Mon maître

Марку было девять, когда он оказался один на улицах Столицы. Из недр северной глубинки, объятой эпидемией сырой плесени, он сбежал пешком — одинокий, жалкий, грязный, никому больше не нужный. Так он был мал, что не смог ничего поделать, не сумел никого увести за собой; так он был напуган, что ему оставалось только — наблюдать лишения и бежать, бежать, бежать. Спасаться самому, лишь бы только выжить. Сначала они шли втроем. Кобыла его соседа, тащившая на худой спине поклажу, свалилась раньше, чем они успели добраться до ближайшего города. Потом и сам сосед вместе с теткой Марка тоже начали понемногу отставать. Они все рассказывали, куда ему идти, обещали, что сами вернутся домой, чтобы помочь остальным, а потом обязательно его догонят. Марк им не верил. Он дошел до города один, и больше никогда их не видел. Из северного города он добрался до сердца Страны за несколько тяжелых месяцев, слепых от отчаяния, неясных от бесконечного ужаса, преследующего его след в след. В дороге ему снились черные обожженные ямы, и кучи тел, засыпанные белым; ручьи в лесу, тонкая шея матери и пироги с черемшой. Потом, конечно, он вырос, и почти забыл, что с ним было там, в его старой жизни: как его жестоко избивали, когда ловили за руку во время кражи; он забыл ночное небо в окнах товарного вагона, вкус летнего кислого пива и как звали его отца. Ему было девять, когда его прошлое было ампутировано. Марк впервые увидел господина Орфа поздно ночью, в то самое первое его Столичное лето. На той окраине друг на друга заползали срубовые бараки, чудовищная вонь помоек и базаров стояла в воздухе. Дни напролет июньское солнце выпекало землю, превращало ее в серый прах и камни. Ни травинки, ни живого деревца. В таких местах не живут люди: сточная яма для Инквизиции и партийных ищеек; вся возможная запрещенка и мерзость, оттесняемая с чистых центральных улиц, пряталась у ней под подолом. А Марк просто был там, потому что ему больше некуда было пойти. И вот он оставался в этой гнилой заводи, как в единственном убежище, из которого не прогонят; оставался и присматривался, пытался перевести дух. Он, конечно, сразу понял, кого повстречал. Их выправку ни с чем не спутаешь, их лица, стесанные из векового тяжелого камня, будто вырезались острыми гранями в памяти. Господин Орф вышел из дома — сутулый, руки по карманам, на бритой голове черная фетровая шляпа. Костюм тоже черный. Черный — цвет панихиды и Власти. Говорят, что Инквизиция не ходит пешком. Говорят, что Инквизицию возят газовые ландолеты. Господин Орф прошел мимо, и Марк впервые почувствовал такой сильный испуг с тех пор, как попал в Столицу. Посеревшая рука его матери, выглядывающая из повязок, когда ее в последний раз пеленали, пугала в памяти намного меньше. Потом память о матери ушла, а его страх остался. Как и господин Орф, уважаемый Инквизитор, его страх стал неприкасаем. Много позже Марк все-таки узнал, что именно господин Орф делал в трущобах той ночью. На окраинах Столицы всегда собиралась вся бездомная сажа. Именно в те самые гнилые маленькие домики, которые облюбовали Марк с десятками ему подобных голодранцев, стекались все беспризорники. Выброшенные на улицу дети всегда стремятся собраться в стаи, и господин Орф желал тем летом отыскать места их жалкого гнездования. Он как раз начинал работать над своим первым проектом, и такое своевременное появление Марка в Столице можно назвать одним из проявлений замысла или математического чуда. Сошлись вероятности, числа выстроились в правильный прядок, произошло крошечное допущение, отпущенное Властями их легким жестом: Марк оказался у Германа Орфа прямо под рукой. Следующую встречу, как ему казалось, Марк подстроил сам. Говорят, что Власти могут все. Не излечивать больных, не возвращать их к жизни, не останавливать смерть. Нет. Марк знал: они могут лучше — дать свою милость тем, кто достаточно смел, чтобы заявить об этом. Заявлять Марк не умел, но его умения должно было хватить на простенькую хитрость: — Господин, подай на хлеб копейку. Сам он маленький, щуплый, всклокоченный весь какой-то: темно-рыжая пакля волос торчит из-под кепки, одежда плохая совсем. И улыбка его щербатая на худющем лице выглядела бестолково: пожалей, мол, не отпинывай. Все пинают, а ты не пинай. Орф шел мимо, у него глаз дергался. Как всегда сутулый, усталый, темный, как гроза. Больше суток без сна, вторую неделю в поездках. Ему — одну ночь на сон, а утром в лекториум, читать будущим дознателям психологию. Потом обед, на который приглашены гости, не допущенные до страны его же указами, подписанными в начале года. И если он все планирует верно, то после обеда в тех же кулуарах у него назначена приватная беседа, итогов у которой может быть два: либо публичный расстрел за измену, либо билет в теплое место у государственного аппарата. Господину Орфу были поручены чистки. Еще у Орфа готовилось большое дело: его первый проект, который он сам начал взращивать. Он называл это свое детище «гипотезой дрессировки», и оно отнимало у него последнее — включая ночной сон и любой, даже самый маленький, отдых. Но Орф был спокоен, терпелив и вынослив: он готов был терпеть, ради большого блага для Власти. Если его дело преуспеет, изменится само понятие Инквизиции, ее устройство и даже структура. Орф хотел этих изменений и видел их так ясно, будто они уже свершились; в его голове был готов план и все ниточки, ведущие из его центра, начали потихоньку спутываться в правильный узор. И вот одна из крошечных прозрачных паутинок сама собою легла ему в сухие ладони. А у Марка, паутинки этой ничтожной, пальцы трусили, а голос — мед в молоке. Да как ты, что ты, господин, знать не знаем, кто ты. Помоги по-человечески. Сердце у него, голодного беспризорыша, конечно, остановилось, когда Орф посмотрел. Прямо так, надменно, долго. Взгляд этот Марк выдержал, но с трудом, еле превозмогая себя. Это животное, жестокое, бесподобное, невозможное, сильное. Он решил, что сам когда-то станет таким. Он научится, во что бы то ни стало. А Орф смотрел на него внимательно, и по-машинному точно все просчитывал: план на будущее, результаты, даты, итоги. По расчетам Орфа ребенок попался ему абсолютно не зря, а кристально и по-математически точно и вовремя. Вот он-то и станет для него рабочим прототипом. Хитрый, достаточно смелый, чтобы подойти, достаточно безрассудный, чтобы соврать в лицо Инквизитору. Достаточно маленький, чтобы еще были шансы переучить и выточить; надрессировать так, чтобы он стал являться, а не казаться — таков был план Орфа. А Марк все частил и частил, как будто бы напрашивался: — Может, господин, у тебя работа какая найдется? Я ловкий, могу сбегать куда тебе надо. Покорми только, второй день мыкаюсь. Орф, довольный совершенно, едва заметно подбородок поднял, уголком губ дернул, расправил плечи. Марк, глядевший на него во все глазищи, позорно приготовился бежать оттуда.

***

Инквизиторам лгать нельзя, они такое сразу чувствуют, как натренированные на дичь собаки. Орф дознался у Марка, что тот прекрасно понимал, к кому он обращается. Совершил звонок, приехали люди и повезли. Марк был уверен, что его сдадут куда следует, и его сдали. В лесах под Столицей стояло бывшее село, переделанное под нужды аппарата, там располагались корпусы особых гимназий. Оттуда выйдут когда-то Крой и Манн, в них учились те, кто носил генеральские погоны и комендантские корки. В них Орф планировал начать содержали детей, отбираемых для учебы в Инквизицию. Казармы в бывшем селе еще не были наполнены детьми; Марк прибыл в них в числе первых. «Гипотеза дрессировки» Орфа еще ни на ком не была опробована, и Марку только предстояло стать первым экспериментом, то есть фактически — подтвердить «гипотезу» или опровергнуть ее. Марку очень повезло. По указке Орфа некоторое время спустя с улиц выловили еще нескольких беспризорников; потом набор закрыли. Потом он приобрел другую форму. У Марка бы не было шансов стать тем, кем он стал, попадись он в руки к Орфу в другой момент. Марк многое приобрел; точно так же многое он был вынужден потерять и отринуть. Орф заставил его забыть о том, как они встретились: все должно было остаться в строжайшей тайне. Марк подозревал, что это было его первое испытание, своеобразная проверка на лояльность и сообразительность. Он все понял и был готов пройти эту и многие другие проверки с честью: находиться рядом с господином Орфом было для него неподъемно, ценно, необходимо. Гипнотический и необъяснимый склад личности Орфа, его харизма и мистический вес заставляли Марка дрожать, быть смиренным и заискивать. Периодически Марка выводили за заборы, чтобы отвезти куда-то. Это все были какие-то странные тесты, которые он с усердием и волнением проходил: то его сажали в пустую комнату, заставляли рисовать водой по белой бумаге; то отвозили на станцию, где он тягал мешки с зерном. Иногда его ставили перед и Орфом. Надолго, по-настоящему: только он и его покровитель. Сколько месяцев прошло, сколько встреч и дней, разделяющих встречи одну от другой — но за все это время Марку ни разу не удалось понять, что же такого пугающего таится в осанке и скупых жестах господина Инквизитора. Марк трепетал. Он рассказывал иногда по просьбе Орфа о своей прежней жизни. О матери, о том, как он хоронил однажды птицу, об отце и соседях. Орф слушал, задавал вопросы, будто Марк был под следствием. Голос Орфа был мягок, тих, безыскусен, но каждый раз, когда он намеревался сказать, весь мир затихал недвижимый. Слово его должно быть понятно даже тем, кто от рождения нем и глух. И Марк слышал. И Марк рассказывал: — Не видал где. Говорят, их всех в скудельницу поклали. — Откуда ты? С поморского? — Нет, господин. Мы как все жили: у наших были овчарни, поля с картошкой, луга на холмах. Я летом пастушить ходил, когда отец с матерью на покосе. Какое нам море. — Но у вас эпидемия была, верно? Сколько лет назад? Два, три? — Не запомнил. Кажется, в позапрошлом. Откуда вы про мор узнали, господин? — Братская могила. Так давно уже не хоронят, только если надо избавиться трупов так, чтобы болезнь не пошла дальше. Каждый такой разговор Орф приказывал забыть. И Марк забывал, и Марк всегда его слушался. Однажды, спустя лет пять, кажется, когда Марку должно было исполниться четырнадцать, Орф сказал: — Вас всех скоро приставят к менторам. Тебе надо придумать фамилию и биографию: то, что ты вспомнишь о жизни до гимназий. Меня ты не вспомнишь. Деревню свою тоже. Тебе понятно? Марк знал, что его убьют, если у него что-то получится неверно. Но Марк выжил. Его ментором стал Орф. Марк не выдал то, что именно на нем господин Орф разрабатывал и впервые пробовал методы, которыми сейчас начнут пользоваться все люди, привлеченные к проекту Детей. С тех пор Орф учил Карминского политике и истории. Читал ему лекции о дознании и допросе. Выводил вперед, ставил его в пример: так, мол, должен выглядеть результат; это эталон, по нему равняйтесь. Марк не мог ошибиться. Орф этой ошибки от него не ожидал. Для Орфа Марк в конечном счете должен был стать идеальной вычислительной машиной, коей он сам и являлся — Инквизитор и острейший ум, верный пес, принадлежащий Стране и Власти. Марк следовал за этим подобием: будущий Инквизитор, выдрессированный, слепленный вручную. Триумф человеческого разума. Тогда же Карминскому было разрешено появляться в Столице одному. Люди не поднимали взгляда на него, обходили стороной, старались не касаться. Тем летом, когда ему исполнилось четырнадцать, он не узнал тот дом, который самостоятельно выискал, вызнал у торгашей и бродяжек. Куда в далеком сентябре много лет назад он направился, чтобы испытать свою удачу и приблизиться к господину Инквизитору. Не узнал и своей подворотни, где провел несколько мучительных голодных месяцев. Марк Карминский не мог знать таких вещей, и он не знал.