Венус Селестис

В заповедном лесу темно. Сквозь сплетение столетних ветвей не пробивается ни единого луча света. Тихо. Травинка не шелохнётся. Однако лес не мёртв, он лишь замер, вслушиваясь. Стефания бежит, не разбирая дороги. Ноги её босы, руки исцарапаны. По лицу хлещут ветки, но девушке всё равно — бежать, бежать, скорее, пока не заглохнут в ушах насмешливые голоса Деспины и её очередного любовника… «Хочешь попробовать эту сучку первым — плати. В долг не даём.» Следом за словами — хриплый хохот. Иногда невозможно было понять, шутит ли Деспина, или говорит всерьёз, предлагая свою дочь клиентам. Кажется, в последнее время к ней наведывалось не так уж много мужчин, поэтому вполне вероятно, что она была бы не прочь «опереться на родное плечо». Уже давно, по мере того, как росла Стефания и округлялись её формы, взгляд матери становился всё более заинтересованным. Однако до поры она молчала, предпочитая не замечать дочери. Стефания строила догадки: то ли старая проститутка не желала расставаться с остатками человечности, толкая своё дитя на панель, то ли заставить дочь разделить материнское ремесло означало для неё признать свою старость и потерю привлекательности. Оказалось, всё намного прозаичнее: вопрос был лишь в деньгах. Не все могли заплатить заломленную матерью цену. Когда на пороге лачуги на окраине леса, дорогу к которой знала вся мужская половина деревни, появился окружной прокурор, у которого денег куры не клюют, Деспина не велела дочери «сходить погулять», как обычно. Вместо этого она приказала ей сидеть под дверью в спальню, слушать и «запоминать хорошенько». Стефания не посмела ослушаться. Скрючившись у стены, она всунула пальцы в уши, изо всех сил зажимая их, лишь бы не слышать стонов матери. Происходящее напоминало кошмар наяву… В конце концов, господин прокурор вышел из спальни, даже не накинув порток. Он навис над сидящей на земляном полу Стефанией, как чудовищный великан из сказки и принялся придирчиво её осматривать, пока мать в одной ночной рубашке с кривой усмешкой расписывала достоинства дочери. Как будто там было на что смотреть: бледная кожа, оползавшая от любого соприкосновения с солнцем, рыжие волосы, что издавна считались меткой дьявола (сама Деспина была брюнеткой) и глаза противного болотного цвета. Тем не менее, богач заинтересовался. И пока Стефания тщетно пыталась восстановить спертое дыхание, они с веселым смехом начали препираться насчёт денег. Мать, изображая простодушную крестьянку, сквернословила и сыпала шутками, однако глаза её опасно сузились, когда прокурор начал сбивать цену. «Дело в том», — пояснил богач, почесывая необъятный живот, — «Что я шёл с разбирательства в соседней деревне. Чтобы отметить удачное завершение дела, мне пришлось повести старосту, этого старого пьяницу, в таверну, где остались почти все мои деньги. Так не согласишься ли ты, дражайшая Деспина, в знак нашей долгой дружбы сделать мне, как постоянному твоему гостю, щедрое одолжение?» Ответ Деспины до сих пор стоял в ушах. Её голос звенел, отдаваясь многократным эхом где-то в глубинах черепа. Голова пульсировала, когда Стефания поднялась на ноги и, оттолкнув мать, выбежала из дома в сторону леса. Последнее, что она слышала — громкий смех матери и прокурора за своей спиной. Мать знала, что она вернётся. Она и сама знала, даже в тот момент, когда бахнула дверью о стену лачуги. Идти было больше некуда. А пока — бежать.

***

Наконец воздух в лёгких закончился. Взрыв пятками землю, Стефания остановилась, но не только чтобы отдышаться: перед ней вдруг выросла колонна, уходящая далеко в небо, явное строение рук человеческих. Это было странно: в лесу никто и никогда не жил. Несмотря на то, что Заповедный Лес подпирали своими концами сразу несколько деревень, эта область так и осталась почти нетронутой. Казалось бы, где лес, там и охота, и дровосеки, однако люди почему-то не обращали внимания, что с запада у них небо заслоняют тысячелетние деревья. Или что-то вынудило их. Даже Стефания, привыкшая забредать на лесные поляны в поисках ягод, никогда не углублялась в лес и старалась не терять дома из виду. Так и продолжалось до тех пор, пока стыд и ужас не заставили её забыть о безопасности. Теперь она потерялась. «Потерялась, ну и пусть.» — угрюмо подумала она, вытирая глаза. — «Если меня съедят дикие звери, не придётся возвращаться домой.» Последняя мысль принесла облегчение, и она принялась обходить колонну по часовой стрелке, почти физически ощущая, как жар из тела через ноги уходят в мягкую прохладную землю. «Кто здесь водится, волки? Медведи? Хорошо бы, змеи!» — она остановилась, как вкопанная и внимательно осмотрелась: но нет, под ногами одна трава. И всё. Одна трава. Ни змей. Ни муравьёв, ни жучков. В воздухе даже не носятся комары, хотя влажность такая, что у неё платье намокло. Появилась и тут же исчезла шальная мысль: на этой поляне она — единственное живое существо. — Как странно! — удивилась Стефания. — Чтобы в лесу, и не было никакого жучья? Обычно от вас спасу нет. Она продолжила обходить колонну, не отрывая от неё взгляда. — И кто же построил сие? Явно не волки с медведями. Ответом ей была тишина. Стефания подошла к колонне ближе. Она была сделана из какого-то пожелтелого камня с бороздками. Поверхность его была испещрена трещинками, и несмотря на то, что была прохладной, таила в себе ощущение множества поглощённых солнечных лучей. Девушка прижалась к ней лбом. Её сознание вдруг унеслось, и она почувствовала, что это не просто торчащая из земли каменная палка. На миг ей показалось, что на неё, как на стержень, по кругу нанизано всё окружающее пространство. Нанизан… весь лес. Это было так чудно, что на миг её воспалённый ум погрузился в абсолютное спокойствие. В этом месте Стефания была всего лишь букашкой, и её беды были невообразимо мелки по сравнению с тяжестью этого леса. Его деревьями, чьи пузатые стволы были толщиною с дом. Землёй, за которую держались сплетённые корни. «Однако мы так и не выяснили», — думала Стефания, расслабленно повиснув на колонне, — «Водятся ли здесь волки и медведи. Значит, придётся прийти сюда ещё раз».