Латакия/ Latakia

      Мэтт хотел дойти до салона самостоятельно, но Трэвис настоял на том, чтобы донести его до каюты. Прислонившись к изножью кровати, он уложил Мэтта на пол. Вытащил свой рюкзак, достал свою сменную одежду и убедил Мэтт переодеться, снять с себя мокрую покрытую рвотой. Рубашка и шорты Трэвиса были Мэтту немного велики, но, по крайней мере, были чистыми и сухими. Трэвис стянул с себя мокрую рубашку, бросил ее на пол, вытерся полотенцем и оставил все как есть.       Закончив, Трэвис не знал, что делать дальше. Все пошло не так, и он даже не знал, с чего начать. Это был один из немногих случаев в его взрослой жизни, когда он чувствовал себя абсолютно беспомощным.       Трэвис мог сказать, что Мэтт все еще был немного контужен и с остекленевшими глазами, но не травмирован.       — Ты в порядке? Как твое дыхание? — спросил он Мэтта.       Мэтт снова закашлялся, но кивнул.       — Я в порядке. Просто немного испугался, наверное. Ты в порядке, Трэв?       «Нет, я на грани».       — Бывало и лучше, — вздохнул Трэвис, — но я в порядке.       Когда беспокойство за Мэтта немного улеглось, его воображение перенеслось за пределы каюты, и на реакцию ребят на то, что они увидели. Теперь каждый во взводе знал о нем. Теперь он лишится работы, которую любил. Карьера на флоте отправится в мусорное ведро. С таким же успехом можно было бы выбросить его за борт, потому что бешеные акулы уже кружили, готовые к атаке.       В комнату просочились какие-то звуки. Жаркий обмен неразборчивыми криками и возня. Трэвис почти не обратил на них внимания. Он был полностью сосредоточен на Мэтте и собственных страхах по поводу карьеры.       Мэтт попытался встать, явно обеспокоенный тем, что происходит на палубе. Трэвис схватил его за руку, вероятно, чуть более грубо, чем намеревался, и зарычал на него, не сердясь, но балансируя на грани беспокойства и мольбы.       — Ты никуда не пойдешь! Даже не думай! Теперь ты всегда будешь находиться в поле моего зрения! Я никогда больше не позволю тебе отойти от меня дальше, чем на метр.       Мэтт посмотрел на него и снова сел на пол. Сердитые крики и возня раздавались громче, даже лодка раскачивалась из стороны в сторону.       Мэтт выглядел совершенно разбитым и, казалось, не мог смотреть Трэвису в лицо.       — Прости меня, Трэвис. Мне не следовало появляться сегодня на лодке. Думаю, я все испортил.       Он закашлялся в очередном приступе, все еще пытаясь избавиться от остатков морской воды в легких.       Трэвис действительно кипел от злости, но не на Мэтта. Ни за что. Он снова подверг опасности жизнь Мэтта, и теперь впереди его ждало увольнение с военной службы за недостойное поведение с лишением всех прав и привилегий. Ему некого было винить, кроме самого себя, и именно туда он направил свою ярость. Трэвис с минуту ходил взад-вперед, а потом не смог сдержаться. Он повернулся и пробил дыру в переборке каюты, прямо сквозь стекловолоконный корпус лодки.       — Прости меня, Трэвис, — повторил Мэтт.       Трэвис подошел и плюхнулся рядом с Мэттом, прижавшись к нему. Он повернулся, взял Мэтта за подбородок и поцеловал так нежно, как только мог.       — Мэтти, ты прости меня. Это я тебя подвел. Один из нас сильно облажался, и это определенно не ты. Я люблю тебя, Мэтт. Пожалуйста, прости меня.       Мэтт еще теснее прижался к голому боку Трэвиса.       — Ты снова спас мне жизнь. Еще плюс один к куче, — сказал он с бледной улыбкой.       Трэвис почувствовал, что гнев немного рассеялся, и позволил вырваться крошечному смешку, заставив Мэтта тоже рассмеяться.       — Куча становится все больше, — добавил Мэтт.       — Честно говоря, — начал Трэвис, — Пити тоже был в воде рядом со мной и помогал вытаскивать тебя.       Трэвис почувствовал, как сердце сжалось еще сильнее. Он обнял Мэтта и поцеловал в макушку.       — Теперь ты — все, что у меня есть. Моя военно-морская карьера потерпела крах и сгорела довольно впечатляющим образом, но, по крайней мере, у меня есть ты.       — Трэв, дай ребятам шанс, — взмолился Мэтт. — Я не думаю, что это что-то изменит для них. Они гораздо лучше, чем ты о них думаешь.       На палубе снова стало тихо. Трэвис очень хотел, чтобы Мэтт оказался прав. Возможно, у него был небольшой шанс. Но та существенная разница между ними, которая заключалась в том, чтобы быть открытым геем перед всеми, как Мэтт, и тем, как Трэвису быть открытым геем в команде. Мэтт вообще-то не был в команде, он был чем-то вроде ее талисмана. Он никогда не скрывал того, кем был, и ребята приняли его таким, каким он был с самого начала. Они его очень любили, даже уважали за помощь в Латакии. Им определенно нравилось, как Мэтт помог взводу не ударить в грязь лицом, что в конечном итоге закончилось поимкой важного преступника.       Но Трэвис был неотъемлемой частью команды. Он был командиром взвода. Сколько раз они приходили к нему за советом по любым вопросам? Секс, деньги, подружки, проблемы с алкоголем, стресс, страх. Теперь они увидят его совсем в другом свете. Теперь они знали, кем он на самом деле был. Он стал чужим среди них. Боже, это будет чертовски больно. Достаточно посмотреть в их лица. И, конечно же, уважение, которое он заслужил со временем, рассыпется в прах. Они будут ворчать по поводу приказов. Они подвергнут сомнению его суждения. Они усомнятся в нем как в лидере. И в какой-то момент это выйдет за пределы взвода. Черт возьми, в взводе пятнадцать парней! Его секрет будет невозможно сохранить. А затем об этом узнают все. Он «гордо» получит уведомление с военной службы без прав и привилегий, которое повесит на стену и будет любоваться каждый день. Если бы все случилось годом позже, одним чертовым годом позже, то у него были бы законные основания остаться. Все знали, что «Не спрашивай, не говори» очень скоро отменят. Когда именно — это уже детали. Но, черт возьми, даже законные основания не имели значения. Если Трэвис не сможет завоевать уважение своей команды и сохранить лидерство, то его отодвинут в сторону ради другой кандидатуры. И будут правы. От этого зависели жизни людей.       Чем больше Трэвис думал об этом, тем тяжелее становилось его дыхание. Как он застрял в этой безвыходной ситуации? Он откладывал «Я люблю тебя, Мэтт» слишком долго и самое главное по какой-то дурацкой причине, которую придумал сам. Возможно, их отношениям уже нанесен непоправимый ущерб. Возможно, Мэтт не простит его. Может быть, Мэтт уже отдалился от него за то время, что он молчал. А теперь все это выплеснулось наружу в самый неподходящий момент. Либо его карьера, либо то, что у него было с Мэттом, будет разрушено, если не то и другое вместе. Гей Трэвис и котик Трэвис существовали в отдельных мирах, которые он старательно поддерживал, с тех самых пор как поступил на военную службу. Но сегодня две стороны его тщательно разграниченной и изолированной жизни внезапно столкнулись и взорвались неконтролируемым фейерверком.       Трэвис тяжело задышал. Он снова встал и пробил еще одну дыру в переборке, рядом с первой. Костяшки пальцев уже начали кровоточить, но он даже не заметил этого.       Он снова посмотрел на Мэтта, который теперь свернулся в клубок, обхватив руками колени. Ему не нравилось видеть Мэтта в таком состоянии. Именно в таком положении он впервые увидел его, и ему не нравилось, когда ему напоминали о том, через что прошел Мэтт; о том, что сделали с ним эти грязные ублюдки. Зеленые глаза Мэтта снова наполнились слезами, и он выглядел испуганным. Бедняга чуть не утонул, а Трэвис эгоистично размышлял о своей карьере.       «Черт возьми! Неужели ты ничего не можешь сделать правильно, придурок? Определись с приоритетами!»       Трэвис повернулся и в третий раз ударил окровавленным кулаком в стену.       Затем снова сел рядом с Мэттом. Ему было необходимо почувствовать Мэтта рядом с собой. Мэтт дернулся, но лишь самую малость.       «Я это заслужил. Он отстранился от меня, и я это заслуживаю».       Трэвис повернулся к Мэтту и попытался восстановить баланс хотя бы в одной половине своей жизни.       — Я так сильно люблю тебя, Мэтт, — сказал он, и его глубокий голос дрогнул, а в глазах защипало. — С того самого момента, как ты попросил меня посмотреть на звезды на ночном небе за пределами Латакии. Я просто не мог этого сказать. Я боялся того, что случится с тобой, если ты однажды потеряешь меня. Когда на следующий день я сел в вертолет, покидать тебя на «Иводзиме» было одной из самых трудных моментов моей жизни. Я говорю о мужестве, но меня пугаешь ты. Мы. И вот я пугаю тебя до смерти, когда ты уже прошел через ад. Я люблю тебя, Мэтт. Весь этот проклятый океан не может вместить то, что я чувствую к тебе, но я был слишком труслив, чтобы сказать это. Прости меня, Мэтт. Пожалуйста!       — Ты не сердишься на меня? — робко спросил Мэтт. — Ты не винишь меня за то, что случилось сегодня?       Трэвис крепко зажмурился и с трудом сдержал гнев на себя за то, что позволил Мэтту так думать.       — Я чертовски зол, Мэтт, на самого себя. Не на тебя. На тебя — никогда. Я должен был присматривать за тобой и защищать, но сегодня почти все испортил. И что еще хуже, несмотря на то, что я чувствовал любовь к тебе каждый день, каждый раз, когда мы были вместе, я не произносил этих слов вслух. Ты заслуживаешь большего, Мэтт, и прости меня. Я люблю тебя. Сколько бы я ни говорил, как сильно я люблю тебя, этого никогда не будет достаточно. Я люблю тебя, Мэтт.       — Трэв, ты действительно любишь меня? — спросил Мэтт.       Трэвис наклонился и нежно притянул к себе лицо Мэтта. Он на мгновение коснулся губами его губ. И когда они все-таки поцеловались, то почувствовали облегчение.       Мягкое подтверждение того, что они ничего не потеряли в этом океане, несмотря ни на что.       — Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить, Мэтт. Прости меня за то, что я этого не говорил.       Мэтт посмотрел на Трэвиса: в зеленых глазах застыла боль. Трэвис знал, что это была боль не за то, что пережил Мэтт, а за то, что ему пришлось пережить. Мэтт страдал за других больше, чем за себя.       Мэтт моргнул и шмыгнул носом.       — Я тоже люблю тебя, Трэв.       Он снова прижался к руке Трэвиса. Трэвис наклонился и снова легонько поцеловал Мэтта, счастливый, что снова может дышать. Довольный, что к нему вернулось дыхание. Довольный, что его сердце снова начало биться.       Несколько минут они молча сидели рядом, не зная, что делать дальше. Трэвис не был уверен, каким должен быть его следующий шаг, и Мэтт, благослови его Господь, просто ждал, следуя его примеру.       Но им предстояло сделать следующий шаг. Они услышали легкий стук в дверь каюты. Трэвис напрягся, сразу же осознав, что пришло время неизбежности. Как только эта дверь откроется, это станет началом его конца на флоте.       Байа просунул голову в дверь.       — Ребята, вы в порядке?       Трэвис уставился в пол перед собой и ничего не ответил. У него не хватило силы воли посмотреть Байа в глаза.       Однако Мэтт кивнул, и Байа вошел в комнату, немного нервничая из-за того, что прервал их.       — Вот, Мэтт. Я принес тебе бутылку воды. Подумал, что тебе это может пригодиться, ну знаешь, чтобы хоть немного избавиться от привкуса во рту. — Он протянул бутылку, Мэтт взял, открутил крышку и сделал большой глоток. — Я, э-э, сполоснул бутылку, — добавил Байа. Он оглянулся на главный салон. — Кто-то отлил в ледяной ящик. Проклятые животные! — сказал он со смехом, пытаясь снять напряжение.       Мэтт глотнул еще немного воды, и Трэвис украдкой бросил быстрый взгляд на Байа, пытаясь определить обстановку.       — Ты уверен, что все в порядке, Мэтт? — снова спросил Байа.       — Да, я в порядке. Спасибо за воду.       — Все очень переживают из-за того, что случилось, ты же знаешь. Особенно Рики и Финчер. Они же ничего не знали, Мэтт. Они и понятия не имели, что ты не умеешь плавать. Мы немного увлекаемся и порой забываем, что не всем так же комфортно в воде, как и нам.       — Все нормально. Я понимаю. — Мэтт кивнул.       Байа взъерошил свои волнистые волосы и снова оглянулся на корму.       — Пити сошел с ума. Совершенно обезумел. Я думал, он собирается убить их, и вы знаете, что он, вероятно, смог бы. Он всех их выбросил за борт, но продолжал орать на них. Потребовались Оса, Маршалл и Амбуш, чтобы оттащить его от них. Мы наконец-то успокоили Пити, но теперь он ни с кем не хочет разговаривать и сидит один на корме.       Байа посмотрел на Трэвиса, которому пришлось снова отвести взгляд. Они все игнорировали слона в комнате.       — Трэвис, послушай... ты же знаешь, что для меня это не имеет никакого значения.       Трэвис даже не взглянул на Байа. Вместо этого его окровавленные костяшки стали самой интересной вещью в мире.       Байа сказал чуть более твердо:       — Моп! Ты гей. Ну, и что. Это ничего не меняет. Ты — Моп. Ты все еще тот парень, с которым я стоял спина к спине и сдерживал двадцать повстанцев в течение трех часов за пределами Наджафа, пока не появилась кавалерия.       Трэвис поднял голову. Байа подошел к Трэвису и ободряюще похлопал его по плечу.       Трэвис не знал, что сказать. Поэтому произнес:       — Спасибо, Байа. Спасибо.       Байа ушел, и его тут же сменили Финчер, Рики и Диллинджер, промокшие насквозь. У Финчера был синяк под глазом. У Рики была разбита губа, и кровь текла по мокрой рубашке, а у Диллинджера — порез и синяк над правым глазом. Для трех здоровенных мужчин, которые обычно были бесстрашны, они выглядели чертовски побитыми, входя в комнату.       Финчер был первым, кто заговорил.       — Мэтт, приятель... черт... Мэтт, ты даже не представляешь, как нам жаль. Ты же знаешь, что мы никогда бы так не поступили, если бы знали, что ты не умеешь плавать.       — Я знаю, — сказал Мэтт. — Это больше моя вина, чем ваша. Я не хотел, чтобы все так закончилось.       Диллинжер решительно сжал челюсти.       — Нет, это не так. Мэтт, на данный момент ты такой же член нашей команды, как и все остальные, и мы всегда должны брать на себя ответственность за то, что делаем. Я, Рики и Финчер... мы не глупые дети, и должны были предполагать, что ты не умеешь плавать. Но прости нас.       Рики выплюнул полный рот крови в унитаз, затем схватил рулон туалетной бумаги, оторвал кусок и прижал ее к губам. Ухмыльнувшись, он сказал:       — Хотя за это мы получили по заднице. А на Пити, ублюдке, нет ни единой царапины. И, должен признаться, не хочу больше никогда драться с Пити в воде. Я, наверное, спрошу у него разрешения в следующий раз, когда захочу пожать тебе руку, Мэтт.       Мэтт слегка рассмеялся.       — Сожалею. Да, я думаю, что где-то по пути он стал немного более покровительственным.       Диллинджер взял у Рики кусок туалетной бумаги и приложил его к порезу над глазом.       — Немного?! — воскликнул он. — Твой младший брат словно самка медведя!       Финчер переступил с ноги на ногу и сказал:       — Моп, спасибо, что вытащил Мэтта. Мы все обязаны тебе, приятель.       Трэвис кивнул им.       — Но, полагаю, у тебя была веская причина спасать его.       Трэвис слегка вздрогнул, но снова кивнул.       Разговор неловко прервался, и сердце Трэвиса упало.       Диллинджер был тем, кто нарушил тишину:       — Мы будем держать это в секрете, Моп. Ты нужен нам в команде, и мы не хотим, чтобы какая-то жалкая двухзвездка привела, кого мы не знаем, мы этого не хотим и нам это не подходит.       Трэвис почувствовал себя намного лучше, и даже сумел выдавить улыбку. Парни подошли к Трэвису, каждый по очереди ударил кулаком об кулак, а затем погладили Мэтта по голове, и вышли из комнаты.       В течение следующих тридцати минут ребята приходили несколько раз, чтобы проверить Мэтта. И все они, без исключения, заверили Трэвиса, что для них не имеет значения, что он гей. Вошли Кеннон, Маршалл и Джефф, а за ними Засада и Уэс. А потом Крэнк.       Трэвис узнал, что Крэнк практически вырос в семье геев. Оба его дяди были геями, и состояли в отношениях долгое время. Пока он рос, его родители уезжали в долгие поездки, оставляя Крэнка на дядей, и те нянчились с ним. Крэнк был просто в восторге от того, что узнал о Мопе, и даже хотел узнать, собираются ли они с Мэттом когда-нибудь пожениться. Трэвис нервно оглядел комнату, затем сказал, что им еще рановато выбирать фарфоровые наборы посуды и тостеры, а Мэтт рассмеялся.       Уайатт и Джонас вошли следом за Крэнком. Джонас больше беспокоился о лодке. Он бросил один взгляд на большие дыры в стене и, положив руки на голову, запаниковал.       — Господи, Моп! Обязательно было бить кулаком, по этому проклятому корпусу? Да ты только посмотри на эти дыры! Бруссард обоссытся под себя, когда увидит! Теперь он никогда не даст лодку без страхового депозита! Разве ты не мог ударить подушку, или Уайатта, или еще кого-нибудь?       Однако Уайатт был одним из тех, кто беспокоил Трэвиса. В прошлом он слышал, как Уайатт говорил о геях неприятные вещи. Прошло уже довольно много времени, и он был довольно добр к Мэтту, но Трэвис все равно волновался о его реакции Уайатта.       — Ты же знаешь, — сказал Уайатт. — Моп, еще в начале этого года у меня, наверное, были бы проблемы с тем, что я узнал о тебе сегодня. Но Мэтт, кажется, смягчил меня. Было приятно видеть гея, который не соответствовал моим представлениям о них. Что привело меня к мысли, что не все, чему меня учили в детстве, верно. Тебе не стоит беспокоиться обо мне, Моп. Мы должны заботиться о своих, а ты все еще часть этой команды.       Трэвис беспокоился еще о Десантосе. В конце концов, тот пришел сам. Ему нечего было сказать, но тот сразу перешел к делу.       — Хм, я все еще не знаю, что думать о гомосексуализме, и не претендую на то, чтобы понять. Но думаю, что если бы мне пришлось выбирать двух парней, которые, как мне кажется, вполне достойны друг друга, то это были бы вы двое.       Трэвис больше не хотел ходить вокруг да около, ни с кем из них.       — Ты собираешься сдать меня, Десантос?       — Моп, ты же меня знаешь. У меня есть свои убеждения, но я никого не осуждаю.       Десантос ушел, и Трэвис ожидал, что Оса и Колорадо как-то проявят себя. В частности, что Пити придет проведать Мэтта. Но они оставались в каюте одни. В каком-то смысле Трэвис был рад посидеть в тишине. Все, что случилось за день, произошло так быстро, и ему было о чем подумать. Мэтт был в порядке, сидя рядом с Трэвисом на полу, держал его за руку, иногда кашлял, избавляясь от остатков морской воды. И теперь большая часть команды, вроде, приняла Трэвиса-гея. Трэвис не понимал, что за удача улыбается ему, но казалось, что за один день он использовал весь жизненный запас, и сегодня был тот самый день.       Шум двигателя дал Трэвису понять, что они, должно быть, подходят к пристани. Он чувствовал необходимость подняться наверх и помочь закрепить лодку, но там уже было пятнадцать матросов, которые знали, что делать. Кроме того Мэтт хотел просто посидеть и отдохнуть. Он не хотел оставлять Мэтта одного, поэтому остался на месте.       В конце концов, когда двигатели полностью заглохли, Джонас заглянул в каюту.       — Нас ждут вареные креветки, так что увидимся на пляже, ребята. — Он снова взглянул на дыры в переборке и удрученно добавил: — Моп, Бруссар убьет меня!       Трэвис повернулся к Мэтту.       — Давай вернемся ко мне. Нам не обязательно появляться вечером на пляже. Ты через многое прошел сегодня, и, честно говоря, я тоже.       Трэвис встал, чтобы собрать рюкзак и уложить в него мокрую одежду Мэтта. Он снова надел свою мокрую рубашку.       — Нет, — произнес Мэтт, к большому удивлению Трэвиса.       Он окинул взглядом Мэтта на полу с вытянутыми ногами. Он увидел решимость в его глазах, но так же видел заботу и любовь. Какое-то время он пристально смотрел на Мэтта, пытаясь понять его.       — Нет, мы идем на пляж.       Трэвис не мог поверить, что Мэтт хочет провести вечер на пляже с ребятами.       — Мэтт, сегодня у тебя, наверное, был второй худший день в твоей жизни. Давай просто закончим с этим.       — Нет, мы еще не закончили. Ты еще не закончил, и нам нужно идти. Мы должны довести все до конца. Со мной все в порядке, и я буду на суше.       Трэвису стало интересно, есть ли хоть какой-то предел тому, как сильно Мэтт может его удивлять. Но поездка на пляж казалась ему лишней. Он знал, что Мэтт беспокоится о Пити, но они втроем могли бы поговорить завтра.       Мэтт знал, что Трэвис вот-вот откроет рот, поэтому опередил:       — Мы идем вместе, или я иду без тебя.       С этим Трэвис не мог поспорить.