Для чего тебе огонь — сварить ужин или сжечь целый город?

      По всей кухне, заглядывая в прихожую и спальни, клубились черные ароматные облака. Через них ничего не видно. Руки дрожали и ныли от того, как много приходилось ими махать, чтобы увидеть хотя бы силуэт бабули. Ручки силуэта тоже активно плескали, только не в попытке развеять дым. В бесконечной злобе.        – Ах ты зубастый кусок дерьма!       Через треснувшую и местами обвалившуюся бревенчатую стенку виделась залитая светом летняя опушка. Травка, деревья, пеньки с пучками грибов… Зрелище, конечно, впечатляющее, но мелкие язычки пламени, угасающего на древесине, Апанасу нравились больше.        – Ты хучь понимаешь, шо натворил?! – продолжала буйствовать старуха.       Понимал. Конечно, понимал. Он ворошил угли в печке, как вдруг один из угольков попал на ладонь. Жгучий и до ужаса кусачий. В мгновение ока руки покрылись пламенем, нырнувшим в устье печи, а затем…       Ба-бах!       И дым. Пушистый, черный, вкусно пахнущий.       Повезло, что не зима. Жить в избе с дыркой, пока снаружи буйствуют ветра – не очень хорошая затея.       Бабулины глаза беспокоили Апанаса. Выпученные, с красной сеткой сосудов. Крошечный темный зрачок на фоне желтоватой склеры. Зла, чертовски зла.       Подвал, видимо, уже ждал его.        – Вон из дома! – вопила бабка. – Вон!       Что-то новенькое. Дабы не накликать на себя еще больше беды, Апанас покорно закивал, попятился к прихожей. Все висевшие там тряпки и огромные пучки сушеных трав пропитались дымом, и невозможно пройти мимо: Апанас напоследок жадно втянул копченый запах.       Потом ушел, как и просили, а вернулся чуть за полночь, вдоволь наигравшись с лесом.       Изба цела и невредима. Печка на месте, на печке – бабка. Храпит.