Глава 11. О мотивах защиты и благодарности
27 июля 2023 г., 13:06
Нельзя было сказать, что Санеми обрадовался появлению демона, поскольку это бы пошло вразрез с самой его сутью охотника, однако он определённо испытал облегчение, что тот перетянул на себя всё внимание, позволяя вывернуться из той странной атмосферы, что собралась в воздухе между ним и Незуко, затрудняя дыхание — строго говоря, вовсе останавливая его — и вызывая мурашки по всему телу. Это не было похоже на отвращение от нахождения рядом с ней — наоборот, сидеть рядом, пускай и через расстояние, было удивительно спокойно, как сидеть рядом с обыкновенным человеком, в особенности, когда Незуко запрокинула голову, глядя на небо, а на губах у неё проступила едва заметная улыбка перед тем, как с них сорвалось то тихое, едва различимое, словно бы с благоговейным трепетом «звёзды».
А потом уставилась на него взглядом, который необязательно было видеть — можно было почувствовать кожей, каждым её участком и зашевелившимся, встопорщиваясь, волоском, и спустя первые пару секунд у Санеми на языке закрутился едкий вопрос: «Присматриваешься, с какой стороны вцепиться?» — и спустя ещё мгновение он растаял, потому что выражение лица Незуко, когда он повернулся и посмотрел в ответ, было особенным. Таким, какое Санеми не приходилось видеть у неё: широко распахнутые, но не в испуге и не в возмущении, глаза, замершие ресницы, приподнятые брови и разомкнутые губы, точно она, затаив дыхание, ждала чего-то — слова или жеста с его стороны, в то время как у Санеми в голове воцарилась оглушительная тишина, и впервые за всё их знакомство в нём не клокотало ни раздражение, ни отвращение к ней, которая в этот момент напоминала обычную девушку.
Наверное, со стороны для непосвящённого человека они выглядели совсем не как те, кто способен разорвать друг друга на клочки — только дай повод.
Поэтому, когда слух затеребил звук тяжёлого дыхания, сквозь которое прорывалось тихое порыкивание, а затем с треском надломилась тонкая веточка, окончательно подтверждая присутствие кого-то чужого, Санеми среагировал сиюсекундно — клинок с влитой лёгкостью лёг в ладонь, а тело спружинило, отталкиваясь от земли и поднимая его, чтобы взмахнуть клинком и всего на миг зажмуриться, стоило обжигающе-горячей крови прыснуть ему на лицо. Лишь потом дошло осознание, что именно произошло, и горло сдавила досада на самого себя за то, что позволил себе потерять бдительность, целиком и полностью положившись на вытренированность тела, которое безукоризненно отреагировало, отбивая хищный наскок демона, но это нисколько не преуменьшало степени его промаха — демона стоило бы заметить ещё на подходе к пещере, не дожидаясь, пока он подберётся достаточно близко, чтобы напасть.
Тот припал на все четыре конечности, распластавшись по земле с изогнутой спиной, точно готовился в любой момент снова прыгнуть, и Санеми напрягся в ногах, крепче перехватив клинок в ответной готовности снова отбиться, но сам нападать не спешил: им нужно было узнать, был ли это один из демонов, посланных на поиски Незуко, или местный, чью пещеру они неудачно выбрали для ночлега — это дало бы значительное преимущество, обозначив, насколько близко Мудзан подобрался, и стоило ли плюнуть на безрассудность передвижения ночью, бросившись в путь сейчас же, лишь бы добраться до нового убежища как можно скорее или вовсе сменив направление, путая следы.
— Стоило всего на денёк оставить свой дом — и в него сразу залезли мерзкие охотники! — прошипел демон, прищурив глаза — ярко-жёлтые, вспыхивающие в ночном полумраке, точно угли, а ноздри у него раздулись, жадно втягивая воздух, а после резко выдыхая его. Длинный, как у змеи, хвост заметался из стороны в стороны, увесисто ударяя по земле и поднимая в воздух облачка пыли и клочки сухих листьев, а взгляд заметался — не переставая смотреть на него, чутко следя за малейшим движением, Санеми чуть повернул голову на сбивчивый топот, когда остальные охотники тоже рванули к выходу из пещеры, заметив происходящее.
— Вряд ли это прихвостень Мудзана, — бросил Санеми, краем глаза заметив, как рядом остановился Томиока, лязгнув концом своего клинка по каменистому полу пещеры. Как и всегда, он казался совершенно спокойным — никакого запала перед боем, даже настороженного напряжения в теле, словно для него не имело значения, кто этот демон или на что он был способен. Санеми стиснул челюсти, проглатывая завибрироваший в горле рык. В конце концов, почему ему было дело до того, кем являлся этот демон и искал ли он Незуко, а Томиока всего-навсего кивнул в ответ, точно это не имело никакого значения?
Досада стремительно разрасталась, превращаясь в жгучее раздражение — на себя, на Томиоку, на Незуко, на этого демона, на Главу с этим дурацким заданием и даже на Мудзана за то, что захотел поймать Незуко, будто не существовало других способов получить могущество.
Стоило появиться остальным охотникам, как демон стушевался, перестав с такой яростью бить хвостом, да и глаза перестали полыхать с прежней силой. Взглядом он продолжал метаться между ними, а изо рта вырывалось уже не рычание, а сдавленное шипение, точно у кота, который не решался напасть, осознавая всю бессмысленность этого, но и обращаться в бегство не желал.
Зато Санеми уже жаждал боя и не собирался отступать.
И не собирался уступать его никому другому.
Поэтому прежде, чем на это решился кто-то другой, он бросился вперёд, рассекая воздух, и взмахнул клинком — с губ не сорвалось ни единого звука, хотя грудь и распирало от желания закричать, выплёскивая до последней капли всё напряжение и злость, что собирались в нём изо дня в день, пока в теле не перестало хватать на них места. За прошедшие дни он почти забыл, каково ощущать клинок продолжением своих рук и использовать его по назначению — и теперь опьяняло, наполняя, вплоть до кончиков пальцев, лёгкостью, когда по мышцам, долгожданно пришедшим в движение, разлилось тепло, а затем лицо и руки снова опалило раскалёнными кровавыми брызгами. Демон попытался было увернуться от удара, но оказался слишком неповоротливым и неуклюжим, так что запутался в конечностях и рухнул на землю, судорожно загребая ими и поднимая ещё больше пыли, когда клинок Санеми вошёл в него, рассекая прямиком вдоль хребта. В воздух поднялся пронзительный и протяжный визг, что Зеницу зажал уши ладонями и зажмурился, а Генья поморщился. Даже если этот демон не искал Незуко и не служил Мудзану, то теперь их действительные преследователи, если они были поблизости, могли запросто отыскать их, но никакое понимание этого не могло остановить Санеми, который ожесточённо кромсал демона, пока тот надрывался, беспомощно извиваясь в тщетных попытках отползти — всё произошло либо слишком быстро, либо он попросту был слишком слаб, чтобы суметь отбиться, не говоря уже о настоящем нападении. Вряд ли он признал в Санеми одного из Столпов, раз решился наброситься, или недооценил его силу, не имея ни малейшего понятия о скопившихся в нём противоречивых чувствах, которые теперь подпитывали остервенение, с которым тот снова и снова всаживал в демона клинок, намереваясь рассекать его на мелкие куски, пока внутри не наступит выглаженное умиротворение.
Кровь стучала в виски болезненной пульсацией и отдавалась шумом в ушах, когда Санеми схватили за плечо и рванули назад, оттаскивая от демона — перед глазами возникло лицо Геньи, на котором не сразу удалось сфокусировать ошалелый взгляд, и Санеми едва не ударил по нему, остановившись в самый последний момент, когда разумная часть сознания рванулась из-под густой и раскалённой пелены, напоминая, кто был перед ним.
— Успокойся! — рявкнул Генья, и голос его звучал приглушённо, с трудом пробиваясь через оглушительный звук сумасшедшего сердцебиения Санеми, чьё выражение лица сохранялось настолько смазанным, словно он никак не мог вернуться в реальность, что Генья, поджав губы, поднял было руку — и Санеми резко перехватил её, стиснув запястье, а взгляд, наконец, обрёл осмысленность:
— Не много ли берёшь на себя? — прошипел он, прищурившись, и было заметно, как у Геньи сильнее напряглись челюсти, но он выдержал пристальный взгляд, а потом дёрнулся, вырывая руку из крепкой хватки, и отступил, выплюнув:
— По тебе же не понять, когда надо помочь в чувства прийти.
Санеми с коротким смешком вскинул брови. Такой Генья — мрачный, огрызающийся, вздёргивающий гордо подбородок — был в новинку, и слова в ответ никак не подбирались, потому что не было представления, как общаться с таким ним. В итоге Санеми фыркнул и дёрнул плечом, переведя взгляд на свой клинок, до самой рукоятки перепачканный кровью демона, и тогда же Санеми заметил, что и сам измазан в ней до такой крайности, что едва ли можно будет продолжить путь, не привлекая к ним излишнего внимания.
Точно прочитав его мысли, Томиока, обведя его взглядом с головы до ног, дёрнул уголком рта и пробормотал:
— Тебе надо отмыться, иначе нас схватят возле первой же деревни, — глянув в сторону обезображенного тела демона, он махнул рукой и отвернулся: — Пусть лежит — солнце сделает своё дело. Мы останемся здесь, если больше никто не появится, а на рассвете сразу двинемся дальше. А ты… — Томиока вновь глянул на Санеми, и прежде, чем он успел договорить, тот перебил:
— Да-да, отмыться. Я понял.
Для этого нужно было вернуться к ручью, у которого они останавливались по дороге к пещере — это было не менее рискованно, чем идти окровавленным при свете дня, но других вариантов не было, и Санеми, обогнул труп демона, решительно направляясь к реке. Он намеренно не оборачивался, когда остальные зашуршали, возвращаясь в пещеру, не желая наткнуться на Незуко — наверняка её лицо было искажено ужасом от того, что он сделал с одним из её сородичей, пускай она и утверждала, что ничего общего с ними не имела, и её испуг или отвращение должно было доставить ему удовольствие, однако ничего подобного не шевельнулось внутри. Может быть, Санеми израсходовал все свои чувства на убийства демона, и на время утратил возможность испытывать что-либо — и его это устраивало, так что он добрался до ручья и опустился на землю перед ним, положив клинок поблизости, чтобы иметь возможность в любой момент схватиться за него, а сам стянул верх формы и цыкнул, разглядывая расплывающиеся по ней кровавые пятна. Когда он окунул её в воду, то даже в ночном полумраке было заметно, как та подёрнулась тёмными завитками, а потом и вовсе вся потемнела, выполаскивая течением кровь из ткани. Ручей шумел, громко всплёскиваясь, пока Санеми пытался вымыть кровь из формы, встряхивая её прямиком в воде и растирая между пальцев ткань, так что он дёрнулся и едва не бултыхнулся в ручей, когда совсем рядом прошелестело:
— Спасибо, — настолько тихо, что можно было принять за замысловатое шуршание листьев на ветру, и только мелькнувшая на краю зрения фигура заставила рывком развернуться, уставившись на Незуко, которая застыла в паре шагов от него, сложив руки перед собой — пальцы были переплетены с такой силой, что слабо подрагивали, и взгляд зацепился за это.
Ей было страшно?
Подвигав челюстью из стороны в сторону, Санеми нахмурился и, с трудом заставив себя оторвать взгляд от её рук, цыкнул:
— Что тебе непонятно в словах «спрятаться»? Сколько ещё раз ты будешь удирать из-под присмотра и шляться по лесу? Очень хочется, чтобы свои забрали? — у него не было сил кричать на неё или даже для того, чтобы по-настоящему разозлиться, как было в прошый раз, когда она улизнула из убежища, чтобы принести ему яблоки.
Незуко свела брови, но ничего не сказала в ответ, и несколько секунд смотрела на него со знакомым выражением то ли осуждения, то ли недоумения, а потом развернулась и шагнула было в обратную сторону, когда Санеми, зажмурившись и ругнувшись сквозь зубы, окликнул её, сам себе удивляясь, что сделал это:
— А ну стой. Раз пришла, то жди, пока закончу — вместе пойдём. Не хватало только, чтобы Мудзан и правда поймал тебя.
*
Незуко и прежде видела, как охотники расправлялись с демонами, не говоря уже о том, что и сама не раз делала это, однако оно не шло ни в какое сравнение с тем, как Санеми набросился на того демона и разделался с ним — с ненавистью, которой сквозил каждый взмах клинком, и которая была такой густой, что заполняла собой воздух, и Незуко мерещилось, что она чувствовала её в каждом сделанном вдохе, вздрагивая от свиста, с которым клинок рассекал воздух, чтобы спустя мгновение влажно войти в тело демона, разрезая его. Невооружённым глазом было заметно, что Санеми не просто избавлялся от демона по долгу того, что был охотником — он как будто упивался его убийством, и Незуко сама не заметила, как потянулась и обняла себя за плечи, живо представляя то, как он мог бы проделать то же самое с ней — безжалостно и за пару минут, с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливого насекомого. До этой ночи Незуко не осознавала в полной мере то, как сильно Санеми ненавидел демонов, а все его нападки в её сторону вдруг показались абсолютно безобидными, даже вполсилы не выражающими степень того, насколько он терпеть не мог ей подобных. Значит, и её саму. И всё-таки он защитил её, в буквальности загородив собой, когда демон напрыгнул, то ли не различив свою, то ли не придав этому никакого значения, сочтя слишком слабой. Оцепенение охватило всё тело, и Незуко не могла заставить себя отвести взгляд, раскрытыми до крайности глазами наблюдая за тем, как Санеми убивал демона, а потом — за тем, как Генья оттаскивал его, и как они огрызались друг на друга, будто не произошло ничего особенного, хотя, может быть, подобное было обычным поведением Санеми во время боя с демоном, и все привыкли к этому. Взгляд сдвинулся лишь в тот момент, когда он обошёл мёртвого демона и двинулся вглубь леса, точно тот не утопал в полумраке, где могли рыскать другие демоны из числа верных подчинённых Мудзана, и Незуко свела брови, провожая его, пока не исчез за деревьями. Она подобралась и встала, двинувшись следом, раньше, чем успела осознать, что собралась сделать, но не стала останавливаться даже после того, как всё же осознала. Воспоминания о жгучем стыде перед господином Томиокой, Геньей и даже Зеницу после того, как Незуко в прошлый раз улизнула из-под присмотра, лишь бы догнать Санеми, были достаточно свежими, чтобы к горлу подступил ком, а живот стянуло от чувства вины, однако этого было мало, чтобы вынудить Незуко передумать — и она продолжила идти за Санеми до ручья, бесшумно ступая между хрустких веточек и листьев и не отрывая взгляда от его затылка, мелькающего между деревьев. Когда он опустился возле ручья, то и Незуко замерла в отдалении, прильнув к стволу ближайшего дерева и осторожно выглядывая из-за него, всматриваясь в то, как он положил клинок на землю и на миг замер, глядя то на него, то вокруг, словно примеривался, сумеет ли схватить в случае появления ещё одного демона. Губы у Незуко сами собой дрогнули в слабой усмешке — если не повезёт, то Санеми наставит клинок на неё, а то и вовсе сразу рассечёт, не присматриваясь. Улыбка примёрзла к губам, что заныли щёки, когда Санеми, опершись коленями о землю, вытянулся и стащил верх своей формы, разглядывая кровавые следы на ней, а Незуко сделала судорожный вдох и не смогла выдохнуть, даже в полумраке различив всё обилие шрамов, которые покрывали его тело. Это было ожидаемо — ещё при взгляде на его руки, испещерённые рубцами и блёклыми, как царапины, следами, у неё проскакивала мысль, что он должен быть весь ими покрыт, но думать об этом было совсем не то же самое, что видеть, как шрамы пересекали бока, вились по туловищу и ныряли за пояс штанов, пересекали впадину позвоночника и дрожали, выгибаясь, когда Санеми наклонился к ручью, и проступили позвонки. В кончиках пальцев у Незуко зазудело смутным желанием прикоснуться к ним, проверяя всамделишность, и тут же щёки стыдливо обожгло, и она зажмурилась, потирая лицо — захотелось окунуться в ручей, охлаждая голову и прогоняя этот проклятый зуд, который принялся распространяться на ладони, покалывая в них. Едва ли Санеми позолил бы ей прикоснуться к себе. Тем более к своим шрамам. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, Незуко отняла ладони от лица и взглянула на него, сосредоточенно полоскающего форму в ручье, не обращая внимание ни на что вокруг, и Незуко, прикусив губу, вышла из-за дерева, плавно приближаясь. Мысль о наставленном на неё клинке — если схватить и резко развернуться, то получится рассечь её напополам — продолжала маячить, однако не заставила остановиться, и Незуко подошла к Санеми, замерев немного сбоку и на расстоянии пары шагов, чтобы избежать смертельного удара. Слова благодарности сорвались сами собой. Они были искренними — для самой Незуко было удивительным осознать, что она и правда испытывала благодарность за то, что Санеми защитил её, и дело было не в том, что Незуко не могла постоять сама за себя. Весь смысл был в том, что она знала о его ненависти к демонам, а теперь увидела, насколько сильной она была, и на фоне этого знания тот факт, что он всё равно вскочил закрыть её от нападки другого демона, приобрел особенный вес, потому что Санеми мог остаться в стороне и позволить им сцепиться в драке, оставив Незуко саму разбираться или бросив её защиту на господина Томиоку, Генью или Зеницу. Но он выбрал защитить её. Даже если из долга подчиняться приказам Ояката-сама. И именно мысль об этом смягчила в глазах Незуко резкую реакцию Санеми на её появление: не имело значения, какие именно слова он выбрал — скорее всего, и не выбирал, а выпалил первое же, что скакнуло на язык — или насколько хотел зацепить её ими, потому что понемногу, сама того не заметив, Незуко стала привыкать к его грубости, воспринимая её как неотъемлемую часть Санеми, как у Зеницу — пустословную болтливость или у господина Томиоки — сдержанность на грани с отстранённостью и холодностью. Стоило ему велеть Незуко задержаться и дождаться его, как она сразу подобралась всем телом и осторожно села у ручья, обхватив колени руками и задумчиво склонив голову к плечу — взгляд заворожённо зацепился за то, как постепенно вместе с каждым следующим полосканием светлела вода, пока вновь не стала прозрачной. Тогда Санеми выпрямился и несколько раз встряхнул форму, поморщившись от того, до чего оглушительно хлопнула, вспарывая ночную тишину, мокрая ткань, и на мгновение они оба замерли, прислушиваясь к наступившей тишине в ожидании, появятся ли демоны, откликаясь на шум. Однако ничего не произошло — ночная тишина леса осталась всё той же, и тогда Санеми набросил форму на ближайший булыжник, хотя и было понятно, что высохнуть она никак не успеет, и вновь опустился к ручью, чтобы умыться. Наблюдать за таким ним — спокойным, забавно фыркающим, когда вода попала в нос, и встряхивающим головой — было удивительно и казалось сном. Временами Незуко и правда прислушивалась к себе в попытке понять, не сниться ли ей всё это, но редкие порывы ветра и прохладные брызги ручья ощущались достаточно реальными, чтобы закусить изнутри щёки, сдерживая рвущуюся улыбку, которую Санеми мог неправильно истолковать и накинуться с резкими замечаниями. Просто впервые за всё время знакомства воздух между ними не искрил обещанием скорейшего кровопролития, и это было… приятно. Умиротворение, которое в этот момент образовывалось внутри, было приятным. Волосы Санеми, отяжелев от воды, прилипли отдельными прядями ему ко лбу и вискам, а лицо у него передёрнулось, когда, умывшись, он взялся за форму, намереваясь надеть её, и содрогнулся от прикосновения мокрой ткани к коже, но всё равно упрямо натянул её на себя, хотя и выглядел при этом чрезмерно напряжённым. Может быть, запоздало вспомнил о приличиях — по крайней мере, им предстояло вернуться к остальным, и если Санеми при этом будет полураздетым, то ситуация окрасится в неоднозначные оттенки. Едва ли его самого волновали приличия, поскольку едва ли он воспринимал Незуко как девушку — и мысль об этом кольнула в груди и разом задушила улыбку, что и сдерживать её больше не пришлось. Не то чтобы Незуко это волновало. Не то чтобы Незуко хотела, чтобы Санеми воспринимал её так. Но временами она и правда скучала, до протяжной тоски, по ощущению себя обыкновенным человеком. — Идёшь или предпочитаешь остаться тут? — его голос вывел Незуко из задумчивости, заставив вздрогнуть и запрокинуть голову, растерянно взмахнув ресницами, а затем запоздало спохватилась и подскочила, порывисто кивнув, пускай и знала, что на самом деле её разрешение не требовалось — вполне возможно, что попытайся она отказать, и Санеми не побрезговал ли схватить в охапку и притащить обратно в пещеру. В пещеру, где их ждали, а её исчезнование наверняка было замечено, и Незуко, зашагав рядом с Санеми, вздохнула при осознании, что ей снова придётся извиняться и оправдываться за свой опрометчивый поступок — они стали входить у неё в привычку.
