Самое сложное – поверить

Хисока Парой дней ранее       Иллуми всегда трахал медленно. Чересчур медленно. Его движения были верными и отточенными, словно выверенный годами взмах руки с зажатыми меж пальцев иглами, но заурядными. Не было в нем той самой остринки, что придала бы обычному блюду неповторимый вкус. Иллуми и на вкус был безличный. Всегда пахнущий мылом и дорогими шампунями, и больше ничем. Совершенно ничем. Стоило бы ему изменить свою любовь к неизменному, продающемуся в синих бутылочках шампуню, так и Хисока не узнал бы его. Настоящий убийца и прирожденный тактик. Чтобы действовать исподтишка, всегда нужно оставаться в тени. Быть невидимым, как длинный его волос среди бескрайней ночи. Быть едва уловимым, как его истинный запах за подавителями. Быть бесстрастным и неуязвимым. С последним правда даже у Иллуми имелись проблемы.       Его деланная бесстрастность заканчивалась там, где Хисока, совершенно бессовестно отказываясь быть послушным, накручивал на пальцы его шелковистые пряди, и при каждом легком движении, дергал за волосы, издавая стоны все громче и громче.       – Хватит, – наконец, произнес первое за полчаса слово Иллуми. Он приподнялся, отрывая ладони от мест по бокам своего любовника, и перехватил его запястья, поднимая их выше и движениями головы распутывая свои пряди, заплетенные вокруг обкромсанных ножницами ногтей.       – Если ты не прекратишь, мы подождем момента, когда кроме моего члена ты не сможешь ни на чем концентрироваться, – отпустил лишенные игрушек руки темный принц семьи Золдик. Он поправил запутавшиеся концы и стащил с руки резинку, завязывая на затылке высокий конский хвост.       Хисока толкнулся сам, сдержав подступивший к горлу низкий стон. На самом деле ему оставалось уже совсем недолго, чтобы течка окончательно взяла над ним верх. Тело уже ныло, член внутри скользил естественно гладко, а голова с каждой секундой перебирала мысли все тяжелее, будто бы совсем нехотя.       Иллуми же, собрав волосы в хвост, замер, выжидающе глядя своими бездонными темными глазами на раскрасневшееся от желания лицо. Он ждал. Всегда ждал. Ждал пока Хисока под ним начнет елозить, когда начнет беспрерывно стонать от каждого движения и сам станет умолять о большем. Он мог трахать нормально. Глубоко, резко и чувственно. Он мог прижимать своей сильной длинной рукой широкую светлую грудь, придавливая ее к кровати и заставляя вбирать воздух еще более жадно. Он мог дарить Хисоке наслаждение. Он умел превратить течку в удовольствие. Умел, но его всегда приходилось уговаривать.       – Иллу, – с довольной улыбкой на чистом лице, Хисока вытянул вперёд руку, вновь пытаясь ухватить перекинутый через плечо собранный волос. – Не заставляй меня просить, – прошептал он, когда темные пряди выскользнули из-под подушечек под состриженными ногтями. Любопытная рука вновь оказалась перехвачена, но на этот раз не отпущена, а прижата к подушке над красноволосой головой.       – Прекрати дурачиться, – произнесли холодные к веселью губы, и длинные пальцы с силой сжали пойманное ими запястье. Склонившийся Иллуми начинал злиться, и грозные волны ухудшающегося его настроения стали перекатываться в глубине его темных глаз. Он злился. Вот только его член внутри так и не двинулся, и Хисоке вновь пришлось толкнуться самому. Сначала один раз, затем второй и третий, и следом он уже не мог сделать вид, что ему все равно. Из груди рвались приглушенные стоны. Голова совсем расслабилась. Хисока хотел ответить. Сказать что-нибудь его достойное, но сознание его сделалось совсем уж вязкой субстанцией, а ощущения тела превалировали над желанием поболтать еще немного. Течка приближалась волнами, и вот та, что накатила теперь, погрузила Хисоку в пучину ее океана с головой. Он окончательно растерял все желание с Иллуми спорить, расслабился, вверяя свое тело в его жесткие руки и произнес:       – Иллу, пожалуйста, возьми меня… – узкие бедра толкнулись к выпирающим косточкам чужого таза сильнее. Внутри все стало еще более влажно. Член скользнул внутрь легко, и на пару секунд глупый мозг подкинул сравнение с Гоном. У подросшего и возмужавшего Гона член был шире члена Иллуми. Он, конечно, не был половым гигантом, но Хисока бы хотел ощутить внутри чуть больше и чуть длиннее. Ему всегда в такие моменты, когда течка отключала разум, хотелось попробовать с альфой. Хотелось ощущать его, хотелось прижиматься к нему носом, хотелось лежать на кровати придавленный к ней одним лишь феромоном. Отвратительные желания. Плоские и грязные. Хисока ненавидел себя за них. Ненавидел то, как жаждет его тело именно альфу. В такие моменты он хотел подчиняться, хотел стонать под кем-то и хотел оказаться прижатым к кровати. Но он хотел, чтобы его подчинили. Чтобы со страстью, чтобы из-за ответного желания. Где-то в глубине души он даже хотел вызывать это желание. Очень хотел.       Внутри член скользнул чуть резче, словно проваливаясь в подтаявшее сливочное масло, и из горла вырвался громкий стон. Он наполнил комнату, отразился от стен, и приглушенно Хисока услышал свой же голос будто бы чужим. С наступлением течки его голос каждый раз делался выше. Он вел себя мягче, был послушным и иногда капризным. Вот как сейчас, послушно перевернулся на живот, следуя наставлениям Иллуми, поставил под бедра подушки и повалился разгоряченной щекой на прохладную подушку. Его подушку.       В первый раз за все то время, что Хисока жил вместе с Гоном, обстоятельства сложились так, что Иллуми приехал к нему домой. Течка началась неожиданно, и теперь Хисока, прижимаемый к постели весом своего темноволосого любовника, вдыхал оставшийся на подушке запах его предрасположенного альфы. Втянув в легкие его аромат в первый раз, он хотел отстраниться, но жёсткая рука, прижала его грудь обратно к мягкому матрасу, а член, предварительно полностью выйдя, плавно скользнул внутрь, совершенно лишая возможности сопротивления. Иллуми задвигался. И вслед за его движениями запылало внутри тело. Ощущения обострились, стоны заполнили собой всю комнату, и последний рычажок сознания слетел. Хисока беззастенчиво уткнулся носом в ту самую его подушку, сжал ее руками, прижал со всей силой к лицу и явственно ощутил дикое желание проводить течку именно с ним, обладателем самого приятного альфего запаха на свете.       Зажатый подушками член запульсировал. Тело, сжимая внутри желанный объект, задрожало, и семенная жидкость с трудом просочилось меж животом и подушкой.       – Ты сегодня быстро, – произнес из-за спины Иллуми.       В его голосе слышалось удивление.       Медленно, дождавшись прекращения пульсации внутренних мышц, любовник выскользнул из влажного отверстия, и Хисока крупно задрожал вновь, хватаясь цепкими пальцами за исчезающие с поверхности его кожи бедра.       – Нет, – сжал он чужую под пальцами кожу. – Хочу еще, – прошептал высохший от стонов рот, и стоило Иллуми вновь толкнуться в податливое тело, Хисока потерял ощущение реальности за пределами кровати.       Дальше все слилось в один наполненный запахом секса сгусток. Сзади, там, где так желало этого тело, был Иллуми. Под носом, его нестиранная наволочка на подушке. Где-то на периферии совсем не важный и ненужный аромат с метки, совершенно чужой и далекий, но вспоминающийся вспышками все никак не выжженных в памяти воспоминаний. Эти воспоминания раз за разом приходили в моменты течек снова и снова. И подавляли их жесткие руки Иллуми, сходящие на шее. Напоминание о смерти всегда отрезвляло мысли и тело. Перезагружало систему, будто бы Хисока был поломанным компьютером. Слишком опасно. Слишком близко. Зависеть от одних лишь рук, которые давно уже могли бы, вогнав вагон воссозданных игл, заблокировать части памяти. Иллуми был на это способен. Но Хисока знал его слишком хорошо, чтобы просить о чем-то столь серьезном. Уж пусть в очередной раз сошедшиеся на шее сильные пальцы придушат его, лишив всего кислорода, чем станет он послушной в руках Иллуми игрушкой.       Эти воспоминания, накатывающие с запахом поставившего метку альфы, обыкновенно учащали пульс, заставляли разнеженное течкой тело вздрагивать от накатывающего откуда-то из-под позвоночника страха, распространяющегося по всему телу до кончиков волос на затылке и до края ногтей больших пальцев ног. Так происходило всегда. Каждую течку, сколько помнил себя Хисока омегой. И раньше его спасала лишь боль. Бесконечное самоистязание, уродующие тело вспоротые царапины и всаженные в руки гвозди. Это продолжалось долго. Чересчур долго, чтобы забыть об этом навсегда. Течка то же самое, что мука. Два этих слова сплелись вместе в юном еще сознании столь сильно, что у Иллуми ушли годы на то, чтобы порвать наконец ту страшную связь, что существовала в крашеной, истинно рыжей, голове.       Когда они встретились в первый раз, Хисока носил черное, имел проколотые чуть ли не во всех возможных местах уши, брови, губы и нос. Он был обвешен железом настолько, что чудом умудрялся не звенеть им при ходьбе. Кожа на его ладонях была испещрена жуткими даже на вид шрамами, а из-под рукавов куртки торчали свежие порезы. А еще он был взрослым. Он пах альфой, как говорили за его спиной все мало-мальски знакомые с ним люди, совершенно не умел себя вести и похож был разве что на головореза. И как же правы в последним они были! Как же точны в определении!       Вот только обсуждали люди, лишь бродившие вокруг него слухи, и лишь отважный Иллуми как-то раз, чисто из любопытства, решил-таки наладить контакт со странным мальчишкой, все время посещающим собрания влиятельнейших мафиозных группировок. Надо сказать, что цель того самого, первого, знакомства Иллуми так и не была реализована. Хисока, казавшийся на первый взгляд, загнанным в угол щеночком какого-то влиятельного дяди, оказался не так слаб. Сломить его дух любопытному до человеческой психики подростку так и не удалось, но за место очередной сломанной игрушки, Иллу получил в свои руки, пусть и странного, но друга.       Так, обретя в его лице поддержку, Хисока начал меняться. Весь его внешний облик сменился с черного на тот, что украшал его плечи и по сей день. Хисока стал ярким, снял с лица все украшения, отстриг заходящую на глаза челку, и однажды, весь израненный пришел к непробужденному Иллуми и попросил его взять. А Иллуми не отказался. Неумело пристроился на друге сверху и лишился с ним девственности. И тогда-то он и узнал обстоятельства, при которых красивое тело подвергалось истязаниям. Это происходило в течку. И Хисока не был альфой, как о нем все говорили. Тогда Иллуми узнал, что существуют запрещенные метки подчинения, что Хисока омега с такой меткой и что судьба его куда тяжелее, чем он говорил. Хисока вообще не любил говорить о прошлом, предпочитая отшучиваться или отмалчиваться, переводя тему. Даже сейчас Иллуми не знал всех прошлых обстоятельств, приведших к такому исходу. Но одно он знал точно. Теперь Хисока вполне свободно существует в мире, не причиняя себе боль.       То подтверждали и гладкие на ощупь руки. Старые раны давно зарубцевались, сделавшись почти гладкими, а новые даже за искусной паутиной розовой жвачки или слоем грима чувствовались бы при касаниях. Хисока был чист и почти свободен. В моменты течки он научился принимать себя омегой. Научился отдаваться желанию, не смея бороться с ним.       Как сейчас, Хисока, перевернутый сильными руками, обхватил своими ногами тонкую талию склонившегося над ним партнера и, запрокинув голову, громко стонал, пальцами цепляясь за несчастную подушку. Он был послушным и умопомрачительно чувственным.       Вот только Иллуми не знал, что эта невообразимая чувствительность, от любого касания заставляющая крашеную голову запрокидываться назад, а глаза бессовестно закатываться, на самом деле была выработана. За столько лет бесконечных истязаний в моменты течек Хисока стал почти невосприимчив к боли, и как следствие и к ласкам. Течка неразрывно ассоциировалась с бесконечным кругом мук. И как-то раз, уже будучи взрослым, вычитав в одной из книг по психологии информацию о разрыве устоявшихся шаблонов восприятия, он поставил себе цель превратить течку в удовольствие. Ведь для многих, очень многих, омег течка воспринималась лишь, как время, проведенное с любимым в постели, а уж точно не как наказание.       С тех пор, как восприятие неизбежной действительности для Хисоки начало меняться, прошел десяток лет. Теперь течка, все еще являющая неотъемлемой частью жизни, стала Хисоке приятна. Воспоминания, прорывающиеся через выстроенные барьеры, все еще иногда пробивались, но Иллуми знал, что делать, и Хисока ему доверял. Беззаботно, да, но только его руки год за годом спасали от ощущения накатывающего ужаса.       Иллуми был нужен, но трахал он все еще ужасно медленно. Он входил плавно и не до конца, погружаясь не больше, чем на половину. Ему наверняка нравилось глядеть, как, задыхаясь в ощущениях, Хисока отчаянно пытается насадиться глубже, хватаясь за широкие плечи и пытаясь взять такой неправильный контроль.       Гона не пришлось бы уговаривать, – придумал сравнение разнеженный мозг, и, поражаясь его глупости, Хисока распахнул резко глаза, давясь собственным стоном.       Нет, он не мог ввязывать в это еще кого-либо. Тем более кого-то столь мягкого к близким, как Гон. Ведь Гон не смог бы зафиксировать так жестко тонкую шею, придавив позвоночник к постели. Не смог бы среагировать столь молниеносно на распахнувшиеся протрезвевшие глаза. Вот только в этот раз Иллуми ошибся. Совсем не воспоминания над Хисокой сейчас взяли верх, то были желания. Абсолютно естественные для омеги и противоестественные для выжженной любовью души. Хисока желал Гона. Желал и боялся. Но Иллуми не стоило знать ни об одном из этих чувств.       Длинные пальцы на шее сдавили гортань сильнее, и, когда все мысли в красноволосой голове разбежались по углам, а золотые глаза закатились под веки, давление с шеи пропало. На щеке остался след от тяжелой пощечины, и мысли о Гоне куда-то безвестно улетучились. Остался лишь член Иллуми, его гладкие движения внутри тела, повышенная чувствительность и желание поскорее кончить, ощутив разрядку.       Течка была круговоротом бесконечного желания. Желания секса, члена, твёрдых и уверенных рук, сжимающих податливое тело. Желания отдаться, растечься лужицей под жилистым телом, желания кончать и не останавливаться. Эти желания были с Хисокой всегда с момента, как он принял себя такого. Но сейчас ко всем прочим желаниям неизменно добавлялось желание его. Его запах стоял в воздухе, им пахла вся кровать, им пропитался весь воздух в доме. В душе им пахло полотенце, в гостиной диван, на кухне воняла сигаретами его каменная пепельница, и даже в гардеробе вещи были насквозь пропитаны им. Как знал Гон, что, таская на своих плечах чужие футболки, послужит напоминанием. А ведь приносящий их Иллуми не мог знать о запахе. Если бы они с Гоном не были бы предрасположенными, и Хисока бы вряд ли учуял где-то кроме подушки, имеющей непосредственный длительный контакт с железой, его запах. Но предрасположенным они были, и Хисока, как никто другой об этом знал. Его тело от непосредственной близости притягательного мальчишки сходило с ума. Омега внутри звонко билась о выстроенный для нее барьер, а мозг напоминал о том, что каким бы вкусным запахом не пах Гон, он был альфой. А Хисока не подпускал к себе альф. Он мог их трахать, получая несказанное удовольствие от своей силы, но не мог предстать перед ними таким. Жаждущим, мокрым, пылким и уязвимым. Где-то в далеком-далеком прошлом альфы, разрывающие его тело изнутри искусственно вызванными узлами, называли его хорошим. Из-за его тела. Длинного, худого, светлого. Да и тек Хисока всегда слишком сильно, пылко, чувственно и страстно. И это была не его заслуга. Не был он из-за этого хорошим. Не был.       Пальцы Иллуми вновь оказались на тонкой шее. На этот раз лишь из любопытства. Они легко сдавили и так же легко отпустили, поворачивая тяжело дышащую голову на бок. За этим действием последовали иглы. Он чуть ли не из пальцев материализовал одну острую иголку, и Хисока был уверен в том, что все придавливающее его сверху тело хранило в себе целый боевой запас вживленного внутрь оружия. Острый край легко прошел вдоль шеи, вспарывая маскировку и открывая взору темную татуировку полых витиеватых линий, расходящихся от железы к уху и груди. Огромное, грязное пятно на шее. Иллуми всегда оно привлекало. Он был слишком любопытен, чтобы раз другой не взглянуть на что-то настолько ужасное и запрещенное. Ох, если бы Иллуми был альфой, не сладко бы пришлось милым омежкам, попавшим в его руки.       Его ногти, следуя за движениями глаз, прошлись по изогнутому, выученному наизусть узору. Иллуми все еще двигался, неспешно вгоняя в податливое тело свой член, но интерес он уже потерял. Так происходило всегда, когда черная пустота глаз всматривалась в плохо изученную наукой вещицу, раскрашивающую светлую кожу.       – Ты скоро? – произнес он почти безразлично, и Хисока закивал, пытаясь насадиться глубже и качая подбородком, словно болванчик на приборной панели старых машин.       Жесткие руки, поймав запястья, вновь запрокинули их за голову. Иллуми подтянулся, прижимаясь к разведенным в стороны ягодицам, и наконец задвигался нормально, так, как нравилось Хисоке, резко и грубо.       – Тогда кончай, – почти приказал он, и, как по волшебству, парой движений спустя на плоский живот излилось жидкое семя, а мышцы внутри сжались, утягивая так же возбужденного до предела Иллуми вслед за ними, к оргазму. Его семя излилось внутрь, и теперь все последующие разы вместе со смазкой будет вытекать и оно, пачкая запахом чужого омеги простынь. Ее обязательно нужно будет поменять, как и пропахшуюся им подушку.       С перерывами на сон и еду закончившаяся через три дня течка прошла гладко. Они занимались сексом с Иллуми четыре раза, и Хисока был счастлив, что на этот раз обошлось без длинных марафонов, после которых тело ощущалось будто бы избитым – мышцы ныли, а поврежденные узкие стенки приходилось обрабатывать. В сильную течку даже самый податливый омега не был застрахован от травм. Способствующие повышению эластичности тканей гормоны, выделяющиеся в огромных количествах при беременности, в течку не могли обеспечить полную защиту при беспрерывном процессе зачатия. Потому, периодически всплывали страшные истории о том, как омег буквально разрывали на части беспрерывно вдалбливающиеся в них уроды. От таких историй у Хисоки пробегали по спине мурашки. Эта была совершенно дикая жестокость, которую даже он никак не мог оправдать.       По истечении трех, наполненных удовольствием дней, удовлетворенный Хисока, забравшись на кухонную столешницу, выпивал приготовленный ему чужими руками кофе, обильно сдабривая его кусками колотого льда. На улице стояла жара, и спасал утонувший в мареве город лишь холодный ветер остывшего зимнего моря. Забегая в распахнутое настежь окно, он обдувал двоих разгоряченных после обеда любовников. Иллуми, раскрыв свой любимый крохотный ноутбук, покупал билеты, а Хисока, глядя в широкое окно думал о том, что матрас, наверное, до приезда Гона стоит отдать в химчистку. Почему-то это казалось правильным. Ведь Гон же не виноват в том, что они с Иллуми не успели забронировать нормальную гостиницу и остались в доме?       – Я уеду завтра, – проинформировал сидящий за столом, закрывая потухшую крышку экрана. – Они перенесли ежедневный рейс на два ночи. Кто вообще будет им теперь пользоваться? – снял с переносицы очки Иллуми, следом разминая затекшую на неудобном стуле спину.       – Зато прилетать он должен утром.       – В любом случае, я уже купил билеты с пересадкой. Завтра в одиннадцать вылет, – уточнил Иллуми, поднимаясь из-за стола и направляясь прямиком к барной стойке.       На ровных ее полках за последний год изрядно пополнилась коллекция дорогих коньяков, которые на каждый праздник дарил Гон. Теперь на них красовались самые невообразимые по форме бутылки со всех концов света. Чего только в этой коллекции не было! И бутылка в форме лошади, и черепа, и сабли, и в целом симпатичные округлые пузатики на ножках.       Иллуми провел пальцем по пыльным бокам одного из подарков, и не дождавшись ответа на свой немой вопрос, произнес утвердительно:       – Отвезешь меня.       – Хоть на край света, – хмыкнул Хисока, соскакивая со столешницы и отставляя в сторону наполненный льдом стакан.       – Лишь до аэропорта, – поднимая с полки приглянувшийся ему экземпляр, обернулся к его хозяину беззастенчивый гость. – Выпьем?       Два пузатых, как и предложенная бутылка, бокала опустились на широкий стол. Рядом с ними пристроилась открытая банка консервированного компота, найденная в холодильнике, и пакет завалявшихся чипсов с хреном. Хисока не ел чипсы. А Гон не любил хрен. И как у них оказалась эта пачка, было плохо понятно.       Коричневая ароматная жидкость засверкала в отражении стеклянных бокалов, переваливаясь в лучах солнца, как натертый до блеска темный янтарь. На дворе стоял еще светлый день, а они с Иллуми без зазрения совести решили отдаться увеселениям. На столе разложилась лакированная колода карт с замысловатыми темными узорами на рубашке, и совсем скоро два игрока начали первую партию.       Конечно, если бы игра стоила свеч, Хисока вряд ли бы проиграл бы хоть раз, но Иллуми не любил играть даже на желания, не говоря уже о деньгах. Его подкупал простой интерес, и каждый раз обыгрывая расслабленного фокусника, он заметно ободрялся. Что ж, если такова была плата за его услуги, Хисока был совсем не против.       В очередной раз перетасовывая гладкую колоду, его искромсанные ножницами ногти повредили ровный край карты, случайно просунув его в щель меж ногтем и начавшим отслаиваться маникюром.       – Черт, снова эта страшная женщина будет ругаться, – поддевая отошедший край, произнес Хисока.       Иллуми вопросительно приподнял бровь.       – Кто-то смеет на тебя ругаться?       – Смеет, – раздался издевательский смешок. – Она все обещает мне, что когда-нибудь у нее просто не будет для меня места, – пожаловался Хисока, отколупывая толстый слой лака. – А эта ведьма лучше всех понимает, что я хочу.       – Ясно, – ответил Иллуми, благоразумно умолчав о том, что из его многолетнего партнера, в последнее время можно хоть верёвки вить. Заместо этого он лишь освежил содержимое бокалов да припал губами к стеклянному краю, окидывая взором изменившуюся кухню.       Хисока карябал остатки маникюра, слишком увлеченно гладил неровные ногти, словно стараясь привести их в нормальный вид, и в конце концов игра совсем позабылась.       День тянулся к вечеру плавно. Иллуми включил какой-то не слишком интересный фильм, а, когда он закончился, вывел на экран вторую его часть. В нем сбежавший с тюрьмы преступник пытался наладить новую, незапятнанную прошлыми грехами жизнь. Он отказался от грабежа, устроился на работу в кафе и поднялся с мойщика посуды до управляющего. Нашел девушку, и во второй части завел с ней ребенка. Идеальная, но невозможно глупая картинка. Ни один человек, имея деньги, не откажется от них во имя благих целей. Хисока знал это, как никто другой. И Иллуми знал это так же, а потому еще забавнее было наблюдать за его внимательностью при просмотре сего странного произведения.       Развалившись на диване с бокалом холодного коньяка, Хисока запрокинул на Иллуми свои ноги, растянувшись, как обычно растягивался на этом диване Гон, и невольно вспомнил о нем. С ним вечера пролетали быстро. С ним было тепло и уютно, от него не веяло холодом, как от ног Иллуми. Иллуми и сам был холоден. Всегда. И то было удобно. Он не задавал лишних вопросов, редко рассказывал что-то сам, но всегда приходил, когда то было нужно. А еще Иллуми, хоть и не признавался в этом, но потакал всем Хисоки капризам. Даже сейчас, смотрел в плоский экран, не обращая внимания на босые ступни, что гладили его накаченные руки. Эти руки с легкостью могли поднять даже сопротивляющегося Хисоку, могли его утихомирить, могли заставить зависнуть на грани. И было интересно… могли бы то сделать руки Гона?       Фильм на экране потух, и через секунду по черному фону побежали титры. Заиграла приятная музыка, и раздалось пиликанье телефона – пришло сообщение.       Если получится, я приеду завтра вечером, – написал Гон, и парой мгновений позже в чат пришло еще одно сообщение. – Как ты? И как мои цветы? Ты их поливал?       – Черт, – громко выругался Хисока, как пришпоренный, подскакивая с дивана.       Чертовы цветы, конечно же, остались не политыми. Хисока вообще не помнил, чтобы притрагивался к ним даже до течки.       Под любопытным взглядом темных глаз, он пробежался до приобретенной недавно полки, где обнаружил совсем неутешительную картину – бедные цветочки, совсем иссушенные жарким солнцем, из последних сил цеплялись своими грустно опущенными листьями за жизнь.       – Вот же, – достав заранее приготовленную Гоном бутылку чистой, отстоянной воды, Хисока полил все горшки и в ответ на еще одно уточняющее судьбу цветов сообщение написал:       Да поливал я их. Приедешь, посмотришь, – напечатали длинные пальцы.       – Если до завтра вы не оклемаетесь, я лично вас всех выкину, – пригрозил растениям Хисока.       Если до завтра они завянут, ему самому несдобровать. С этими мерзкими горшками и цветочками Гон копошился чуть ли не дни напролет. То подкормит их белыми порошками, то обработает от паразитов, что так и не смогли прикончить все расплодившиеся в доме горшки, то подрежет лишние, по его мнению, ветки да листки. В общем, в эти неблагодарные растения его любовник вкладывал чуть ли не больше сил, чем в их секс. Иногда Хисока даже ловил себя на странной к ним ревности, но вовремя себя останавливал, чтобы не сказать в сторону этого странного увлечения никаких гадостей. Впрочем, каждый из всех этих цветочков, всей своей душой Хисока невзлюбил.       – Такой заботливый, – раздался совсем из-за спины пытливый голос. – Ты открываешься с новых сторон. Это его цветы, да? – провел Иллуми ладонью по подвядшим лепесткам.       – Ну не мои же.       – Конечно, – растягивая губы в улыбке, протянул Иллуми. Он повернулся в бок, отрывая взгляд от расставленных керамических горшков, и поглядел прямо в глубину залитых золотом глаз. – Почему ты спишь со мной, а не с ним?       Почему ты спишь со мной, а не с ним? – словно отзеркалено прозвучало с запозданием в яркой голове. Мысли разбежались, оставив одну пустоту, рука, сжимающая бутылку, вот-вот обещала разжаться, а сердце в груди само совершено непроизвольно забилось резче, прерывистей и больней… Хисока застыл на месте, будто прибитый к полу мутным взглядом. Это точно был Иллуми. Какой-то из новых его приемов, что Хисока еще не научился отражать. Это из-за его взгляда в ушах стало шумно от сердцебиения. Совсем не из-за Гона… Не из-за того, что в душе хотелось быть с ним.       – И не лги мне, что этот мальчишка тебе безразличен. Я своими глазами видел, как жадно ты вдыхал его запах с кровати, – опустил Иллуми тонкую свою ладонь на чистую от грима кожу. Его пальцы нежно огладили скулы, следом родимое пятно, а затем, прямо перед глазами звонко щелкнули, будто выводя из транса. – Когда-нибудь я не смогу сорваться к тебе по первому зову. Нам лишь везло до этого. Другое дело он… Этот мальчик для тебя хоть океан переплывет.       – Не правда, – выдавил из себя Хисока, все еще ощущая гулко стучащие от ребра сердце. Все же это явно были какие-то проделки. Не могло так звенеть в ушах ни из-за чего другого.       Иллуми усмехнулся. Его рука коснулась вновь сокрытой от глаз метки.       – Он и ее может перебить. Разве это не романтично принадлежать тому, кого любишь? – занесенная для удара рука, оказалась перехвачена. – Ну же… – качая головой, пожурил Хисоку любовник. Он ловко скрутил его руки, вывернув суставы, и сжал крепким захватом.       – Отпусти меня, – сквозь зубы выплюнул загнанный зверь, и его охотник лишь еще раз растянул губы в довольной ухмылке.       – Тише, Хиси, – прошептал он в самые губы. – Ты еще слишком слаб, чтобы справиться со мной. И я всего-то хочу раскрыть тебе глаза, – залегла в этом месте короткая пауза. – Ты по уши в него влюблен.       Иллуми вновь пришлось увернуться, теперь уже от поднявшейся с пола ноги. Впрочем, совсем скоро была поймана и она, и теперь удерживая вес на одной ступне, Хисока прожигал взглядом два бездонных глаза.       – Не смей говорить ему об этом, – предупреждающе произнес он, чувствуя, как плескается в воздухе азарт. Видимо, затеянную когда-то игру, он безнадежно проиграл, если даже перед Иллуми его чувства видны, как на ладони.       – Ох, ну, конечно, я ничего ему не скажу, – промурлыкал, словно объевшийся молоком кот, манипулятор. – У меня и номера его нет, – добавил он, произнося эти слова столь невинно, будто бы с легкостью не мог достать какой угодно номер.       Пристроенный на полке телефон вновь пиликнул, и обсидианового цвета глаза скосились в сторону. Хисоке же и смотреть не нужно было, чтобы знать, кто пишет. Кроме Гона его телефон и вовсе почти никому не был нужен.       – Любимый твой, – констатировал Иллуми, отпуская успокоившегося уже было своего собеседника. – Пишет, что соскучился.       – Врешь.       Гон никогда не писал ничего подобного. Ничего более простых фраз и банального уточнения состояния дел. Если бы, даже случайно, он написал бы, что скучает, это могло означать лишь одно – их уговор, данный друг другу взаимным обещанием, совсем разрушен. Ведь, они не могли любить друг друга. Не могли зависеть и не могли рассчитывать на взаимные чувства. Та любовь, о которой говорил Иллуми и что жила в сердце Хисоки, не должна была в нем даже зарождаться.       – Вру, – переворачивая телефон экраном вниз, ответил Иллуми. – Но в остальном я говорил правду, – вновь он обернулся, и его горящие интересом глаза прожгли в залитых смятением золотых два пустых кратера. Это было одно из простых его умений – обездвиживать одним лишь взглядом. – Ты и правда влюблен в него. Твой дом весь в нем, в его вещах, в его запахе. Ты и сам весь уже его. Этот мальчишка совершенно точно достоин уважения, – толкнул упершийся в широкую грудь ладонью влюбленного своего партнера Иллуми.       Хисока сделал два мелких шага и повалился на диван. Мгновением следом на его коленях устроились жилистые бедра, и мягкие руки обхватили его челюсть, пальцами сминая едва виднеющиеся на худом лице щеки.       – Когда я трахаю тебя, ты думаешь о нем, – продолжил Иллуми, и едва ли успокоившееся сердце вновь пропустило удар.       Когда это стало столь понятно? Когда наступила та грань, что безвозвратно была пройдена?       – Хиси, перестань хвататься за меня.       Обрамленная красными волосами голова покачалась из стороны в сторону, и, удержав ее на месте сильными ладонями, старший Золдик прошептал в розовые чуть распахнутые губы:       – Забери этого мальчика у Киллу окончательно.       Вот оно!       Будто бы оцепеневший до этого Хисока усмехнулся. Когда от Иллуми можно было ожидать чего-то обратного его личным интересам? Потому-то он Хисоке всегда и нравился. Совершенно противоположный Гону. Иллуми ровным счетом было всегда все равно, что творится в сокрытой за семью печатями душе. Он молча исполнял то, о чем его просили. Молча отрезвлял мутнеющее сознание и никогда не принимал чужую боль на себя. К этому и Хисока научился быть равнодушным. Но его личный крючок боли напоминал о себе всякий раз, когда слуха касались разговоры о сексуальном насилии и возвращении главенства альф.       – Это не в моих силах, Иллу, – мягко, касаясь губ напротив своими, прошептал в ответ Хисока. – Если мы оба будем чувствовать друг к другу что-то большее, чем страсть, мы уже не сможем быть вместе, – произнеслись последние слова, и в глубине проникнувшего в уши голоса различимо читалась сокрытая выдохом грусть.       Иллуми промолчал. Поднявшись с чужих колен, он потянулся к пристроенному сбоку бокалу, и вновь включил телевизор, слишком демонстративно перещелкивая предложенные в подборке фильмы. Ответом он явно был разочарован.       За окном солнце, пуская в глаза игривые закатные лучи, клонилось к горизонту. Пара минут и день обещал уступить место ночи, ровно так же, как подтянувший к груди ноги Хисока, пообещал себе когда-то не связываться с альфами. До сих пор это данное самому себе обещание исполнялось вполне корректно. Альфы в его жизни были редки, а когда и были, то не подпускались слишком близко.       Слишком близко…       Если живешь с кем-то в одном доме, значит ли это, что подпустил этого кого-то слишком близко? Вполне возможно, что значит. Но, если взять в учет обстоятельство, при котором этот кто-то и не знает ничего важного? Тогда проживание в одном доме определяет близость?       Острый подбородок опустился на подставленные под него коленки. Вернувшийся с кухни Иллуми протянул освеженный льдом бокал, и, когда облупленные пальцы, взяли его тонкую ножку, он вновь заговорил:       – И все же, если это одна лишь страсть, нет ничего зазорного в том, чтобы провести течку с ним. Ты течешь сильнее от одного лишь его запаха на подушке, Хиси. Представь, как приятно тебе будет, если этот мальчик войдет в гон. А он войдет, он же предрасположенный, – на последних словах в бесстрастное лицо прилетела тяжелая диванная подушка.       – Хватит молоть чепуху!       – Ты сам знаешь, что это правда. – Брошенная чуть ранее подушка оказалась пристроена на миниатюрном столике перед диваном. – Твое тело его хочет.       Твое тело в отличие от рта ведет себя правдивее. Смотри, как оно хочет. Еще и еще. Тебе одного меня давно уже мало. Такой ненасытный. Ну ничего, ничего, потерпи, в начале всегда немного больно, – навеянные схожестью прозвучавших слов фразы из далекого прошлого всплыли в сознании Хисоки слишком резко, чтобы успеть их подавить. Круговорот пробирающего до дрожи ужаса вертелся чередой давно исчезнувших из его жизни голосов.       Тогда, в прошлом, маленький Хисока знал лишь одно – то, как было больно в начале, не шло ни в какое сравнение с тем, как больно ему становилось потом. Просто голос отказывался к тому времени выдавать звуки. Они казались и вовсе бесполезными. Он научился стонать, выражая свое удовольствие, значительно позже, когда те самые руки, что приложились сейчас к загоревшейся болью щеке, показали, что значит дарить ласку.       Где-то на периферии сознания звучал его голос. Похоже, он ругался. И правда, ему было на что ругаться. Такого не происходило уже давно. Вот уж пару лет как минуло с крайнего случая.       Ты у меня самый лучший. Такой сладенький на запах. Если бы знал, как ты будешь хорош, пробудил бы тебя раньше. Все равно понести тебе никто не даст, – мысли, постепенно развеиваясь, оставляли на своем месте глухую пустоту. И она манила в свои объятья столь сильно, что, вбирая жалкие остатки воздуха, Хисока, отдавшись ей на растерзание, собирался было провалится в ее теплые воды, как вновь та самая рука, выдернула его будто за шкирку из спасения.       Вокруг вновь была знакомая до мелочей комната, ненавистные цветы в керамических горшках, проигрывающий фильм телевизор и глядящий своими бездонными глазами Иллуми.       – Ты в норме? – увидев в глазах напротив ясность сознания, спросил всегда оказывающийся рядом любовник.       Хисока кивнул, коротко ответив «да». Раньше было хуже. Он не мог отойти от резких вспышек долго, прокручивая в голове всплывшие воспоминаниями голоса и фразы. Сейчас же оставался лишь холод на спине, застрявший где-то между позвоночником и ребрами.       В тот вечер о Гоне Иллуми больше не упоминал. Они ограничились еще парой быстрых карточных игр, заказали еду, посмотрели фильм и легли спать. В тот вечер Хисока, отстранившись от воспоминаний, о прошлом думал лишь косвенно. Лежа один на пропахшейся сексом кровати, запрокинув руки за голову и глядя, как подсвеченное луной, неподвижно застыло у горизонта море, он думал о Гоне. О том, что Гону совершенно точно не стоило бы влюбляться в него. О том, что, как омеге, ему совершенно нечего предложить любующемуся даже посторонними детьми альфе. О том, что все, что мог бы он кому-то дать, было лишь горсткой светлых чувств, потонувших давным-давно в омуте беспроглядной нефти. Хисока давно уже из нее вылез, но темные, черные следы, будут тянуться за ним всю жизнь. Его душа и его тело давно были клеймены прошлым. Это клеймо останется с ним навсегда, как и пропитавшая его чернота. Его нельзя любить. Ведь только смотря в темноту, сам не заметишь, как окажешься ей поглощен. Что уж говорить о тех, кто в темноту влюбится?