он захочет! И одежда у него будет не позорная, а самая лучшая. И книжки, и игры компьютерные, и компьютер тоже будет крутой! Или вообще не буду заводить детей! Мы с женой купим самый самый большой дом и будем жить там сами. Капитан с Альбиносом обменялись вопросительными взглядами. — Ты чего это, Третий? — Поинтересовался Кирилл, запрыгивая в корабль. — Она опять беременна, — тускло сказал он, не глядя на друзей. — Твоя мама? Это ведь хорошо? Марк молчал, Стас — тоже, лишь смотрел на него со смесью сочувствия и понимания. Кирилла долгое отсутсвие ответа смутило. — Что? Разве нет, что ли? Разве это не хорошо? — Это не всегда хорошо, — вместо Марка ответил Капитан сдержанно, отлично зная, что даже с одним братом может быть тяжело. — Я вообще не понимаю, — рассуждал вслух Марк, — папа ведь даже с мамой не общается почти, зачем им еще ребенок? Такое ощущение, будто мы с Кирой, Захаром и Анфиской не удались, и они думают, что этот новый будет наконец получше! Еще и сестра ругается. Она сказала, что хочет поскорее свалить от нас. — А хочешь, мы тоже уедем? — спросил вдруг Стас после минутной тишины. Марк лишь пожал плечами в ответ. Они и так каждый день представляли, что уплывают то на Фиджи, то на Филиппины, то еще в какое-нибудь далекое место, о котором вычитал Марк в приключенческой книжке или Стас — в своей заумной энциклопедии. Только вот они все еще оставались в Полянах. — Я имею в виду, по-настоящему уедем. Как твоя сестра. Интерес чуть подвинул в сторону злость Марка, и он весь обратился в слух. — Это как? — Не понял и Альбинос. — Мы будем копить деньги! — Воодушевленно, но по-прежнему твердо говорил Стас и при этом весь вытянулся, излучая уверенность. Как настоящий капитан. — Каждый член команды будет делать свой взнос. Кто сколько может. Ну, там, деньги со сдачи или если родители дают с собой в школу. А когда станем взрослыми, на эти деньги уедем отсюда, только всамделишно! Так и появился клад, а их команду теперь объединяло нечто большее, чем просто игра. Клад из детской идеи стал для них настоящим олицетворением надежды, своеобразной путеводной звездой. Когда кто-нибудь из команды злился на весь мир или опускал руки, он мог вспомнить, что у них есть цель, и когда-нибудь они уедут из надоевшего города, оставив в нем все плохое. Вот и теперь, прямо как детстве, упоминание клада привнесло в коллектив надежду. Какое-то время Кэп еще продолжал молча хмуриться, Альбинос отнекивался, но Марк со Счастливчиком объединили усилия, чтобы растормошить друзей. — Клад ведь у тебя дома, Кэп! Сложно тебе что ли сгонять? Третий, сделай что-нибудь с этим невыносимым человеком с кислой рожей! — протянул Степа, устав уговаривать друзей. — Серьезно, давай хоть посмотрим, сколько там, — обратился Марк к Капитану, но тот молчал и с места не сдвинулся. — Давай, пошли, я с тобой схожу. Кроме Марка домой к Стасу никто никогда не допускался, да и из всей компании именно эти двое, несмотря на все свои различия, были лучшими друзьями. Поэтому вся надежда возлагалась теперь на Марка. Тому пришлось потянуть друга за предплечье, таща за собой, но Стас вместо того, чтобы поддаться и пойти, наоборот застыл на месте, одеревенел и уставился на руку Марка на своей руке. С руки взгляд переместился на его лицо, Стас несколько раз моргнул, что заставило его выглядеть по-непривычному неуверенно и уязвимо, но уже в следующую секунду он дернулся в сторону, стряхивая тем самым с себя руку Марка, и в один большой прыжок оказался на земле. — Сам схожу.