Венус Селестис

***

Столп стоял в лесу, никем не тревожимый. Он вздымался над абсолютно неподвижными зелёными верхушками. Вдруг на него села чёрная птица, возникшая словно из ниоткуда. Птица наклонила голову, примериваясь, а затем легонько стукнула по Столпу клювом. В ту же секунду лес ожил.

***

— Колонна, как у храма? Что за бред! — дядя Гаспар грохнул миску на стол, изрядно расплескав немногочисленное содержимое. Стефания сглотнула слюну, наблюдая, как капли похлёбки упали на пол. — Храм здесь только один! — дядя назидательно воздел палец, касаясь низкого потолка. — И ты знаешь, что он находится в городе. Наше захолустье слишком мало для церкви. Теперь ешь, убоище. В доме дяди зажиточность била из каждого угла. С потолка свисали связки сушёной рыбы, чеснока и грибов. В центре комнаты была круглая глиняная печь, обложенная синими изразцами с изображением мифических зверей, на плите стояли новые блестящие горшки. Слюдяные окошки весело блестели на солнце, а на чисто выметенном досочном полу лежал — неслыханное дело — ковёр, выменянный у заезжего купца. В который раз восхитившись про себя убранством, Стефания, принялась за еду, пока дядя не разозлился. Супружеская чета уже успела отобедать. Тётя Гемера, как обычно, неодобрительно косилась на неё из угла, сидя за нарядной прялкой. Её не нравилось, когда замарашка-племянница приходила в их дом, поскольку они считались «людьми порядочными». Однако чужие дети не умирают от голода у порядочных людей на пороге, поэтому ей, проклиная всё на свете, приходилось терпеть, когда Стефания приходила попросить очередную миску похлёбки. Однажды она попыталась было накормить девушку тем, что оставили для собак, однако дядя воспротивился: не то, что бы он беспокоился о Стефании, скорее усмотрел в этом оскорбительный намёк на себя самого в связи с их родством. И теперь, улучив момент, когда дядя вышел на улицу по какой-то надобности, она прошипела: «Как пожрёшь, убирайся отсюда! Хорошо бы вы сдохли, и ты, и твоя мамаша!» «Видела бы ты себя сейчас», — подумала Стефания, орудуя ложкой, — «Глаза выпучены, как у жабы». Тётка и впрямь была на редкость дурна собой: к кривоватому лицу со здоровенным носом шёл в придачу косой глаз, и сейчас она являла собой до того забавное зрелище, что девушка невольно прыснула, тут же старательно замаскировав это кашлем, будто подавилась. — Да в тебя уже не лезет! — хмыкнул вернувшийся дядя. — Вон, уже давишься от сытости. Давай-ка, закругляйся, мы люди не богатые. Спорить было бесполезно. Стефания, с детства наученная горьким опытом, когда дядя выдирал миску у неё из рук и пинком выпроваживал со двора, мгновенно отставила ложку и встала из-за стола. Быстро проговорила молитву о благодарности за хлеб насущный, под одобрительные взгляды дяди, поклонилась и вышла на улицу. Затем припустила бежать, что есть мочи, пока кто-то не увидел, «какая оборванка слоняется по округе».

***

Раздался треск. Верхушка Столпа разломилась надвое, и оттуда покатились вниз по гладкой поверхности капли медового цвета. Там, где они достигали земли, в разные стороны ползли цветы, расчерчивая поляну узором причудливой формы. В конце концов, они замерли. На черных бутонах россыпью тысячи бриллиантов сверкала роса.

***

Когда Стефания была маленькой девочкой, помнится, она плакала, когда Деспина отсылала её к дяде. Она сильно стеснялась своего рваного платьица, босых ног и вечно запачканного лица, стеснялась, что саму мать Гаспар не пустил бы даже на порог, о чём никогда не забывала тётя Гемера. Однако заработок деревенской шлюхи — вещь очень непостоянная, и зависимая как будто от всего разом: случись неурожай или война, про радости плоти забывали в первую очередь. Поэтому в их родной лачуге частенько бывало хоть шаром покати. В этом случае Деспина собирала узлы и уезжала в город, где отдавалась, бывало, даже за кусок хлеба. Поначалу Стефании было жалко мать, которая возвращалась вся побитая. Частенько ей даже не хватало воображения, чтобы представить, что эти люди вытворяли с матерью. Однако такие возвращения не заключали в себе ничего хорошего: возвращаясь при деньгах, Деспина в первую очередь устраивала масштабную попойку, стремясь стереть из своей души всё пережитое насилие.

***

— Твоя мамаша пьёт так, словно надеется однажды сдохнуть, — проговорила тётя Гемера, склоняясь над огромным корытом. Маленькая Стефания стояла рядом, держа корыто с выполосканным бельём. Усталые руки готовы были вырваться из плеч, но стоять рядом с «порядочными людьми» ей разрешалось только во время помощи по хозяйству. А находиться рядом с «порядочными» — видимо, большое удовольствие, рассуждала девочка, поэтому если выпадает такая возможность, надо ею пользоваться, даже если при этом устанешь. Однако детское любопытство не давало ей покоя, и наконец она осмелилась спросить: — Разве это плохо, тётя?» Тётка отпустила простыню и выпрямилась, в изумлении глядя на девочку. Стефания смутилась: — Ты же сама всё время говоришь, что лучше бы мы с мамой умерли. — Желать себе смерти — смертный грех! Только Создатель отмеряет, сколько нам предстоит провести на этой грешной земле, и никто не смеет самостоятельно сокращать этот срок! — Но ты же сама… Последовала короткая пощёчина, головка Стефании мотнулась назад, ярко вспыхнув на солнце. После этого они полоскали бельё молча. Только щёки тётки покрылись красной сеточкой. В тот день Стефания поняла, что её жизнь тоже имеет значение. Правда, что нужно было делать с этим фактом, оставалось непонятным…

***

Постепенно Стефания свыклась с тем, что они с Деспиной не такие, как остальные люди. Сначала обиженному детскому сердечку было больно, до тех пор, пока она не осознала, как сильно это досаждает. «Стыд и боль мешают жить», — думала девушка, шагая в сторону дороги за ухоженными домами (так непохожими на её собственный!), чтобы случайно не попасться на глаза прохожим. Жители деревни, особенно мальчишки, не гнушались бросать в неё камнями. Обычно в деревню её загонял только голод, и она приходила туда либо по вечерам, либо ранним утром. Однако после утренней прогулки по лесу, она почувствовала такой сильный голод, что не могла бороться с собой и отважилась заглянуть к дяде. Не зря, как видно — теперь желудок всего лишь на половину пустой. Стыд и боль мешают жить… Может, права мать, и зря она убежала из дому? И нет для неё другого способа заработать себе на жизнь, кроме как лечь под жирного старого дядьку, и молча терпеть, как он пыхтит на ней, нашпиговывая детьми, от которых потом придётся избавляться при помощи ядовитых трав… Нет, сама эта мысль казалась настолько омерзительной, что Стефания остановилась, чувствуя подкатившую к горлу тошноту. Тогда что же делать? Что делать? — Я не хочу умирать.

***

Деревья шумели вразнобой, словно не могли наговориться за долгие годы молчания. На поляну со Столпом вышла лиса и улеглась прямо посреди цветов, лениво помахивая хвостом. Её шерсть отливала матовым антрацитом. Внезапно её уши настороженно прижались к голове. Лиса слушала.

***

Эти слова вырвались у неё неосознанно, будто бы против воли. Стефания даже остановилась от удивления. Затем, воровато оглянувшись, повторила, словно пробуя эти слова на вкус: — Я не хочу умирать. Отчего-то это прозвучало замечательно. И она повторила ещё громче. — Я не хочу умирать! — Глядите, лесная девка! — из-за покосившегося забора выглянул старик с пышными седыми усами, кажется, Джеффери, и покосился на неё с омерзением. Он ходил к Деспине до прошлой весны, пока у него окончательно не отказали ноги. — А ну, геть отседова! Пса натравлю! Стефания, опомнившись, вжала голову в плечи, и побежала. Когда она наконец дошла до дома, уже сгустились сумерки. Подойдя к полуразвалившейся лачуге Стефания услышала знакомые прерывистые стоны и в нерешительности остановилась. Прокурор уже наверняка ушёл, однако у девушки не было никакого желания возвращаться домой. «Ещё одна странность», — отметила Стефания. Раньше дом, каким бы он ни был, всё равно оставался самым безопасным местом на земле. Можно было зайти внутрь, спрятаться под одеяло и воображать себе всякие разности. Например, как она находит огромное ведро конфет из города. Или тётя Гемера называет её «порядочным человеком», затем удочеряет, поскольку детей ей бог не дал. И дядя пожимает плечами, дескать, что уж с тебя взять, живи. И как в один прекрасный день она присоединяется к детям в играх, и никто не обзывает её замарашкой. Или как мать приходит домой с корытом, полным белья, и объявляет, что теперь она будет заниматься честным трудом, и как они вместе трудятся, зарабатывая себе на хлеб… Стефания стоит перед потемневшей дверью своего родного дома, вонзив ногти в ладони. Дверь, как это часто бывало, пока мать работала, заперта. Однако сейчас войти внутрь представляется абсолютно немыслимым, даже, когда Деспина закончит с клиентом. И неважно, сколько времени пройдёт, день, два или неделя. После того, как она зайдёт, всё закончится. Даже если Деспина даст ей отсрочку. Ничего не изменится. Но кое-то случится. Кое-то случится, и начнётся нечто новое и страшное. То, от чего мать ищет спасения в водке. Придётся забыть про миску похлёбки от дяди… Что-то лопнуло в Стефании в этот момент. Как будто бы что-то вылилось из неё и захватило всё тело целиком, от пальцев на ногах до самых корней волос. Душа её последний раз рванулась к матери, она вдруг бросилась на дверь и начала колотить на ней руками и ногами. Затем она развернулась и, не разбирая дороги, второй раз за день понеслась в лес.

***

Венус Селестис улыбнулась и шевельнула пальцами, разминая затекшие за тысячу лет суставы. Приятно было вновь ощутить их подвижность. Ждать оставалось недолго. Она должна прибыть с минуты на минуту…