Путеводные звёзды

В следующие несколько дней у Марка был отличный шанс вспомнить, что лето не состоит из сплошных плюсов. Во-первых, обе комнаты находились на солнечной стороне дома, и казалось, горячие ослепляющие лучи издеваются над ним. Днем, пока он сидел со старым Кириным ноутбуком, они отсвечивали от монитора, лезли в глаза и добирались до его щек с целью разогреть их до температуры плиты. К вечеру наступала благодатная прохлада, и Марк настежь распахивал окно, брал книжку и вдыхал свежий запах вечера, сирени и листвы. Но долго наслаждаться жизнью не приходилось — прибегала восьмилетнем сестра Агата и кричала, что ей холодно. Ей, понятно, холодно не было, просто не могло быть при такой температуре, зато на ее голос сразу прибегала мама и опять упрекала Марка и жалела Агату. Да уж, в их семье каждый ребенок пытался найти свой авторский метод привлечения внимания родителей. Агата успокаивалась, но начинал ревновать четырехлетний Клим и тоже ныл, тогда мама неслась обратно к нему. К великому счастью, садики работали и летом, и хотя бы на короткое время в квартире становилось на один источник шума меньше. Папа тоже в это время года чаще бывал дома — он преподавал литературу в Полянском Государственном институте, а сейчас, в пору зачетов и экзаменов, рабочих часов у него становилось гораздо меньше. Собственно, большая концентрация такого количества родственников на квадратный метр и была второй причиной, по которой Марк не мог назвать лето любимым временем года. Невозможно собрать всю семью под одной крышей — особенно если она большая — и сохранить хорошие отношения. Хоть бабушка Тамара не приехала, и на том спасибо! Дни напролет Марк листал страницы сайтов по поиску работы и просматривал группы ВКонтакте с мелкими подработками, но почти никто не брал людей младше восемнадцати, а если и брали, то обещали копейки. Был бы он посмышленее, делал бы домашки, как Стас, но точные науки были для него вражеской территорией, и если что он и мог, так это попробовать писать сочинения по литературе. Большую часть книг из школьной программы он уже прочитал, только и здесь была загвоздка — чтобы сочинение получило хорошую оценку, оно должно было состоять из мыслей советской закалки учителей со взглядами, сформировавшимся лет пятьсот назад, но никак не из собственных. У них же вечно любой более менее интересный необычный персонаж — сразу отрицательный! Да и если в летний период Стас будет пытаться делать работы для студентов, то Марк трезво оценивал свои способности и не собирался даже пробовать. Поэтому такой вариант быстро отпал. Когда дома становилось невыносимо, он выходил и бродил по тенистым сторонам улицы или сидел вечером на лавочке возле их корабля с Кириллом или Степой. Иногда он брал с собой книгу и сюда и под повседневные разговоры друзей погружался в другие миры, а иногда и сам участвовал в беседе. О поисках работы говорили мало. В основном, ограничивались вопросами вроде «Ну, как там дела с поиском?» и одинаковым ответом — «Никак». Стас и вовсе не объявлялся, даже в общем чате не отвечал. Докапываться до него тоже никто не стал — ребята знали, что если он не хочет сейчас общаться, не стоит и пытаться. Наверно, ушел с головой в работу. Долго прохлаждаться на улице и отдыхать, однако, не позволяла совесть — надо было возвращаться к поискам. Так, в один из вечеров Марк в очередной раз наматывал километры колесиком мыши и изучал замыленным взглядом вакансии. В его комнате играли брат с сестрой, в зале сидел папа, а мама пассивно-агрессивно наводила порядок, поэтому лучшим решением было уйти на кухню. Несколько минут тишины — это все, что ему удалось получить. Вскоре мама с веником переместилась и сюда и стала размахивать им с такой силой, будто хотела за что-то наказать пол. По ее лицу Марк сразу понял, что его недолгий покой вот-вот будет нарушен. — Опять ты в своем компьютере… Марк промолчал. Не буди лихо, пока оно тихо. — Хоть бы на минуту оторвался. И снова Марк молчал. Да и вообще-то, у них был пылесос. Такое ощущение, что она специально взяла именно веник, чтобы все видели, как она мучается. — Целыми днями там сидишь! Мать горбится, за вами все убирает, а ему хоть бы хны, — с силой взмахнув веником, она сделала паузу, ожидая, что сын ввяжется в спор и можно будет как следует поругаться, но ответа так и не дождалась. — Здоровый лоб, мог бы и помочь, так нет же! Сидит он… И что там такого интересного пишут, что ты от этого экрана не отлипаешь, а? Мне расскажи, может, мне тоже надо, а то я тут все с вениками да швабрами! Марк уже давно не обижался на колкости матери, но чувство раздражения от ее затяжных бесполезных монологов не могло не накапливаться. — Я работу ищу, — буркнул он, не отрываясь от монитора. Он как раз остановился на странице одной из вакансий, которую уже собирался было закрыть. Брали там с шестнадцати лет, но платили опять мало. — Ага, ну да, работу, как же. Знаю я твою работу — весь день с друзьями шататься, — продолжала гундеть женщина, пока Марк изо всех сил сохранял внешнее хладнокровие. Он развернул компьютер к ней, сказал равнодушно: — Вот, можешь сама посмотреть. Я ищу работу. Мама, прищурившись, взглянула на экран, потом на сына и снова на экран, словно не могла поверить в то, что он способен на что-то полезное, и искала, к чему бы еще придраться. Марка это бесило, в груди разгоралась угольком обида, он сидел насупленный и заставлял себя отодвинуть ненужные чувства куда подальше. Наконец, мать неискренне усмехнулась, покачала головой и снова принялась махать веником. — Да кто же тебя возьмет! Уголек в груди разгорался, становился ярче и горячее. — А чем я хуже остальных? Он и сам мог ответить на свой вопрос, но не собирался давать матери желаемого, и он, как мог, не допускал внутреннего пожара. Но и отставать от него просто так не собирались. — А если и возьмут, можно подумать, ты прям пойдешь работать. Вот не смеши! Она говорила, и говорила, и говорила, и тогда он буквально почувствовал, как стирается в голове некая граница. Это была граница, за которой заканчивалось его терпение. И он вскочил со стула, так что тот чуть не упал, схватил телефон и стал набирать номер с экрана. — Представь себе, возьмут! И работать я буду! И нажал на значок зеленой трубки на телефоне. И так, назло матери, назло ее неверию и ее словам, он устроился на не самую лучшую, не самую оплачиваемую, но работу. И вот в понедельник он стоял возле небольшого плохонького торгового центра «Квант», который находился недалеко от дома, рядом с автобусной остановкой, с толстой стопкой листовок магазина «Белорусский хлопок», чувствуя себя крайне непривычно. — Если будет плохая погода, можешь заходить в торговый центр, — поясняла утром Аня, молодая директор рекламного агентства, куда он пришел устраиваться, с растрепанным пучком на голове и слегка замученным видом. Голос у нее был мягким, но строгим. — И смотри не халявь, мы с девочками часто заходим в «Квант» за обедом, так что будем следить. Ее коллеги согласно кивнули, а Марк взглянул в окно — там, чуть подальше, через дорогу, и находилось его предполагаемое место работы. Сама работа была, что называется, непыльной. Только страшно было, что увидит кто из знакомых или одноклассников. И, может, немного неловко и чуть-чуть нервно — вдруг что-то пойдет не так или кто-то пристанет с вопросами, ответы на которые он не знает. В первые часы он невольно то и дело оглядывался на вывеску супермаркета «Евразия», что находился на нулевом этаже торгового центра. Там работала тетя Таня, мама Стаса. Эта мысль почему-то успокаивала Марка, будто напоминала, что он не так уж далеко от знакомого и привычного. К концу дня он понял, что ничего страшного в работе нет и даже сумел, чуть сымпровизировав, ответить на пару тысяч вопросов подошедшей к нему заинтересовавшейся «Белорусским хлопком» пожилой женщины. Аня потом сказала, что он молодец. Второй день тоже не предвещал ничего плохого — он был солнечным и ясным, количество листовок в руках быстро уменьшалось, и вопросов потенциальных посетителей магазина Марк больше не боялся. После двенадцати, однако, Солнце первых дней июля его подвело и из ласкового, гладящего голову теплыми лучами друга превратилось в жалящую беспощадную сволочь. Загар, который к вечеру обретет противный красный цвет, так и лип к открытым рукам, щипал за нос, отпечатывался на щеках, свет бил по глазам, ослеплял, но хуже всего были прямые, падающие почти под прямым углом, лучи, словно превращающие копну светлых волос Марка в раскаленную сковороду. От них никуда нельзя было спрятаться, некуда было убежать, оставалось только считать бесконечные часы, минуты, секунды до конца рабочего дня или хотя бы до перерыва. В обед есть совершенно не хотелось, зато он наконец смог умыться, забежал в «Евразию» за бутылкой воды из холодильника, которую осушил сразу же, посидел немного под кондиционерами торгового центра и нехотя снова вышел на солнце. Несправедливо, что изнурительная жара не считается плохой погодой — тогда можно было бы остаться внутри. Кое-как Марк дожил до конца дня, домой пришел расклеенный и вялый. Сил хватило только поесть и принять душ, после же он сразу лег спать, несмотря даже на вечный шум, царивший в их квартире. И все бы ничего, но следующий день был точно таким же, а день после — еще жарче. Никакого дуновения ветерка, никакого глотка воздуха. Листовки липли к пальцам, сил стоять не было. Во второй половине дня мимо проходила Аня, по-видимому, направлявшаяся на обед. Наверно, она наблюдала за Марком еще издалека, потому что, подойдя, сначала спросила как дела, со всем ли он справляется, но потом учтиво, но настойчиво посоветовала быть поактивнее. — Вот смотри, — она выхватила у него несколько листовок и гораздо более бодро, чем он, стала раздавать их, всячески расхваливая при этом магазин. — Женщина, заходите в «Белорусский хлопок»! Носочки женские, мужские, пижамки, халаты, белье хорошее. Скатерти есть! Все ткани экологически чистые. На втором этаже находимся, заходите! Проходящая женщина стала заинтересованно рассматривать буклет, Аня же передала их обратно Марку. — Вот так вот, понял? Давай, бодрячком. Похлопала его по плечу и унеслась в торговый центр. Марк стеснялся, мялся, весь внутренне сжимался прежде чем, покраснев, выдавить несмелое: — «Белорусский хлопок»… кхм… Второй этаж. Он чувствовал себя самым нелепым человеком на Земле, самым дурацким дураком, но знал: на обратном пути Аня будет снова за ним следить. А еще помнил про мать, которая не верила, что он может работать, про клад, про их идею, которая сохраняла в нем огонек надежды на лучшее. Да и нет такой работы, которая была бы стыдной — утешил себя Марк. Любой труд по-своему нужен, и уж точно любой труд — лучше, чем вечное неудобное сидение на шеях родителей. Неловкость неловкостью, но человек привыкает ко всему, так что к вечеру Марк, хоть и не без усилий, но поборол застенчивость. Все шло нормально. До некоторых пор. Случилось то, чего он опасался больше всего. Знакомое лицо промелькнуло в массе других физиономий. И не просто знакомое лицо. Это бы Антоша. Антоша был из тех, кого раньше Марк про себя называл «Плохими». Плохая компания. Плохие ребята. Или, если говорить на языке избегания реальности, который они с друзьями когда-то использовали, чтобы та не казалось такой неприглядной, «пираты». Да, гораздо легче было думать о них как об антагонистах, просто отрицательных героях, которые являются частью любой истории и приключения, чем пытаться понять, что сделало их такими. Их было трое. Они жили примерно в паре кварталов от двора Марка, чуть дальше гаражей, где начинался частный сектор. Если сборище ветхих деревянных домишек и халуп можно было назвать частным сектором. Благодаря некоторой удаленности друг от друга, они виделись не так уж часто, однако совсем избегать встреч не получалось. Этим троим нравилось создавать ощущение своей вездесущности: вдруг возникнуть рядом, подойти, подкрасться к какому-нибудь несчастному мальчишке, толкнуть, пнуть или просто докопаться, чтобы потом все равно толкнуть и толкать до тех пор, пока тот не упадет на асфальт; появиться за спиной у девчонок, лепящих замок из песка, и помочиться прямо на него. Они всегда приходили неожиданно, когда жертва только забудет о них, только начнет думать, что ее оставили в покое. Марку повезло, что о его существовании узнали уже когда он дружил со Стасом. На самом деле, он был бы счастлив, если бы эти ребята вообще никогда его не замечали, а вот его друг от него отличался с самого детства. Стоило тому увидеть, как компания плохих мальчишек, вооружившись палками и камнями, ни с того ни с сего окружила беднягу лет шести, почти плачущего, с бегающими в панике глазами, сразу спрыгнул с корабля и, несмотря на предостережения Марка и попытки остановить, помчался бороться за справедливость. Мальчонка убежал под шумок, а вот Марку со Стасом Антоша своими даже тогда огромными кулачищами всыпал по первое число. Радовало, что двоим другим членам команды противника тоже немного досталось. Двое других — это Дима и Димон. Дима был среди них главным. Абсолютно все, что творили Плохие, было его идеей; все, что они делали и говорили, было продиктовано его волей. Второй, мелкий и невзрачный, был тезкой первого, поэтому ему оставалось называться только Димоном, чтобы не путали. Во дворе даже говорили, Дима запрещал ему использовать другую форму имени, ведь имя это принадлежало ему и только ему. Антоша же — отдельная история. С виду он напоминал одновременно и пирожок, большой и пухлый, и скалу, возвышающуюся над миром. Одним словом, здоровый лоб, упитанный и, видимо, с таким же отменным, как у Кирилла, аппетитом. И, похоже, у Антоши было какое-то отставание в развитии. Если Дима и Димон были на пару лет старше Марка, то тому было около двадцати пяти, если не больше, а он все якшался с Плохими, шатался с ними по районным дворам и плевал по углам вместо того, чтобы пойти работать, например. Язык не поворачивался называть его Антоном, только Антошей, ведь несмотря на габариты, вид он имел невероятно безобидный, даже какой-то детский. Из такого, как он, можно было вылепить что угодно, как из пластилина, только вот Дима никогда не создавал ничего прекрасного и потому вылепил из парня что-то неправильное и опасное. Бездумного робота, размахивающего кулаками. И вот вечные атрибуты Антоши — круглое лицо со сдвинутыми бровями и глубоко посаженными глазками, вечно открытый маленький рот и одна и та же желтая футболка в тонкую полоску — виднелись в каких-то паре метров от Марка. Он проходил совсем рядом, с батоном и бутылкой кефира в руках. Хоть бы не заметил. Марку хотелось исчезнуть. Хоть бы не заметил. Хоть бы не заметил. Хоть бы не заметил. Спрятаться, как черепаха, в свой панцирь. Хоть бы не заметил. Зарыть голову в песок, как страус. Заметил. В глазках-пуговках на короткий миг вспыхнул далекий проблеск мысли. Как жаль, что Марк не черепаха. Бестолковая улыбочка искривила губы. Антоша стал приближаться. Марк выдохнул, принял невозмутимый вид. Деваться все равно некуда. — Э, ты че, трусы продаешь? — Басовито протянул Антоша, продолжая глупо лыбиться. — Белорусский хлопок, — четко и ровно, глядя снизу вверх на собеседника, проговорил Марк. — Да, в том числе трусы. Не продаю, рекламирую. Антоша загоготал низким бездумным смехом. — Трусы продает! Трусы! Снова бездумный смех. — Любишь женские трусы, да?! — Бедняга… Ты, наверно, никогда и не видел женских трусов, да и вряд ли тебе светит их когда-либо увидеть. Но ничего, можешь зайти посмотреть хотя бы со стороны. Трудно было сказать, откуда в Марке вдруг взялась эта смелость. Говорить, не думая, и нарываться на неприятности было, скорее, в стиле Счастливчика. Наверно, так бывает, когда терять особо нечего. Тогда Марк еще не знал, что его минутное безрассудство может вызвать гораздо более неприятные последствия. Поэтому он, опьяненный собственной решительностью, продолжал: — Есть и мужские, заходи, Антош. И, изобразив самую невинную улыбку, протянул Антоше листовку. Тот тяжело задышал, как злобный паровоз, смял ее и бросил Марку прямо в лицо. — Не нужны мне твои трусы! Ты понял?! Не нужны! Марк сам удивлялся своей сохраняющейся невозмутимости. — Да, ты прав, таких огромных размеров, как тебе нужны, наверно, нет. Антоша как будто надулся еще сильнее, щеки окрасились розовыми пятнами, глазки засверкали гневом. — Эй, что ты сказал?! Он с силой ткнул Марка в плечо бутылкой кефира, так что тот чуть не упал. — Что ты сказал?! И снова толчок, на этот раз рукой, более мощный и яростный, от которого Марк отшатнулся на пару шагов. Антоша продолжал толкать его, он — пятиться, едва удерживаясь от падения на спину. О том, чтобы бороться с этим великаном, и речи не шло. Все равно, что пытаться бить гору. Зато у Марка в арсенале оставались слова, и, как будто ситуация была недостаточно ужасной, он добавил, продолжая отступать: — Слушай, а твой хозяин не будет против, что ты гуляешь без поводка? Антоша не сразу понял смысл фразы. А когда осознание его настигло, совсем съехал с катушек. Он и раньше не думал головой, а теперь последняя кроха мысли покинула его мозг. Со всей дури он двинул обидчика прямо в грудь. На этот раз Марк не удержался, стал падать навзничь, и тут позвоночник прошибла резкая яркая боль. Воздух в легких резко закончился, перед глазами заплясало множество черных мушек. В следующие секунды он даже не видел, что происходит, только чувствовал, как что-то вырывают из его руки, а потом, когда зрение стало проясняться, смотрел, как мелкие кусочки бумаги падают на него цветным дождем. Он просидел так около минуты, под слепящим солнцем, пытаясь восстановить дыхание, ожидая, когда боль утихнет. Медленно выдохнув, кое как поднялся на ноги, осмотрелся. Рядом стояла металлическая мусорка, на которую он и наткнулся спиной, вокруг — разорванные на мелкие части флаеры. Мимо идут люди и косо посматривают в его сторону. Антоши и след простыл. Марк так и стоял у проклятой мусорки с пустыми руками и такой же пустой головой. Лишь нехорошее предчувствие стало зарождаться где-то в груди и нарастало с каждой секундой. Старениями Стаса, их пути с Плохими в последние годы почти не пересекались. Обе компании, несмотря на нескрываемую взаимную ненависть, обходились без стычек. Да, могли угрожать, сколько угодно бросаться унизительными, самыми мерзкими и гадкими словами, но издалека, никогда не приближаясь друг к другу. Может, никто из них никогда бы и не признался в этом, но ни одной, ни второй компании не нужны были проблемы, которые могли возникнуть, реши они открыто воевать. Да и Дима хоть и моральный урод, но явно не дурак, так что между командой Марка и Плохими установилось ветхое подобие нейтралитета. Но теперь же они с Антошей словно заступили за эту невидимую черту, сдерживающую всех их раньше, нарушили какое-то негласное правило. Хотелось надеяться, что это ничего не значит, но тоненький внутренний голосок нашептывал обратное. Ох, не стоило Антоше подходить. Но ладно Антоша, у него-то интеллект как у огурца, но Марк должен был быть предусмотрительнее. Неужели за прошедшие несколько лет он так и не научился думать о последствиях своих действий? Ох, не стоило ему подначивать Антошу.