Путеводные звёзды

Заснуть Марку так и не удалось, хотя очень хотелось. Не столько из-за накопленной за день усталости, сколько из желания на несколько часов оказаться в блаженной тихой черноте, где нет ни ноющей боли в животе, ни воспоминаний, ни бесконечного замкнутого круга мыслей. Но ночь не преподнесла ему такого подарка. Опять проклятая духота: жарко, потно, нечем дышать. Опять папин храп из зала. Кто бы мог подумать, что такой тихий человек может так громко храпеть! И, конечно, это противное чувство, приставшее к нему, как плесень где-нибудь на потолке ванной, которую не удается вывести ни одним средством. Чувство стыда за свою беспомощность, за испытанный страх. Да и потерянных денег было ужасно жаль. Первую половину ночи Марк прокручивал в голове произошедшее, думал, что можно было сделать или сказать по-другому, как надо было ответить более колко, более ядовито, так, чтобы одержать хотя бы моральную победу. Он знал, что глупо теперь об этом размышлять, но кнопка принудительного выключения у его мозга отсутствовала. Это как когда читаешь с утра до вечера какую-нибудь очень увлекательную книгу, а потом всю ночь твое подсознание зачем-то решает проблемы главных героев. Под утро ему все же удалось заснуть ненадолго, но не успело рассвести, как в его голове поселился новый вопрос: почему Плохие вообще решились нарушить привычный нейтралитет? Стало просто скучно? Решили проверить границы своих неприятелей? Хотят усилить свой авторитет? В любом случае, надо рассказать обо всем друзьям и подумать, что делать дальше, ведь Дима дал понять, что планирует снова обогатиться за счет Марка. Еще какое-то время он переворачивался с боку на бок, пытаясь придумать, как преподнести это так, чтобы не выглядеть жалким и, не выдержав уже этого метания мыслей, в шесть утра написал в общей беседе короткое «надо встретиться». Вечером на место встречи он шел раньше, чем договаривались. Это уже была почти традиция — приходить заранее, чтобы получить свою долгожданную порцию тишины и уединения. Только сегодня кое-кто умудрился прийти даже раньше Марка. На лавочке у корабля сидел Стас и сопровождал приближение друга в высшей степени серьезным взглядом. «Надо бы принять такой вид и заговорить как-то так, будто ничего особого не случилось» — подумал Марк. — Что случилось? — Тут же спросил Стас. Взгляд — настороженный, глаза — две льдинки, складка меж бровей — на месте. Марку хотелось отмахнуться от грядущих вопросов, от направленного в его сторону беспокойства и вообще всякого лишнего внимания. Он рассчитывал просто решить возникшую проблему и вместе придумать, как держать Плохих подальше от их команды, и надеялся, что всегда рассудительный, не подверженный слишком сильным эмоциям Кэп планировал то же самое. Но Марк был другом Стаса, человеком, которого он знал лучше, чем его собственная семья и который так же знал его. И каким бы спокойным и холодным он не казался своим друзьям, сейчас на лице Стаса явно читалась озабоченность. — Да ничего такого! — поторопился успокоить Марк и для пущей убедительности махнул рукой. Вышло наигранно и ненатурально. Стас лишь слегка приподнял брови, и сразу стало понятно, что он не поверит в эту ерунду. — То есть, ты написал нам в шесть утра просто потому, что очень соскучился? — произнес он с сарказмом. — Может, мне просто не спалось, вот и написал пораньше… — Да ты поставил точку в конце предложения! — И что? — продолжал упорствовать Марк. — Это нормально — ставить точку в конце предложения! — Никто не ставит точку, общаясь ВКонтакте. Сказав это, Кэп замолчал, но за него продолжал говорить его недоверчивый, скептический взгляд. — Ну да, ладно, кое-что случилось, — начал сдаваться Марк, — но это не настолько ужасно, чтобы ты смотрел на меня так, будто я умер. Или будто мне руку отрезали. Или будто я… — Что случилось, Марк? — Только повторил Стас. Марк открыл было рот, чтобы выпалить что-то вроде: «Лучше скажи, что случилось с тобой!», спросить: «Где ты, черт возьми, пропадаешь?!», или, наконец: «Ты меня избегаешь? Обижаешься? Злишься? И если да, то за что? А если нет, почему не расскажешь, что происходит?» Все эти вопросы, копившиеся давно, отправленные на край сознания и там сложившиеся в длинную высокую стопку, сорвались бы с языка, не вклинься в их беседу бодрый голосок: — Да-да, что случилось, Третий? Это Степка, как всегда улыбаясь, как всегда окруженный непонятно откуда возникающей аурой энергии и солнца, подошел к их скамейке, засунув руки в карманы штанов, и стал покачиваться с пяток на носочки и обратно, словно даже секунда без движения его бы убила. — Ну и лица, у вас, пацаны! Как будто кастрюлю проглотили! Господи, Кэп, твоим выражением лица только детей пугать! А ты, Третий, ты… ты… так выглядишь, будто из тебя сейчас выйдет черепаха! Марк со Стасом, рассмотрев Счастливчика поближе, услышав, как он тараторит в три раза быстрее обычного, на миг забыли о своем разговоре и коротко переглянулись. — Ну! Вы что, не помните тот мем?! — Не унимался Степка. — «У меня произошла телепортация в масло… На утро у меня вышла черепаха…» Казалось, он был единственным из троих, кому было весело. Только вот веселость эта, в отличие от веселости обычной, была какой-то неправильной, чрезмерной. Незнакомый человек не заметил бы разницы, но друзья знали — бывают такие моменты, когда улыбки Счастливчика становятся слишком уж широкими, слова — слишком быстрыми, даже сбивчивыми, а глаза блестят так, будто у него жар. В эти самые моменты Степа был ртутным термометром, лопнувшим в попытке измерить чересчур высокую температуру; вспышками на солнце, которое теперь не просто грело и освещало, а убивало и иссушало своим жаром все живое. Это была попытка обмануть всех, а может, и самого себя, залить этим ядерным позитивом все неприятное, некрасивое, грызущее и раздирающее изнутри. Будто если завесить яркой цветной вывеской взорванное какими-то глупыми вандалами здание, никто не увидит разрушений. Но и Марк, и Стас с Кириллом всегда видели, и потому иногда чем лучше настроение было у Степы, тем хуже оно становилось у всех остальных. Марку было жалко Степу, хотя он ради своей же безопасности никогда бы ему этого не показал. Порой его прозвище, Счастливчик, звучало как издевательство. Но во времена, когда это прозвище ему досталось, все они были маленькими и глупыми и ничего не понимали ни в жизни, ни в людях. «Вот счастливчик» — говорил недавно присоединившийся к команде Альбинос, когда маленький Степа проходил по двору, чистенький, в белой рубашечке, дурацкой желеточке и этими своими почти карикатурными, как у типичного хорошего мальчика, кудряшками. Все трое, одетые кто в старые спортивные штаны, кто в поношенную олимпийку старшего брата, растрепанные и с побитыми коленками, провожали этого выращенного в теплом гнездышке рыжего птенчика неприязненными взглядами, за которыми пряталась зависть. «Счастливчик…» — иногда грустно, иногда зло отзывался Марк или Стас. Все знали, как ему повезло — во дворе сплетни распространялись быстро. — А что, вон, надо было как Нинка из тридцать шестого дома! — нервно усмехалась мама Марка, когда им в очередной раз не хватало денег на учебники для всех детей, или на одежду, или на подарок кому-нибудь на день рождения. — Тоже выскочила бы замуж за богатого мужика и в ус не дула бы! Бывало, она посматривала на папу, чтобы удостовериться, что он хорошо слышит ее причитания. — А они теперь ремонт отбабахали, муж ее одевает, в отпуска возит… Он и о сыне ее заботится, как о родном, воспитывает! — снова говорящий взгляд в сторону отца. — Он у них ходит теперь, весь с иголочки одет! Ты, Марк, тоже, лучше бы вон со Степкой Соловоьевым дружил, с нормальным мальчиком, а не со своими дурнями! Марк же не совсем понимал, как в маме уживались граничащая с ненавистью зависть с желанием подружить его с сыном этой самой Нинки. — Стас с Кириллом — нормальные! — Каждый раз обиженно бурчал он, на что мама только невесело усмехалась. Маме не уставала напоминать, что у Стаса неблагополучная семья, и лучше бы сыну держаться подальше, а Кирилла вовсе называла бедным больным мальчиком, хотя Марку никак не удавалось взять в толк, на чем основаны ее суждения. Разве можно считать Стаса, его друга Стаса, смелого и честного, плохим только потому, что его брат сел в тюрьму? Или советовать сторониться Кирилла из-за того, что у того белые волосы да глаза чуть светлее, чем у всех? Какой-то абсурд. Разве можно судить человека по тому, какие у него родственники, которых он, между прочим, не выбирал? Еще более странно было судить по цвету волос, глаз или кожи. И какая разница, что мама этого Соловьева недавно удачно вышла замуж? И при чем тут ее сыночек к друзьям Марка? Ответа он не знал, но после не одного и даже не двух точно таких же маминых монологов сам начинал ненавидеть этого Степу и его вроде как богатого отчима с его обувным магазином, тетей Ниной, шикарным, по словам мамы, ремонтом, отпусками в Турции и аккуратненьким одежками. Даже имя — Степа Соловьев — со временем стало казаться Марку дурацким, как будто взято из какого-нибудь фильма про пионера-отличника. И Капитан, и Альбинос испытывали к Соловьеву похожие чувства. Его не любили просто за его существование, за разницу между ними, за отглаженные воротнички. Марку невольно вспоминалась басня про волка и ягненка. «А виноват ты в том, что хочется мне кушать». Собственно, за это одиннадцатилетний виноватый без вины Степа поплатился не единожды. Ребята постоянно кричали ему вслед что-то обидное, обзывали, смеялись нарочито громко. Как и все дети, они были глупыми и беспричинно жестокими. Да и Степа, к тому же, на свою беду ходил в музыкальную школу, что делало его образ еще более раздражающим. И когда он шел по двору с большим черным футляром с флейтой за спиной, желание сказать или сделать какую-нибудь пакость неизменно возрастало. Так, однажды, когда он проходил мимо, Альбинос в очередной раз выкрикнул что-то вроде того, что Соловьев со своей дудкой выглядит как пидор, после чего Степка, всегда проходивший мимо, опустив взгляд, всегда молча проглатывающий все, что бы ему ни сказали, всегда сохраняющий это выражение смирения и принятия на лице, повернулся к мальчишкам, засиял вдруг светлой такой улыбочкой и впервые подал голос: — А ты хорошо разбираешься в пидорах, а? Сейчас Марк догадывался, что такая смена поведения была признаком того, что у Степы выдался особенно плохой день. Накипело, что называется. Но тогда они со Стасом так и замерли на месте, готовые списать происходящее на массовые галлюцинации. Кирилл же долго не думал — спрыгнул с лавочки и стал неумолимо сокращать расстояние между собой и осмелевшим Соловьевым. Вскоре футляр с флейтой полетел на пыльную землю, ее владелец — следом. Ситуацию спас Стас, резко оттащивший Альбиноса за плечо. Тот, конечно, остался крайне недоволен, уставился на друга гневно, но смирился и отступил. Ненависть ненавистью, но негласный кодекс чести, придуманный Капитаном, в команде соблюдался. Насилие было приемлемо только в качестве защиты. Иногда казалось, что этот выдуманный детскими мозгами кодекс — единственное, что спасает их от превращения в Плохих или от повторения судьбы Саши, брата Стаса. И даже Кирилл, хоть и с трудом, но старался не отступать от правил. Ситуация получилась странной, неловкой, Степка, конечно, не понял, с чего это вдруг его ненавистники его отпускают, но сориентировался быстро и уже через секунду испарился так же быстро, как пятно в рекламе пятновыводителя. Однако в тот день удача явно была не на его стороне и буквально через несколько часов после того, как успешно сбежал, Степа снова наткнулся на своих неприятелей. Только эта встреча сильно отличалась от предыдущей. Марк, Стас и Кирилл до самого позднего вечера шатались по дворам, наслаждаясь бездельем весенних каникул, а когда темнота окончательно поглотила все вокруг, наконец стали расходиться. Кирилл пошел в одну сторону, к своему дому, Марк с Кэпом — в другую. И уже у перекрестка, где они обычно прощались, снова заметили этого Степу, Нинкиного сыночка. Стас легонько стукнул друга по плечу, мол «смотри-ка», и оба остановились, удивленно рассматривая мальчика, присевшего на покосившуюся старую газонную ограду. Это показалось странным, ведь такие хорошие мальчики, как Соловьев, в столь позднее время уже из дома не выходят. Конечно, его родители наверняка волновались, если он не приходил вовремя! Но больше настораживало другое. Сидел он, весь как-то ссутулившись, закрывая лицо рукой, и даже не обращал внимание на Марка и Стаса. Любопытство заставило сделать шажок вперед, потом еще один, пока глаза Марка не выхватили из тьмы больше деталей: ладонь у мальчика была перепачкана какой-то темной жижей, которую он все размазывал по лбу. За секунду до того, как Марк сообразил, что это не просто темная жижа, Стас с присущей ему сдержанностью, угрюмо констатировал: — У него кровь. Несмотря на внешнюю отстраненность, лицо его посерьезнело, губы поджались, и он решительно направился к Степе, Марк — следом. Что-то дрогнуло у него внутри, когда Соловьев наконец поднял лицо. Над левой бровью диагональной полосой легла идеально ровная, красно-бордовая толстая рана, из которой тонкой струйкой стекала такая же красно-бордовая кровь. Степа в очередной раз попытался стереть ее рукой, но снова лишь размазал по всему лбу. Ни Марк, ни Стас не знали, что сказать, зато Соловьев уже второй раз за день расплылся в несовместимой с ситуацией улыбочке, что в сочетании с кровью на лице смотрелось довольно жутко, и весело произнес: — Слушайте, ребят, если вы передумали и решили-таки испортить мне день, то вы опоздали. Сделать его хуже уже не получится, так что приходите завтра! Охватившее Марка удивление взяло в плен все слова и реплики, которые могли бы быть произнесены в данной ситуации. С чего вдруг у этого тихони голос прорезался?! Неужели он теперь говорит так смело и смотрит так открыто потому, что действительно считает, что хуже уже быть не может? Потому что терять нечего? — Ну что вы уставились?! — Струйка крови стекла вниз, пересекла бровь и приблизилась к веку, и Соловьеву пришлось зажмурить глаз. — Никогда что ли не видели, как кого-то флейтой оддубасили? — Это Плохие? — Прохрипел наконец Марк, озвучивая первую пришедшую на ум догадку. Сидящий перед ними мальчишка в пятисотый раз предпринял попытку стереть с лица кровь и зашипел, когда ладонь коснулась раны. — Чего-чего? — Ну, то есть Дима, Димон и Антон, — пояснил Марк, вспомнив, что Плохими их называет только он с друзьями. — Да откуда он знает про Плохих? — Вмешался Стас. — Он же не выходит никуда, кроме школы и музыкалки своей. — Ну да, — скромно согласился Степа и пожал плечами. — Не знаю я никаких Дим и Антонов. А это… Он указал пальцем на свое лицо. — Это все Сережа. — Какой еще Сережа? — Спросил Кэп. — Ну, отчим мой! — Очень просто и бесхитростно стал объяснять Соловьев. — Я сказал родителям, что не хочу больше ходить в эту, блин, музыкальную школу, он и начал, как всегда, орать и психовать, и я тоже как-то это… не сдержался уже, вытащил флейту из футляра и кинул на пол. И, в общем, он мне за это этой же флейтой и вмазал по башке. Говорил он так, будто рассказывал какую-то интересную историю если и не друзьям, то приятелям или одноклассниками. Звонкий голос звучал быстро, почти без пауз, и слышалось в нем некое наивное простодушие, словно и не было никакой вражды, никаких обзываний и обидных прозвищ, словно все это прошло мимо него. А Марк не мог поверить в то, что слышит. Слова Степы не сочетались с представлением о нем и о его семье, счастливой и безбедной. Но тот как ни в чем не бывало продолжил размышлять вслух: — Обычно он бьет так, чтобы синяки незаметны были, но тут я, видимо, его вообще жесть как разозлил. Созданный воображением Марка образ Соловьева шел огромными трещинами и рушился. А каждое слово — «бьет», «орать», «синяки» — прожигали по огромной дыре в этой красивой картинке под названием «Нинкин сын Степа Соловьев». «Обычно он бьет так, чтобы синяки незаметны были». Обычно. Получается, что никакой он не удачливый счастливчик? Не избалованный сыночек, которого, как румяную помидорку Черри, выращивали в теплице? Может, у него и был прикольный телефон, хорошая новая одежда и поездки летом заграницу на море, но стоили ли эти удовольствия того, чтобы сейчас сидеть с разбитым лбом? Разбитым этой металлической тяжелой флейтой? Разбитым своим же членом семьи? А тут еще и Марк со своими друзьями и их вечные насмешки… Позже, через пару лет, они попытаются попросить прощения за свое поведение, но Степа лишь отмахнется и засмеет их за эти, как он выразился, ванильные разговорчики. Окончательно он понял, что совершенно не знает Степу, когда тот резко выпалил: — Все из-за этой сучьей дудки! Вот уж чего Марк точно не ожидал от него, так это ругательств! Да и музыкальную школу Степа, получается, ненавидел? Марк взглянул на стоящего рядом Стаса и увидел на его лице отражение собственных мыслей, к которым примешивалась еще и тревога. — Надо бы обработать чем-то, — сказал он обыденным тоном, будто Соловьев не сказал только что то, что сказал, и словно все происходящее не выходило за рамки привычного. — Подорожник! — Подхватил и Марк. — Надо подорожник приложить! Степа поглядывал своим одним открытым глазом на мальчиков и с интересом вслушивался их разговор. — Ну какой еще подорожник, Третий! — Покачал головой Кэп и добавил с умным видом: — Заразу можно занести твоим подорожником! — Ну а ты что предлагаешь? Поплевать ему на лоб, что ли? — Надо нормально обработать. Перекисью там… — Перекись во дворе на растет! Стас озадаченно потер подбородок, задумавшись над той долей правды, что содержалась в шутке Марка. — Я бы сбегал к себе, но мама работает в ночь, а аптечка у нее… — озвучил он свои мысли. — А у меня мама если разбубнится, обратно может и не выпустить, — добавил Марк. — У меня дома есть… — неуверенно подал голос Степа и поспешно сказал: — Но я туда не пойду! Лучше здесь пока посижу, а там… ну, пройдет как нибудь! Не помру же! Он, видимо, попытался звучать и выглядеть непринужденно и даже открыл перемазанный кровью глаз, но в голосе звучало легко уловимое напряжение, а во взгляде наблюдалась какая-то затравленность. Стас вздохнул, Марк переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Кэп заснул руки в карманы, постоял так, затем хмыкнул и стал что-то оттуда доставать. Пятирублевая монетка. — У тебя есть что? — Спросил он Марка. Тогда он тоже покопался в карманах и обнаружил там три двухрублевые монеты и четыре по рублю. — На перекись должно хватить… — Возле остановки аптека есть, круглосуточная вроде… — Глядя куда-то вдаль, произнес Стас и тихо, слегка нерешительно, обратился к Степе: — Ты с нами или… Степа только пожал плечами и уставился в землю. Конечно, не каждый день твои неприятели предлагают обработать твои раны. — Окей, сходим сами, — ответил Стас на его молчание и повернулся к Марку: — идешь? Они зашагали в сторону остановки, когда сзади послушались торопливые шаги. — Ребят, да забейте, до свадьбы заживет! — Соловьев поравнялся с ними и пошел рядом, продолжая бестолку тереть лоб. — Что вы посреди ночи в эту аптеку попретесь? — Я все равно домой не хочу, — на секунду задумавшись, признался Марк как будто немного неохотно. Стасу перспектива возвращаться в тесное общежитие тоже не казалась такой уж привлекательной, поэтому он коротко согласился: — Я тоже. А тебя не будут родители ругать, что ты так поздно из дома ушел? Обращенная к Степе, эта фраза должна была прозвучать лишь слега заинтересовано, но в итоге прозвучала как-то саркастично, выдавая то презрение, которое Кэп к нему испытывал долгое время и которое хоть и ослабло, конечно, не могло исчезнуть вот так за несколько минут. Но Степу, казалось, ничего не могло затронуть, и он снова ответил просто и прямо: — Да какая разница! Сережа… Ну, то есть, отчим в любом случае будет орать и колошматить. Вот я и подумал: какой смысл оставаться там, если я от этого ничего не выиграю? А так хоть можно оттянуть… все это. — А твоя мама? — поинтересовался Марк, у которого в голове никак не укладывалась новая информация о Степиной семье. — Почему она ничего не скажет твоему отчиму? Степа скосил взгляд в сторону Марка и фыркнул. — Не может же она быть сразу и на моей стороне, и на его! Надо выбрать что-то одно! Марк эту логику не понял, но ему ли судить? Можно подумать, у него самого семья идеальная! Поэтому он лишь промычал что-то невнятное в ответ, и весь остальной путь до аптеки они прошли в слегка напряженном молчании. А там они со Стасом собрали свои немногочисленные монетки и пожертвовали их на спасение Степкиного лба. Деньги, которые в будущем могли бы пойти на какие-нибудь чипсы или ту прикольную жвачку, которая окрашивает язык в синий, были отданы на перекись водорода для того самого Степы, который был в сто раз богаче и Стаса, и Марка. Того самого Степы, которого за эти деньги ненавидели. Сложно было сказать, кто из троих больше всего чувствовал себя не в своей тарелке, когда все в той же тишине Соловьева усадили на лавочку и кое как стали поливать перекисью рану. Марк удивился, что тот даже не брыкался, не ныл, лишь со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы. Наверное, это было не так больно, как другие вещи, которые ему приходилось терпеть, взять тот же удар флейтой по голове. Еще более сложно было сказать, как теперь вести себя на следующий день. Сделать вид, что ничего не произошло? Игнорировать Соловьева? Поздороваться и спросить, как дела? Вопрос, собственно, решился сам собой. Следующий вечером Марк встретился со Стасом на их перекрестке, к ним как раз подошел Кирилл, когда мимо, как и всегда, как каждый Божий день, словно ничего и не произошло, шагал Степа. Все с тем же футляром для флейты в руках, все с теми же сияющими глазами и вечным намеком на скромную улыбочку. Марк бы подумал, что события вчерашнего дня ему приснились, если бы не уродливая розовая полоса на лбу у Соловьева, кое как прикрытая копной волос. Заметив его, Кирилл коварно хмыкнул, открыл было рот, чтобы что-то крикнуть, но в последнюю секунду Стас положил ему руку на плечо, останавливая. — Эй, ты чего это?! — Не надо. — Коротко ответил Кэп, ничего Кириллу не объясняя. Степа же, услышав их, повернулся к компании, остановился, потоптался на месте, понаблюдал за ребятами издалека, почесал голову, нахмурился и все-таки нашел в себе смелость, чтобы подойти, хоть и очень нерешительно. — Я…это… — он посмотрел в сторону и сощурился от солнца. — Спасибо, в общем, за вчера. Вот. И мальчик достал из кармана две пятирублевые монетки и протянул ладонь вперед, не зная, отдать ли их Стасу или Марку. — За перекись, — негромко вымолвил он, с осторожностью прячущейся от кота мышки поглядывая на Альбиноса, у которого аж вена на лбу вздулась от недоумения. — Ты че, с дуба рухнул, что ли, придурок? Какого хрена?! — Прокричал он, норовя броситься на Степу, но Стас сильнее сжал его плечо, за другое придержал Марк. — Да что за хрень, пацаны?! — Не надо, — мягко повторил Кэп и обратился уже к Степе: — забей, оставь себе. — Да ладно, для меня-то это, ну… Соловьев закусил губу, словно оборвав себя на полуслове. Собирался ли он сказать, что для него-то это действительно мелочь, не то что для остальных? — Короче, мне как-то неудобно, возьмите! И снова протянул ладошку с монетами. — Да оставь, — снова упорствовал Стас, и уголок его губы чуть дрогнул, — за моральный ущерб. — Да что за…?! — Взбеленился удерживаемый совместными усилиями Альбинос, но никто не обратил на него внимания, только Степа с опаской поглядывал в его сторону. Кое-как Соловьева все-таки уговорили оставить деньги себе, только он почему-то вместо того, чтобы кивнуть и уйти, даже несмотря на опасность в виде неуспокаивающегося Кирилла, продолжал топтаться на месте. Когда тишина начала затягиваться, Марк открыл было рот, чтобы как-то ее разбавить и спросить про вчерашнюю рану, но в ту же секунду Степа, видимо, и сам осознавая свою неуместность, выпалил: — Я просто жуть как домой не хочу! Опять там… Он пнул землю, не осмеливаясь поднять глаза, и фразу так и не закончил, но Марк и так все понял. Понял вдруг этого странного кучерявого мальчишку на каком-то особом уровне, словно душа Степы вдруг настроилась на те же fm-волны, что и душа каждого из стоящих перед ним ребят. Да, Марк понял. Он знал, что может скрываться за столь простыми, казалось бы, словами. Это же знал и Стас, причем не понаслышке. Кирилл так и стоял, недоумевающий, хмурый, в любую секунду готовый показать свое физическое превосходство. Но даже в его взгляде, пусть на секунду, пусть незаметно, но мелькнуло понимание.