you can’t take me

Почти для всех напряжение в Делионе не спадало с тех пор, как пропал Чонгук. Тэхен помалу, но привык к одиночеству. Если раньше он невыносимо волновался и ждал любых зацепок, которые могли бы связать с альфой, то сейчас просто монотонно живет. Вновь возвращается к своим привычным дням: когда есть свободное время, катается на лошади на территории, ведь за пределы города его так и не выпускают, стал больше играть на гитаре, в очередной раз разбирая новую мелодию по аккордам, чтобы хоть чем-то себя занять. А так же не пропускает вечерние посиделки с семьей. И хоть тревога не исчезает из тем разговоров, Тэхен старается немного разбавлять обстановку. Отец в последнее время много нервничает, даже начал принимать успокоительное, хотя помогало оно лишь на жалких пару часов. Миен из-за этого грустит. Младший Ким тайком определял, как ухудшается положение в Сангвисе и других пригородах, но сил хватало лишь на то, чтобы успокаивать родителей. Каждый вечер он поджигал камин в гостиной, собирал семью и играл для них на гитаре — только это лечило, хотя до безумия не хватало Чонгука. Омега старался о нем не думать много, чтобы не расстраиваться лишний раз, он без понятия, когда вернется Чон и вернется ли вообще. Тэхен просто поверил ему на слово и надеется, что не ошибся. Хосок постоянно крутится рядом, вечно настораживая своей тревожностью весь особняк. Его занудливое предупреждение, что планируется массовое наступление на Делион, отправило в страх даже тех, кто предпочитал в эти новости не лезть. Альфа буквально кричал об этом из каждого угла. И Тэхен этому тоже верил, пока случайно не подслушал чужой разговор, проходя мимо входных дверей своего дома. После очередных покатушек на лошади, омега возвращался из конюшни и рассматривал в своем фотоаппарате старые снимки, ныряя в воспоминания. Напряженный разговор Хосока и одного из военнослужащих, которого Тэхен узнал с трудом, заставил остановиться и не показываться из-за угла. После очередной беседы со старшим Кимом, те двое вышли на улицу и стали бурно что-то обсуждать. Спустя пару минут, порывшись в воспоминаниях, Тэхен вспомнил, что малознакомый парень представлялся раньше Ким Сокджином. Становится ясно, что это тот, кто хорошо общается с Чонгуком и единственный, кто на его стороне. — Ты с ума сошел? Хватить говорить такое, ты только ухудшаешь ситуацию! — быстро тараторит Джин, разводит руки в стороны, будто бы это поможет доказать Хосоку свою правоту. — Мое подразделение уже мне все уши прожужжало об этом, они думают, что я что-то от них скрываю. Ты пускаешь лживые слухи, что все очень плохо, хотя все на самом деле не так. Как ты собираешься отвечать за это, Хосок? Это ведь неправда, никакого наступления нет, армия Честера просто действует по заученных ходах, как раньше. Да, половину Сангвиса снова под их властью, но половина все еще находится в наших руках. Все остальные стороны Делиона охраняются и границы еще не были нарушены ни разу за эти два месяца. — У меня передовая, Джин, мне лучше знать, что там творится, — Чон оглядывает дворик и прикрывает устало глаза. — Перестань меня донимать по любому глупому вопросу, это раздражает. Займись своей бригадой. Недавно, на днях, я слышал, у вас возникли проблемы. Повезло тебе, Чонгук тебя, можно сказать, из лап зверя вызволил, — с иронией во взгляде. — Думаешь, попав к ним в плен, ты остался бы в живых? Уже там тебе никто не спешил бы так целеустремленно помочь. Джин усмехнулся так, будто бы тема об этом совсем его не пугает. Хосок в своей привычной манере: выглажена военная форма на теле и стеклянность во взгляде. Ким заглядывает на небо, и ему кажется, что погода будто бы специально ухудшилась от напряженного разговора. — Потому что Чонгук за нас, и я не устану об этом говорить. В отличие от некоторых, своих он не бросает, — акцентирует на последнем слове. — Посмотрите... — Джин тоже решил не казаться слишком напряженным, поэтому развел руками, театрально состроив удивление, — он оказался вернее самого начальника передовой! Человек, который является сыном того, кто затеял всю эту суету, — напоминает, пока знакомый сжимает челюсть и делает вид, что безразличен к услышанному. — Ему никто не верил. Ни Демиль, никто из Кимов. Спроси любого из нашей армии, он тоже скажет, что не доверял Чонгуку изначально. И я в их числе. Но Чонгук заставил всех поверить ему. Вместо того чтобы болтать в пустоту, он реально стоял и защищал наш город. Меня просто бесит то, что стоило Чонгуку исчезнуть, ты подскочил на ноги и стал так «упорно» решать все проблемы, — немного запыхавшись, бросает короткий, но осуждающий взгляд на того. — Хотя нихера ты не решил. Только языком. — У меня нет ни времени, ни желания выслушивать твои скандалы, — решая все проигнорировать, Хосок делает шаг в сторону главной тропинки. — Я просто выполняю свои обязанности. — Да что ты?! А когда наши бригады объединились, потому что массово наступали на Сангвис, и Чонгук полез в горящий дом за мальчишкой, а ты тупо проигнорировал его предупреждение проглянуть еще раз деревню, ты тоже выполнял свои обязанности? — дерзко наступает Сокджин, кивнув макушкой. — Не заставляй меня злиться, — оттого, что нет ответа на вопрос, предупреждает грозно. Джину, конечно, одного взгляда хватает. — Не заставляй меня думать, что ты на самом деле стоишь на стороне Элио. — Вроде альфа, а истеришь, как Тэхен, — развязав поводок от столпа, закатывает глаза Хосок и садится поверх лошади. Тэхен, который подслушивал из-за угла этот разговор, возмущённо вздохнул и мысленно выбросил что-то колкое в ответ. Нет, ну нормально, разве Тэхен так смахивает на дотошного омегу? — Дурацкое сравнение, — буркает Джин, наблюдая за ним. Тэхен не выдерживает, поэтому выглядывает из-за угла, медленно подходя и останавливаясь рядом с Сокджином. Фотик в руках продолжает прокручивать, пока те двое переглядываются, не ожидая появлению этого парнишки. — Тебе давно пора забыть сюда дорогу, — глядя на Хосока, обижено ворчит Ким. — Отец тебе еще не перекрыл дорогу к Делиону? — К Делиону нет, только к вашему дому, — признает, но с раздражением в голосе. Сегодня в разговоре Демиль действительно попросил не появляться часто в их доме, потому что Тэхен бесится. Хосок сначала негодовал, но быстро остыл. — Готовься, скоро он предупредит и о Делионе. — Как скажете, младший Ким, — с иронией во взгляде Хо проходится по знакомым, и отдаляется, не намереваясь здесь больше находиться. Тэхен провожает его взглядом, который пропитан ненавистью, а потом поворачивается к Сокджину. Наступает неловкая тишина, пока омега увлечённо вращает в руках фотик, будто бы видит его впервые. — Ты все слышал? — Не все, — врет Тэхен, словно вообще не причём. — С разговора, что Делиону ничего не грозит. — Значит все, — заключает альфа, почувствовав неловкость. — Ладно, я пойду. — Подожди. Насчет Чонгука, — неуверенно окликнул Тэхен. — Ты виделся с ним? — Видел его, но только на расстоянии. Мы не разговаривали. — Давно? — Нет, несколько дней назад. Не волнуйся, он в порядке, жив, цел и здоров. Стоял на стороне армии Честера, якобы защищая свою родину. — Якобы? — чуть нахмурившись переспрашивает Ким. Слышать, что Чон на стороне Честера не хочется, потому что разные мысли лезут в голову. — Он не воюет против нас, хоть его туда и затащили. Видел я его там только один раз, больше он не выходил на передовую, насколько мне известно. Я не знаю, что Чонгуку за такое грозит, но это отлично отображается на целях их армии — они сейчас испытывают провалы. — Я уже так устал, что даже волноваться нет сил. — Тебя кто-то просит? От этого все равно лучше не станет, своим волнением ты не придашь ему сил — немного тебя расстрою, — с сарказмом говорит. Тэхен от этой дерзости слегка теряется. Какой-то Сокджин не такой, каким показался в первые встречи. — Так что возьми себя в руки, сядь и молча жди его, — договаривает, а дальше направляется к лошади, чтобы покинуть территорию. И так много дел, а он тут на пустой разговор с Хосоком сколько потратил времени. — Думаешь, он придет? — Тэхен сам не понимает, откуда эта дурацкая неуверенность взялась. — Приедет, — поправляет, — уж вряд ли у него хватит силенок доковылять сюда своими старенькими ногами. Хотя... если передать ему, что к тебе тут Хосок цепляется по поводу и без, то он явно доберется сюда пешком. И возраст не станет помехой. Тэхен слабо усмехается услышанному, и впервые искренно за столько времени. — Не говори, что Чон старый! — ворчит, а ухмыльнувшись, предупреждает: — Только мне можно называть его таким, вообще-то. — Понял, — ради приличия отдав честь, кивает Джин. — Скажи отцу, что все не так плохо и пусть по пустякам не волнуется. Мы держим контроль над всем, все будет хорошо. Тэхен молча кивает. Все-таки Сокджин неплохой человек, с ним можно даже подружиться. Альфа уезжает, а омега возвращается в дом, желая найти отца, прихватить гитару и немного поиграть.

🐎

Черная лошадь с темно-коричневой гривой притормозила, подав слабый рык. Широкая тропинка, ведущая от дороги к самой двери огромного, как целый дворец, особняка, была украшена красиво срезанными кущами, насаженными вдоль. Небо потемнело, ночь накрыла собой город, позволяя луне временно господствовать на поднебесье. В независимости от этого, воздух был теплым, успокаивающим. Он спрыгнул с лошади и выровнялся. К нему подбежали две прислуги, забрали черные перчатки и мигом убирались прочь из глаз. Поправив волосы, мужчина неспешно направился внутрь дома. Свет почти нигде не горит, его включают сразу после того, как Элио попадает в комнату, будь это коридорчик или просто гостиная. — Уйди, — пренебрежительно смотрит на парня, намекая, что не хочет больше кого-либо видеть. Тот лишь кивает и скрывается. Элио следует к гостиной и, когда самостоятельно включает свет, то вылавливает взглядом сидящую за столом фигуру. Интересно, почему Чонгук вообще тут и долго ли сидел здесь в темноте. Длинный стол полностью пуст, только в руке альфы крутится стакан с виски, на который он пусто пялится. Чонгук в черной толстовке и черных штанах выглядит так, будто бы недавно прошли чьи-то похороны. Хотя другой одежды на нем за столько времени и не было. На лице тоже мрачность: нижний правый угол губы разбит, волосы в беспорядке, как будто он с кем-то дрался. Гробовую тишину нарушают спокойные шаги отца, который проходит внутрь комнатки и снимает с себя коричневый плащ. Сын будто бы до сих пор не понял, что находится в комнате не один. — Тебя что, побили? Выглядишь просто ужасно, сделай с этим что-нибудь, — делая вид, что беспокоится, задаёт вопрос старший Чон, вновь коротко взглянув на того, проходит к стулу и оставляет там верхнюю одежду, двинувшись к шкафу с посудой. На нем остается черный гольф прилегающий к голому телу и брюки. Он достает оттуда еще один стакан, пока Чонгук наконец поднимает взгляд и молча наблюдает. — Нет. Я просто уставший, — уставший от всего этого, вот и все. — А с губой что? Чонгук легко касается кончиком языка рану, будто бы только сейчас ее замечая, затем, чтобы промочить губы, выпивает два глотка алкоголя и ставит стакан на стол громче нужного. — Ты просто для приличия спрашиваешь? — дергает бровью, встречается со взглядом отца и переубеждает себя, что другого выхода нет, кроме как окончательно разрушить отношения. — Мне интересно, — придавая в голос некой легкости, тише говорит: — просто интересно, волновался ли ты хоть когда-нибудь обо мне. И это не вопрос, это просто размышления, которые крутятся вокруг него всю его жизнь. Чонгук уже не возникает, ибо все слишком сильно достало, даже своя вечная устойчивость в глубине души. Чонгук не хочет, чтобы сейчас о нем волновались или переживали, уже слишком поздно, он уже растоптан тем, что этого никогда в его жизни не было. — Тебе не с кем поговорить? — смотрит на сына пренебрежительно, потянув к себе бутылку виски и примостившись на другом конце стола. — Мне не нравится твое настроение, такое чувство, будто у тебя кто-то умер. Чонгук усмехается, словно услышал шутку. — Если что-то и умерло, так это мое уважение к тебе, отец. Причем уже давно, если честно, — толкнув языком щеку, продолжает засматриваться на стакан с виски, хотя он уже почти пуст. — И теперь я себя ненавижу, потому что сильно привязан к слову «семья». Даже не знаю, что со мной не так. — Чонгук, тебе двадцать девять... — начинает Элио, но его перебивают: — Двадцать восемь. — Ну, да, — прочистив горло, отодвигает бутылку виски, ведь рюмка наполнена. — Тебе двадцать восемь, а ты... — Веду себя как ребенок. Да, это я знаю, — снова перебивает, покручивая стакан на столе и наблюдая за этим. — Я веду себя так, потому что мне захотелось выяснить, почему у этого ребенка такой ублюдок-отец, которого ненавидит весь мир. И понесла-а-ась... В общем, — колеблется, разглядывая отражение в стакане. — Я пришел сказать, что ухожу. На их сторону. Может, ты ждал официального заявления от меня, может и нет, мне в любом случае уже все равно. Потому что я ухожу отсюда туда, где меня хотя бы понимают. Отпразднуем, отец? — приподняв сосуд, ухмыляется натянуто. А там, во взгляде, как по щелчку, зажигается возмущение и гнев. — Что? — будто бы не расслышал, и вроде спокойное, но Чонгук прекрасно видит, как чужие пальцы сжимают стакан с такой силой, что стекло сейчас вдребезги посыплется, как сыплется песок меж пальцев. — Я не стану воевать против Демиля. Ты можешь лично приставить мне под висок курок пистолета… Но я даже не задумаюсь над тем, чтобы взять против Кимов автомат, — более ясно повторяет Чонгук и дергает бровью, якобы, так получилось, ничего не поделать, и тяжело улыбается на одну сторону, представляя, какой сейчас будет скандал. — Ты можешь выиграть бой... — встретившись с родными глазами, предупреждает. И впервые он, а не его. — Но не войну. Элио хмыкает, ухмыльнувшись на такое заявление, выпивает и выравнивается. — Попробуй уйти, если сможешь. Ты можешь попытаться, но все равно это закончится провалом. А если уж тебе так нравится быть изменщиком родного государства... Что ж, твой выбор. Станешь первым, кто предал свою родную землю, — снова выпив, отталкивает к середине стола пустой стакан, глядя на сына, — и сел за это в тюрьму. У нас все равны, — намекает на то, что никаких поблажек не будет. — Глядя на то, какая у нас тюрьма, ее можно свободно переименовывать на «плен», — умничает, будто бы услышанное не страшит. — Значит, посидишь немного в «плену», пока не подумаешь над своим поведением. — Поздно ты меня пытаешься воспитать, — добавляя масла в огонь, иронично шепчет Чонгук, наклонившись ближе к столу. — Или, может, ты меня правильно воспитал? Зато я теперь точно знаю, какое слово не скажу никогда в своей жизни своим детям, — прекращает помешивать жидкость в стакане и замирает. — «Убивай». — Правильно, потому что твоя кровь не способна убивать, сколько её не перевоспитывай, — с возмущением бубнит под нос Элио, поднявшись на ноги. — Что? — дергает бровью. — Я думаю, если ты отправишься на два дня в комнатку, где сможешь подумать над тем, какие глупости ты совершаешь, это поможет тебе прийти в себя, — двинулся к шкафу старший, чтобы оставить там украшения в виде нескольких колец. Сдерживать раздражение трудно, но ему нужно постараться, срывать свой пыл можно будет, когда сын уйдет. — Лучше меня сразу прикончите. Я не передумаю. — Тогда сядешь надолго. — А потом можно будет рассказывать, что родной отец держал меня в заложниках? — подшучивает, хотя совсем не весело. — Если будет кому. Чонгук около минуты молчит, пока слышит за спиной копошение. Все мысли втягиваются воедино, и в горле пересыхает, но только об одном он думает. «Насколько же все хреново». — Я не буду сидеть в заложниках. Понял? — смелое, хотя по дико бьющемуся сердцу и не скажешь. — Пусть лучше меня убьют, чем я буду сидеть в заложниках у своего отца. Однажды Демиль сказал мне, что на войне нет родственников. Есть или семья, или нет ничего, — Чонгук поднимается с места и тоже отталкивает свой стакан к середине стола. Сосуд бьется об другой, и рюмка Элио пускает огромную трещину вдоль, разбиваясь. — Если у нас нет ничего, тогда давай сражаться так, будто мы чужие люди. От этих слов скручиваются все внутренности воедино, включая сердце. Дожили. Но стоп, все, хватит, Чонгук устал от оправданий, которые лились потоками в голове, устал от надежды, что еще что-то может выправиться, каждый раз по новой обманывая себя. Если играть, значит играть по-взрослому. Если воевать, то воевать, не имея жалости и сожалений. — Мне это не нравится, — равнодушно в ответ от старшего Чона. — Понравится, — убедительно в ответ от младшего. — Ты не осилишь. Но у тебя всегда есть возможность передумать, — наблюдает за тем, как сын движется к выходу. — Заставь меня, если сможешь, — той же монетой отвечает Чонгук, притормозив перед дверьми, чувствует, как чужой взгляд спину прожигает, но оборачиваться не собирается. Впервые он уходит с легкостью на душе, хотя разговор этот был самый сложный из всех. Свет луны освещает коридорчик, не сбавляя шага, Чонгук движется прямо к выходу из родного дома. Он не понимает, что чувствует. Сердце громко стучит, отбиваясь, кажется, в самых висках, а по коже проходятся мурашки. Наверное, он все правильно сделал. Элио со своей ненавистью зашел слишком далеко, не заметив, что стал безумцем, и если он не может остановиться, Чонгук ему поможет. Может, сыну придется положить огромную цену за это, но по-другому это никак не прекратить. Как только Гук попадает на свежий воздух, к нему подбегает запыхавшийся Юнги. Друг выглядит взвинченным, взволнованным, а по его дыханию сразу становится понятно, что бежал. — Чонгук, кажется, у нас проблемы. Вернее, у тебя. В общем, приехал первый батальон наших военных, ну, тот, в который ты не хотел вступать, — глубоко вздыхает, чтобы успокоится, облокотившись на одно колено. — Они привезли несколько пленных. Сегодня утром взорвали какое-то важное помещение в Сангвисе, не знаю, может это был домик, в котором собирались волонтеры, и теперь им удалось взять несколько людей Делиона. Короче, перейду к сути, — шепчет, придерживаясь за плечо приятеля, не в силах отдышаться. — Там поймали твоего знакомого, кажется. Ну, это мои предположения, что вы знакомы, на самом деле я не знаю, мне просто так показалось. Думаю, тебе лучше самому пойти и посмотреть на это. Чонгук запрокидывает голову к небу и тяжело вздыхает. Сил нет. Снова произошло что-то дерьмовое. Тэхена он сразу вычеркивает из этого списка, поэтому становится чуточку легче. Омегу из Делиона не выпускают, а сбежать в Сангвис у него не хватило бы смелости. Да и смысла не было бы. Чон решает поспешить, чтобы не терять время, и они вдвоем туда отправляются.

🐎

Чимин, конечно, знал, что он упрямый, но не думал, что настолько. Это все Хосок. Блондин подозревал, что намечается беда, но проигнорировал свои же мысли. Только из-за этого предателя Пак сейчас мерзнет в чужом темном подвале, стоит в ряду троих военных и наблюдает за борзым охранником с автоматом в руках, от которого веет омерзительностью. Но Чимин не знает, чувствует ли страх и боязнь за свою жизнь в сию минуту, хотя, по сути, должен. Ведь если бы чувствовал, то не огрызался бы к ненормальным военным, которые взяли их в плен. Он безразличным взглядом осматривает бетонный подвал, ловит носом запах сырости и чего-то протухшего, а потом останавливает внимание на соседе, который, в отличие от него, дрожит от страха. Между ними всеми проходит пять минут тишины, так как военнослужащий Честера дал им возможность подумать над тем, чтобы кто-то из них признался и рассказал какую-то полезную информацию, которая помогла бы продвинутся армии вперед, но все молчат и дрожат. Кроме Чимина, который выглядит так спокойно, будто бы мысли о смерти его запугать не смогут. — Подумали? У вас есть пару минут, иначе отправитесь или в тюрьму, или на небеса, — ходя взад-вперед, говорит мужчина в военной форме, которая отличается от той, что выдают в Делионе. По размерам тела, складывается впечатление, что ему дали одежду меньше нужных параметров. Его лицо выглядит злым, мускулистые руки и ноги, а ростом он выше всех находящихся в помещении. — Не волнуйся, он ничего тебе не сделает, — шепчет, наклонившись к соседу, Пак, чтобы успокоить побледневшее лицо и запуганные глаза, ведь Чимину двадцать пять, а этому мальчику явно не больше двадцати двух. — Все будет нормально. Может Чимин глупый, раз мысль, что Чонгук где-то неподалеку, помогает ему самому не сойти с ума. Может, он просто себя обманывает, переубеждая, что не боязно. Это безразличие помогает не расклеится; помогает думать, что просто нужно подождать, пока за тобой придут и спасут. Только вот спасать некому. — Парни, вы с огнем играете. Я знаю, вас уже вряд ли что-нибудь спасет, но вы хотя бы попытались бы смягчить себе наказание, — тормозит напротив омеги, оглядывает мужчина всех взглядом, останавливается вниманием на Чимине, пока тот просматривает мрачный подвал. Заметив на себе взгляд, омега сначала удостоверяется, точно ли смотрят на него, глянув по сторонам, а затем вопросительно приподнимает бровь. — Ты же не состоишь в батальоне, верно? Ты врач? — продолжает. — А по грязному белому халату этого не видно? — а халат у него не только грязный, но и порванный у плеча. — Что-то ты слишком уверенный для омеги, жизнь которого может закончиться в ближайшую минуту, — нацепив оружие на другую сторону плеча, делает пару шагов навстречу, останавливается вплотную. — Или нужны другие способы, чтобы запугать тебя? — Ого, у вас даже можно делать выбор. Оставьте нас в покое. Мы ничего не расскажем. Мужчина рассматривает пухлые губы и уверенность в зрачках напротив, а Чимина этот пристальный взгляд стал не на шутку настораживать. Сигналы в голове оповещали, что если он не заткнется, то беда нагрянет раньше нужного. Но все равно Чимин пытается защититься, делая вид, что смелый. — Эй, Джо, — по-прежнему глядя на омегу, зовет знакомого парня, который прогуливался неподалеку. — Пригляди за этими парнями, попробуй у них разузнать что-нибудь важное, — командует, а Чимина радует мысль, что этот громила сейчас уйдет, пока тот не договаривает: — А ты, пошли со мной. — Что? Нет! — только вот у него ничего не спрашивают, а насильно хватают за руки и надевают наручники, дернув на себя. — Отвали от меня! Ты никакого права трогать меня не имеешь, идиот! — сам омега поделать ничего не может: сила этого громилы слишком велика, чтобы суметь ей противостоять. Все молча провожают двоих взглядом, не пытаясь что-либо сделать, знают — бесполезно. Чимина поволокли на выход из подвала. Как только они попали во двор, где мимо проходили батальон военных, после тренировки, и обычные люди, Пак стал судорожно оглядываться в надежде встретить Чонгука. Может, его молитвы будут услышаны. Чимин ненавидит этих людей, всех до единого. Всех, кроме Чонгука. Несколько зданий были выстроены рядом, а вокруг, площадка для тренировки с лошадями и спорт-тренировок для армии. Они направились в здание напротив, оно выглядело не огромным, но мрачным со всех сторон: бетонные надбитые стены, и холод, который морозил не только кожу, но и душу. Омега начинал волноваться все больше, когда понял, что завели его в тюрьму. У входа стоял один охранник, а вдоль коридоров гудели невнятные крики. — Зачем мы сюда пришли? — оглядываясь, Чимин едва успевал идти за ним, чтобы не упасть. — Отвали от меня! Не трогай! — Ты действуешь мне на нервы. Посидишь в тюрьме трое суток без еды, — открыв двери камеры, отправляет хрупкое тело туда, бросая, как котенка. — И советую тебе заткнуться, потому что человек я плохой, меня легко достать. Побереги свое тело. Пак едва носом со стенкой не встретился, возмущённо запыхтел и поправил халат. А пока этот злой мужчина замыкал клетку, он в голове перебирал все возможные колкие варианты ответа. — Долбоеб! — громче проворчал Чимин и замер, ощутив, как колотится собственное сердце. Сидящий напротив в углу заключенный наблюдал за развернувшейся картиной, лениво перебирая пальцы. Военный остановился, хотя уже собирался уходить, вернулся к камере и принялся назад открывать двери. Омега насторожился. Все-таки нужно было заткнуться, а то чувство дикого страха разливается по всему телу. Наступает гробовая тишина, Чимин поглядывает за спину громиле, на заключенного, который равнодушно развернулся и улегся лицом к стене, дав понять, что его ничего из этого не интересует. — Ты охренел?! — открыв насквозь дверь, спустил с плеча оружие, войдя внутрь. Чимин крепче вжался спиной в холодную стену, его губы пересохли, а в голове разлетелась вся уверенность. — Думаешь, если тебе повезло с тем, что ты врач, то можно свободно дерзить? Может, мне и не позволяют убить тебя, но это не значит, что я не могу сделать тебе больно по-другому, — в его глазах ярко вспыхивает недоброе пламя гнева по-новой. Чимина убивать не будут и даже не собираются это делать — от этого заявления омега растерялся, ведь это пугало больше, чем что-либо другое. Но и не отпустят его тоже, поэтому, на лучшее надеяться явно не стоит. Мужчина, оставив оружие в стороне, начал постепенно приближаться к Чимину, который вжимался в стенку, как маленький зверек. Убегать ему некуда — это была бы самая глупая попытка спасти себя из всех. Наручники неприятно заскрипели, когда Чимин поднял руки, чтобы в случае чего, защищаться, ведь громила был так близко, что его дыхание ощущалось на губах. — Может быть, стоит тебя проучить? — вжимает в стенку хрупкое тело, схватив за плечи, не позволяя уклонится. Пак отводит глаза, чтобы избежать зрительного контакта, и чтобы его страх бесцеремонно не оголили. Хотелось, чтобы этот ублюдок угомонился, и только сделал вид, что запугивает. — Просто отвали от меня, — дергается в сторону, но даже на сантиметр его не отпустили, а резко схватили за горло и всем телом навалились, будто бы желая размазать по стенке. И даже в таких моментах, омега старательно делает вид, что ему все равно что с ним может произойти дальше. Схватившись наручниками за толстое запястье, пытаясь ослабить хватку, Пак еле вдохнул кислород. По телу проходится неприятная дрожь, ведь противная грубая рука мужчины скользнула с талии на бедро, медленно поднималась к ягодице, и омега не выдержал, резко схватился за его руку обеими своими, желая избавится от прикосновений. — Знаешь, если закрыть глаза на твой блядский характер, ты довольно-таки сладенький парнишка, — наклоняет к нему голову, пока Чимин напуганным и осужденным взглядом смотрит прямо на бугая, мечтая послать этого ублюдка. — Чего мне стоит прямо сейчас на глазах у дурачка напротив трахнуть тебя, чтобы и он разглядывал твое развернутое тело? Может быть, мне так и сделать, раз уж ты такой непослушный? — скрипя зубами от злости, добавляет, едва касаясь губами медовой щеки. — Пошел ты нахрен, — шепчет Чимин в ответ уверенно. За спиной, по коридору, как раз мимо проходил Мин Юнги, может поэтому смелость снова к омеге и вернулась. — Что здесь происходит? — альфа открывает калитку и входит внутрь, а затем быстро отводит в сторону своего знакомого коллегу, по очереди бросая взгляд то на него, то на Чимина, зависшего на месте. — Какого черта, Бен? Ты опять? Вали отсюда, пока я снова не рассказал начальству, что ты тут собирался творить. — Да он просто меня достал! — кивнув на омегу, отходит, но взгляд до сих пор не сводит. — Мелкий засранец, тебе просто повезло! — Знаешь, если бы дебилизм был смертельной болезнью, то тебя бы, скорее всего, похоронили еще в детстве, — язвит Чимин, не успев подумать. — Тишина! — громче говорит Юнги, окинув блондина недовольным взглядом. Пак не знает, откуда вдруг взялась эта решительность, стоило только Юнги появиться на горизонте. Он надеется, что если уж помог ему тогда, то и альфа тоже в долгу не останется... Хоть Чимин и по-прежнему ощущает неприязнь к Мину, так или иначе, вторая его сторона надеется, что не такой уж альфа и конченый, каким показался на первый взгляд. По внешности Мин симпатичный, хотя впервые, когда омега посмотрел на его бледный цвет кожи, то подумал, что тот болен. Волосы у Юнги темные, а цвет его глаз Чимина совсем не интересовал. В первую встречу его вообще ничего не интересовало, кроме желания, чтобы Мин поскорее сьебался подальше. — Давай ключ. Я прослежу за ним, — командует Юнги, вытянув руку в сторону знакомого, который сначала колеблется, но все же отдает ключ от камеры. — Начальству я скажу. Иди, там еще много дел во дворе, — кивнув на выход, сует ключ в карман. — Эй! А руки? — ворчит Чимин, вытянув запястья с наручниками вперёд, чтобы освободили. Юнги одаривает его осуждающим взглядом, но зовет знакомого обратно, чтобы тот освободил беднягу. Чимин слишком горд, чтобы поблагодарить, да и незачем такое, вообще-то, поэтому лишь фальшиво усмехается и закатывает глаза. Наступает тишина, пока двое ждут, чтобы громила ушел, а только потом Юнги поворачивается к нему, с некой иронией хмыкнув. — Какая встреча! Спрашивать, как ты попал сюда, нет смысла. Но, признаюсь, я удивлен, — колупает, желая пошутить над бумерангом, ведь иначе это никак не назовешь. Ситуация у Чимина хуже, чем была у Юнги. И раз уж так получилось, то альфе грех не постебаться. Вроде Чимин тогда помог, но можно ли считать за помощь то, что омега его не сдал своим? Вряд ли. Когда Юнги попросил помочь сбежать, то Пак в ответ указал лишь сторону куда бежать и не вызвал начальство, хотя ничего из этого альфе не помогло, потому что когда он шел по указанной дороге, то наткнулся на границу, где были размещены шатры армии Делиона. Хорошо, что его никто не заметил, поэтому побродив еще немного, он все же нашел выход. Но этих приключений альфа забыть не сможет. Поэтому, если Чимин думает, что сделал хорошее дело, то его могут разочаровать. Юнги не понимает, зачем подмечает такие мелкие детали, как грязный белый халат и его не менее грязные волосы, и то, что омега без своих очков, в которых его видел в первую встречу. Без них Пак выглядит взрослее, более серьезным, не таким подростком, как показалось сначала. Чимин, заметив внимательный взгляд на себе, снимает халат и бросает его в угол, оставаясь в легкой черной футболке и джинсах, а затем складывает руки на груди и начинает ходить взад-вперед, пока Мин направляется к дверке и выходит из камеры. — Ну, давай, поливай меня грязью, — бурчит, хотя ему на самом деле плевать на все, что скажет Юнги. — А если ты думаешь, что я твой должник, раз ты отогнал того психа, то я тебя разочарую. — Успокойся. Я уверен, если бы ты знал, что такое случится, поступил бы тогда разумно. Мы оба понимаем, что я могу сейчас сделать с тобой что-угодно, — но это не звучит как угроза, поэтому омега не волнуется особо. Боятся Юнги Чимин не станет, ведь грозным тот не выглядит, даже если приложил усилия. — У нас не хватает врачей, тебя оставляют в живых, только чтобы оставить здесь. Ты должен будешь спасать наших воинов. По дороге сюда, я наблюдал за тем, как убивали тех двоих военнослужащих, которые попали сюда с тобой, поэтому, если ты думаешь, что своим характером сможешь как-то исправить ситуацию, то нет. Здесь не все такие добрые, как я, они не посмотрят на твои глаза и не пощадят. — Всех ненавижу. Не люди, а монстры, — с раздражением выплевывает, имея, в том числе, и самого Юнги. — Даже Чонгук? — альфа пожалел, что спросил такую чушь. — Кроме Чонгука. — Почему же? — Он доказал, что нормальный человек, — Чимин обнимает себя руками и присаживается на холодный бетон в углу. Голос у него будто бы он обижен, то ли на обстоятельства, то ли на Хосока, который затянул его в эти обстоятельства. — А, то есть, чтобы доказать тебе, что перед тобой нормальный человек, нужны великие подвиги? — закрывает калитку альфа. Кого-кого, а вот Чимина, кажется, Юнги никогда понять не сможет. — Да. — У меня для тебя плохие новости, — выдернув ключи, усмехается. — Ты мыслишь неправильно. — Да что ты! В любом случае, в твоем мнении я не интересуюсь. — Ну да. Я заметил, ты ни в чьем мнении не интересуешься, хотя пора бы, иногда это может помочь, — обижать не намеревается, просто констатирует факты. — Давай не будем портить друг другу настроение. Позвать Чонгука, это единственный твой поступок, который меня может порадовать в данный момент, поэтому, пожалуйста, сделай мне одолжение. Или уходи отсюда, — облокотившись локтями на колени, ворчит, уткнувшись взглядом в свои пальцы. — Не сиди на холодном полу, задницу простудишь, глядишь, потом детей не будет. Вроде бы доктор, а таких элементарных вещей не придерживаешься, — умничает альфа, сует руки в карманы и ухмыляется. Юнги встречается с недовольным взглядом напротив и забавляется всем, что происходит. Чимин весь такой злющий, агрессивный, и не удивительно, что люди в ответ к нему так плохо относятся. Забавно, каким этот парень может быть разным: с Тэхеном он буквально как с самым лучшим человеком на свете общается, Юнги слышал, а с остальными, будто бы они все до последнего враги. — Я очень польщен твоей заботой, — с огромной фальшью, которая заложена в каждой букве, — но засунь ее куда-то подальше, чтобы она не просачивалась, — очень грубо говорит, Чимин и сам через несколько секунд будто бы приходит в себя, ощущая угрызение совести. Но извинятся не спешит. — Ты сейчас такой злой, потому что попал в ситуацию, в которой оказываешься бессильным? Чимин подскакивает на ноги и подходит к гратам, оказываясь ближе. Если убрать ограждение, то они оказались бы в небольшом шаге друг от друга. Заключенный напротив снова развернулся, его шорох оборванной одежды — единственное, что было слышно, ведь кругом застыла тишина. У Чимина мурашки по коже от этих холодных бетонных стен и всего, что попадается на глаза: такое чувство, что еще пару дней и все стены повалятся, не сумев выстоять. И, наверное, Юнги прав – от этого Пак и бесится. — А ты сейчас меня специально пытаешься достать? — тише, пока пристально смотрит на него и только сейчас осознаёт, что они слишком громко говорили, а лишних ушей здесь полно. — Зачем? — Мне просто нравится, когда ты бесишься. — Насмотрелся? А теперь сделай так, чтобы я тебя больше не видел, — Чимин отворачивается, давая понять, что разговор окончен, и мечтает забиться в угол, но внезапно его хватают за локоть и разворачивают. Но омега сразу хмурится, окинув взглядом руку Юнги, к тому же, его касания на голой коже вызывает дрожь. — Ладно, виноват. Больше не буду. — Уж постарайся, — немного остыв, Чимин кивает. — Может, отпустишь? — Может, — Мин отходит, сунув обе руки в карманы кофты. — Чонгуку я уже сказал, что ты здесь, он скоро сюда явится, — он направляется вдоль по коридорчику. — Тебе что-нибудь нужно? — Да. Мне нужно домой. — Королевские запросы мы не исполняем, уж извините. — Так себе у вас сервис, — спустившись на землю, ворчит, подбирая под себя ноги. Юнги хмыкает, притормозив и напоследок коротко оглянув того, а затем собирается уйти, но его успевают окликнуть: — Подожди, Юнги, — по голосу понятно, что Чимин не уверен в том, нужно ли дальше продолжать, но он поднимает взгляд на альфу и буквально наступает на свою гордость. — Мне холодно. Здесь ужасно сыро. — Это тюрьма, здесь отопление не включат ради тебя. — Здесь оно вообще есть? — оглянув расколотые стены, хмурится. — Нет. — Ладно, — отмахивается, передумав договаривать то, что в мыслях. — Принеси мне свечку и зажигалку, буду обогревать себе хотя бы отмерзшие пальцы, — облокотившись затылком о стену, прикрывает глаза. Юнги задерживает на нем взгляд, а потом уходит. Наверное, никто другой бы даже не подумал помочь такому как Чимин, особенно, когда первые встречи и разговоры вспыхнули огоньком ненависти друг к другу. Наверное, Юнги странный, раз готов выполнить любую просьбу этого капризного омеги. Кроме той, чтобы установить в этой тюрьме отопление, конечно.

🐎

Юнги тоже не смог бы находиться слишком долго в тюрьме, здесь молчание такое, будто всем заключенным нравится слушать эту гробовую тишину. Сторожевой, охраняющий это ужасное место, дремлет, облокотившись об поверхность столика. Лампочка, которая вот-вот, казалось, лопнет, мерцала, слабо освящая длинный посеревший коридорчик, где по обе стороны находились камеры. Тихие шаги отзывались едва слышным эхом, но от этого никто не просыпался — не слышал. — Тук-тук, — затормозив у одной из камер, Мин пытается в тусклом освящении рассмотреть сидящего на том же месте омегу. — Можно к вам в кабинет? — у него в руках плед, миниатюрная красная свечка со спичками и завернутый в фольгу сэндвич с говядиной, лежащий самого верху. — Очень смешно, — Чимин поднимает голову и натыкается на него, вопросительно уставившись. В камеру тюрьмы Юнги не собирается входить — это было бы странно, и к тому же, они не настолько любезны друг ко другу. Альфа кивает на вещи, но не ждёт, что Чимин подойдет и заберёт их сам, поэтому оставляет все на его половине. Наткнувшись взглядом на спящего парня позади, который походил больше на живого мертвеца, Мин морщится. Если бы не Чимин, он сюда бы даже не сунулся. — За свечку, спасибо, а все остальное я не просил, — окинув безразличным вниманием вещи, говорит Пак, поднимается с места и тормозит напротив. — Это твоя? — кивнув на одежду. — Я не буду ее надевать, можешь забирать. Это не плед, а толстовка темно-коричневого цвета, и она такая большая, что Чимин даже боится представить, как в ней тепло. Омега ощущает неловкость из-за того, что, вообще-то, из каждой щели от него льется хамство, а Юнги закрывает на это глаза. — Я не заставляю. Ты можешь даже не кушать, если, конечно, хочешь завтра до вечера пробыть без еды и попытаться не умереть. А если ты такой злой, потому что голоден, то я уж боюсь представить, что будет с тобой через несколько часов, — опять умудряется постебаться. Морить себя голодом Чимин не будет, потому что на это даже сил нет, да и в животе журчит уже давно, а если не подкрепится, то это перерастет в боль. С тем, что его лишат еды, никто не шутит, даже Юнги предупредил об этом. Чимин сглатывает ком из горла и присаживается рядом с вещами, облокачиваясь правым плечом о стенку. — Про врачей ты серьезно тогда сказал? — омега подпирает одну руку о колено, согнув ногу, для удобства. — Меня не убивают только из-за моей профессии? — ему обидно от этой правды. — А ты думал из-за твоих красивых глаз? В Честере из толковых врачей только мой младший брат. Но тебе нельзя становится ему напарником, вы не сработаетесь, — тоже опустившись на пол, облокачивается плечом о решетки. — Вообще-то, я могу быть нормальным, — ворчит, недовольно глянув на альфу. Чимин оставляет свечку на бетонной плите между ними, а потом зажигает спичку, ладонью прикрывая от холодка, чтобы быстрее вспыхнуло маленькое пламя. Становится чуть светлее, но когда к этому привыкаешь, разницы практически не чувствуешь. Он молчит, глядя на свои пальцы, которые пытается согреть, а внимание на толстовку специально старается не бросать, чтобы Мин не заметил, что на самом деле хочется окутаться в нее, дабы согреться. Нужно дождаться, чтобы альфа ушел. — Я и не говорил, что с тобой что-то не так. — Ты сказал это намеком, — бубнит, разворачивая фольгу. — Надеюсь, это съедобно и не ядовито, — пришла Чимина очередь постебаться. — Это делал мой брат. — Хорошо, что не ты. — Это да. Наверняка бы там оказалась несъедобная гадость, а то мне так и хочется тебе насолить за твое поведение, — сует руки в карманы толстовки Юнги, издеваясь. — Сделаю вид, что не услышал. Чимин соврет, если скажет, что не подобрел, когда принесли еду. Не настолько, чтобы отнести Юнги к списку Чонгука, но настолько, чтобы хотя бы не считать его таким монстром, как все остальные люди здесь. Омега смотрит на перерезанный на двое сэндвич и думает, это еда выглядит довольно неплохо или просто он голоден. Но прежде, чем подкрепиться, смотрит на бедного незнакомца. — Боже, да ты ангел, — иронично стебется Юнги, догадываясь, о чем думает Пак. — Ты же не думаешь... — Да нет, просто… Посмотри на него, он выглядит просто ужасно. Мне кажется, что он умрет у меня на глазах, — чуть вытягивается к альфе, чтобы не быть громким, — он целое время кашлял, да и выглядит дерьмово. Просто отдай ему эту половину, и моя совесть будет чиста, — забрав другую половинку сэндвича себе, протягивает ту, обмотав назад в фольгу. — Умирает пусть, когда я отсюда уйду. Юнги усмехается, но выполняет просьбу, пока Чимин за этим наблюдает, быстро уплетая за щеки свою половину еды. Проснувшийся заключенный благодарит раза пять, от этого становится неудобно не только Юнги, но и самому Паку, а потом забивается в угол, говоря, что покушает чуть позже, и опять засыпает. Мин возвращается на место, в то время как Чимин, покормив свой желудок, прислоняет ладони снова к огню, пытаясь согреться. — Хотел бы его вылечить? — Из-за своей порядочности, возможно, да, — огонь такой теплый, Чимину так и хочется засунуть туда пальцы. Или полностью залезть, чтобы не ощущать холода. — А если я попаду в беду, ты меня вылечишь? Просто, из-за своей порядочности. — Нет. Ты меня раздражаешь, а я помогаю только тем, кто мне нравится. — Даже после всего, что я сделал, ты бросил бы меня на произвол судьбы? И этот человек кричит мне о человечности. Чимин на самом деле интересный, если разглядывать его, когда он не смотрит в ответ и не ворчит на каждое слово. Его светлые волосы красиво спадают, почти закрывая глаза, и даже побледневшие от холода губы и лицо выглядят красиво. — Да что с тобой может случиться? Ты не похож на того, кто будет рисковать своей жизнью ради других, — не поразмышляв, выбрасывает, и только когда альфа молчит дольше минуты, блондин поднимает взгляд. Юнги помалкивает, ведь понимает, что это чистая правда. Ведь на заявление Чонгука, что он хочет отсюда бежать, несколько часов назад, Юнги подумал, что друг спятил. Чон попросил о помощи, хотя очень боится рисковать своими людьми, потому что понимает всю жуть ситуации. Сначала только Дан согласился помочь, пока Юнги «размышлял». Хотя, как лучший друг, давно должен был быть на его месте, но в итоге Мин просто струсил. — Ты что, обиделся? — спрашивает Чимин, и Юнги отводит взгляд от чужих пальцев, поднимая глаза. — Ладно, я пошел, — подрывается с места, проигнорировав вопрос. — Не мерзни. Перестань упрямиться и надень толстовку. Чисто по-человечески. Чимин хмурится на это переменчивое настроение, ничего не успевает ответить, потому что альфа слишком быстро скрывается, а звуки шагов вскоре вовсе пропадают, окуная помещение в еще большую тишину. От нее теперь вдвойне не по себе. — Я ему столько гадости наговорил, а он обиделся на какую-то ерунду, — пожимает в недопонимании плечи, пустым взглядом глядя на место, где пару минут назад сидел альфа. — Забираю мнение обратно — он все еще странный. Чимин подымается на ноги, его взгляд падает на чужую толстовку, он присаживается на корточки и разворачивает одежду, осматривая: спереди без рисунков, на спине английские надписи, довольно красивая и наверняка очень теплая... Омега подхватывает вещь, а потом свечку и спички, отправляется в угол и оседает на пол. Свечу оставляет в стороне, чтобы она продолжала гореть, спички бросает в сторону, а потом все же одевает толстовку, расправляя ее. Она оказывается настолько большой, что почти доходит до коленей, и настолько теплой и сладко-пахнущей, что Чимину становится в сто раз хуже за свое поведение. Он облокачивается затылком о холодную стену, запрокидывает голову и обнимает себя, пытаясь поскорее согреться. Этот приятный запах свежего мужского парфюма, который исходит от одежды, если прислонится носом ближе, заставляет расслабиться, будто бы успокаивает. Пак подбирает ноги под себя и размышляет о первой встрече, которая у них не задалась. Да и вторая, что кстати, тоже. Тогда альфа был в военной форме, не такой, как обычно, тогда он показался человеком, который может представлять опасность, а Чимину никогда раньше не давалась возможность даже разговаривать с теми, кого он остерегается. На самом деле омега ведь не такой грубый и агрессивный, просто таким показал себя с первых минут, а дальше пришлось поддерживать этот статус. Но тот факт, что Юнги ему не понравился, никто не вычеркивает. Вернее, тот факт, что Юнги ему сначала не понравился… И тот факт, что Чимин действительно надеялся больше не видеться с ним, тоже. Но в голове теперь навязчиво крутятся старые реплики: «— Дальше сам. Надеюсь, я тебя больше не увижу». «— Не взаимно».

🐎

— Эй, спящая красавица, вставай. Чимина толкают коленом, но тому хоть бы хны, он крепко уснул, усталость себя проявила. Военный еще несколько раз его толкнул, и только потом омега стал разлеплять сонные глаза, чуть не повалившись на сторону, где не было опоры. Сначала Пак не понял, что от него хотят, проигнорировал, получше окутался в чужую толстовку и попытался уснуть, но громкий и грубый голос над ухом неприятно вскрикнул, отчего аж голова заболела. Свечка давно потухла, оставляя после себя только пепел. На одном и том же месте Пак просидел двое суток, и это время так медленно шло, что ему казалось, он здесь находится намного дольше. Толстовка грела, но холодок все равно умудрялся пробираться сквозь ткань к голой коже на щиколотках. — Поднимайся. Пойдем, — незнакомец покидает камеру, ожидая омегу в коридорчике. — Куда? Чимин поправляет одежду, поднимаясь на ноги, и выходит следом. Везде пустота, будто бы никого кроме их двоих здесь больше нет. Перед тем, как ему снова нацепят наручники на запястья, Пак накидывает на голову капюшон. Военный ведет его к выходу из здания. Когда Чимин попадает на свежий воздух спустя столько часов, которые провел взаперти в четырех стенах, позволяет себе вдохнуть полной грудью воздух. — Иди нормально, чтобы я тебя не тянул за собой, — командует мужчина, крепче дергая на себя наручники, отчего на хрупких запястьях временно остаются красные полосы. Чимин сдерживает себя от желания нахамить в ответ, поэтому кривится и закатывает глаза. По втоптанной земле они направляются к огромной площадке, тормозя рядом с закрытой территорией, где тренируют лошадей. На улице темно, фонарные столбы разбросаны по углам, предоставляя хоть немного света. — Эй, приятель, подожди, — раздался за спиной обоих знакомый голос. Пак впервые за столько времени в предвкушении задерживает дыхание, потому что наконец-то объявился Чонгук. С этим альфой действительно чувствуешь себя в безопасности. Чонгук игнорирует какой-либо контакт с ним, и расстегивая замок на кофте. — Я могу отвести этого парня, — на такое заявление Гука, охранник хмурится. — Ненужно. Это дело поручили мне, — тот, не собираясь что-либо еще слушать, направляется дальше, дёрнув Чимина на себя. — Эй-эй, слушай, чувак, — Чон слегка усмехается и загораживает собой дорогу. — Мой отец предупреждал, что лучше не возникать. Недавно собирал вашу бригаду, не припоминаешь? Если тебе не нужны проблемы, то ты и ко мне прислушаешься. — А мне приказ был несколько часов назад, чтобы даже не подумали тебя слушать, — с вызовом в глазах, якобы, что ты скажешь на это. Чонгук вздыхает, подходит ближе и укладывает руку на плечо военнослужащему. — Послушай, приятель, мы с отцом просто поссорились, вот он всякие глупости и высказывает, — оглядывается по сторонам и отмечает, что никого кроме их троих не помечено на территории, а затем, когда солдат отвлекается, решив оглянуться, Чонгук ударяет его локтем по затылку и отключает. Тело валится на землю. Чимин теряет дар речи и уставился взглядом на незнакомца, рука которого потянула за собой Пака на землю из-за наручников. К своему запястью этот умник прицепить наручники не додумался, а держал их в руках, поэтому на одну проблему было меньше. — Чонгук, ты не представляешь, как я рад тебя видеть, — тараторит Пак, ощущая взволнованность от всего вокруг. — У нас нет времени, — идет в обратную сторону альфа, а Пак бросается вслед, чтобы не отставать ни на шаг. — Слушай меня внимательно, Чимин, — он оглядывается, выискивая у боковой конюшни, которая спрятана за зданиями, знакомого, вытаскивает из кармана ключи от наручников, пока омега внутри себя пищит от радости, и освобождает. — Ты отправляешься домой... — А ты? — перебивает, переживая за альфу. — Я поеду другой дорогой. Ты поедешь безопасной, а я поеду через каньоны, чтобы тебе не было опасно добраться до дома, потому что они погонятся за мной. Когда ты доберешься к Делиону, отсчитывай время. Если в течение дня я не появлюсь на наших территориях, то, скорее всего, меня поймали и посадили, — Гук освобождает блондина от наручников и сунет железяки себе в карман, хватая того за локоть, чтобы отвести и показать, куда нужно бежать. — И не забудь передать Тэхену, что я не забыл. — Что не забыл? — в недоумении хмурит брови. — Просто передай. Он поймет. Раздалась сирена, которая заставила Чимина застыть и занервничать еще больше. — Видишь тот дом? За ним находятся главные ворота, которые загораживают весь Честер от других земель. Беги туда и не оглядывайся. Сможешь преодолеть проход и вовремя убежать, будешь свободным, — быстро объясняет Чонгук. Выбежало несколько человек из того здания, куда должны были вести омегу, предупреждая криком, чтобы они не думали бежать. — Спасайся. Вперед, — командует Чон. Чимин теряется, но мигом накидывает капюшон на голову и срывается с места, двинувшись туда, куда указал альфа. За его спиной выстрели в небо, но тот не оглянулся, опасаясь того, что может увидеть. Везде включили дополнительный свет, чтобы получше освещать территорию, и начали бить тревожные сирены. От прерывистого дыхания у Чимина быстро потеют ладони и сердце стучит как сумасшедшее. Когда омега попадает на вторую огромную территорию, похожую на корпус первый, наконец видит перед собой те ворота, о которых говорил Чон, и в эту же секунду ему кажется, что все точно кончено, ведь двери настолько огромные, деревянные, что преодолеть их кажется чем-то невозможным. Он все равно подбегает к ним, начинает еще больше нервничать, хотя, казалось, куда уж сильнее. Чимин несколько раз дергает за замок, но он настолько прочный, что его, кажись, ничто не пробьет. — Твою мать! — ругается, стукнув ногой по дверям, и потом еще раз выругался, ведь по всему телу прошелся ток от удара. Пак старается дышать глубже, чтобы не нервничать, а потом слышит за спиной бег лошади и замирает. Наверное, это за мной, думает омега, но когда оборачивается, то натыкается на Юнги. — Боже мой, ты только не заплачь, — издевается тот, соскочив из лошади и припав к замку, пытаясь сломать его железным ломом. Чимин ужасно паникует, но старается мысленно сам себя успокоить, заверяя, что сможет сбежать отсюда. — Если я зареву, то только от радости, что тебя больше не увижу, — в независимости от своего страха, который напрягает струной все тело, омега не упускает момента бросится колкостью в ответ. Юнги на это только ухмыляется. Пак отсчитывает в своей голове каждую секунду, пока наблюдает, как возившийся с дверью альфа вскрывает замок и отворяет перегородку. Пахнет свободой. — Давай-давай скорее! — придерживает дверь Мин, чтобы Чимин вышел, а потом выводит лошадь. Они отходят от ворот и тормозят неподалёку. Юнги вытаскивает из рюкзака, который на плече, бумагу, и дергает омегу на себя, заставляя того внимательно слушать. — Это карта, мы вместе с Чонгуком ее разрисовывали... — Ох, так ты еще и художник, — вставляет пять копеек омега, с иронией разглядывая важные отметки и примечания на бумаге. — Лучший, — делает себе комплимент, хотя рисовать вообще не умеет. — Чонгук знает все ходы Делиона, а я Честера, поэтому тебе так повезло, — ухмыляется снова, взглянув на того и словив его закатывающие глаза. — Красные линии – границы, где стоят военные Честера. Линии синего цвета – границы, которе охраняют ваши люди, и где нет наших. Мы проложили тебе безопасную дорогу, которой ты сможешь добраться до дома. Не потеряй карту, — скручивает бумагу в трубочку, вручая блондину, — и сваливай уже. — Какая солидарность, — фальшиво усмехается Чимин, а потом хмурится. — Что будет с Чонгуком? Он сможет сбежать? — Маловероятно, — Юнги хватает узды лошади. — Ты хоть ездить умеешь? — недоверчиво. — Если она меня будет слушаться, то да. — Ну, в этом я сомневаюсь. Лошадь моя, — паясничает, протянув руку и кивнув на заправленное сидение поверх животного. — Тогда прощайся с ней. Вероятность, что вы еще увидитесь, равна вероятности, что Чонгуку удастся сбежать, — Чимин знает, что нет времени на разговоры, но неосознанно идет на контакт. Он сунет карту в карман толстовки и с помощью Мина залазит на лошадь, придерживаясь за шнурки. Альфа не забывает отдать ему рюкзак и приказывает спрятать карту там, чтобы не вылетела. Чимин справляется с этим быстро, а потом наступает тишина, в которой они двое чувствуют себя неловко. — Черт, меня за такое посадят в твою камеру, — напоследок ерничает Юнги, оглянувшись не выбежала ли охрана. — А кто мне будет теплую одежду носить? — Вообще-то, она не моя. — Твоя-твоя. Чимин одаривает его возмущенным взглядом, дергает узда, дав приказ животному двигаться в нужную сторону. Перед тем, как ему снова достать карту, нужно в сторону от Честера отойти. Уже потемнело, за пределами ворот слышится шум и возгласы солдат, но Чимин не обращает на это внимание, в голове только одно — если все будет хорошо, он скоро будет дома. Омега разворачивает лошадь и направляется в сторону Юнги, который провожал его взглядом. — Это, — смотрит на что угодно, только не на альфу, — Спасибо, что-ли. — Будешь должен. — Ну вот еще. Нет, конечно, — бурчит, но с улыбкой внутри себя, разворачивается и уезжает.

🐎

— Поздравляю, вот ты и попал. Не понимаю, в кого ты такой дурачок, — продолжает болтать охранник, но его Чонгук не слышит. Руки альфы прочно связаны толстой веревкой и отправлены за спину, один солдат подталкивает в плечо, ведя в здание, второй идет спереди, а третий сзади. У Чонгука до сих пор грудь тяжело вздымается от бега, не успокоился, но надеется, что Чимину удалось сбежать, и не важно, что этим сам себе усугубил положение в тысячу раз. Теперь его запрут в темницу и будут держать, пока он там не сдохнет? Можно ли позволить себе оставаться здесь? Нет, это равно самоубийству. Хочется домой. Чонгук медленно идет по указанной дороге, оглянув мельком территорию: двор уже опустел, все успокоились. Альфа чует, как бьется собственное сердце и отнекивается от мыслей, что он сможет просидеть здесь, пока не придумает новый план побега. Как теперь можно называть это место домом?! Это смешно. Чонгук сбавляет шаги, оставаясь позади двоих, дрожащими костяшками скользит к себе под одежду за спиной, и ощущает, как скручивает живот, ведь взгляд прикован к затылкам военнослужащих его родного города, а подушечки пальцев притрагиваются к холодному оружию, спрятанному у поясницы. Дожили. Третий, ищущий за спиной, не обращает никакого внимания, он будто бы понимает, что находится здесь просто для количества. Молчание и тишина, лишь слышно, как вдали поют сверчки, пока ветер треплет волосы. Гук вскидывает отросшую челку назад – ему бы вообще всего себя привести бы в порядок, но на это времени нет. Он по очереди осматривает ненапряжно военнослужащих, медленно плетясь следом, и посильнее сжимает взявшей рукой пистолет, в любую секунду будучи готовым. Ему не по себе от атмосферы, он не хочет, чтобы все было так критически паршиво, но другого выхода нет. Решили ведь воевать по-взрослому. Как чужие люди. Сейчас. Или никогда. Третий солдат, заметив, что те двое напарника увлеклись разговором и позабыли о Чонгуке, оглядывается, а когда натыкается на Чона, впервые теряется, ведь до этого никто на него пистолет не направлял. Он не понимает, как Чонгук освободился от веревки, но это его волнует в последнюю очередь. Те двое болтают между собой, не ощущая напряжения за спиной. Гук одним своим взглядом намекает, что если есть желание жить, пусть тихо идет за напарниками дальше и даст ему шанс сбежать. От растерянности солдат не может вымолвить и слово, слушается, потому что боится за свою жизнь. Очень боится, судя по пересохшим губам и испуганному взгляду. Чонгук не спеша отходит назад, пока трое продолжают направляться прямо, не опускает оружие, держит на уровне груди, ощущает, как впервые адреналин и страх вместе по венам растекается наматывая дикие круговороты, кружа голову. Но один из солдат, который любил подталкивать в спину, разворачивается, собираясь проверить обстановку, и прежде, чем он успевает что-то сказать, Чон спускает курок и выпускает три пули сразу, попадая прямо в голову всем солдатам. Рука с пистолетом дрожит, но у него видимость четкая, сердце застывает, как и он сам. Мир вокруг остановился. А потом опять включают эту громкую сирену, но альфу оглушили личные три выстрела. Он не может поверить, что сделал подобное, просто, чтобы сбежать отсюда. Все так быстро меняется. Ситуация. Мысли. Желания. Чонгук оглядывается, практически себя не контролируя, срывается на бег в сторону конюшни, замечает, как выбегает из всех углов охрана, чтобы сделать все для того, дабы ему не удалось сбежать. Дан появляется вовремя, выводит из конюшни Рикки, желает удачи и мигом вручает на всякий случай свой автомат. Чонгук прячет пистолет за поясницу, а второе оружие накидывает на спину и запрыгивает на Рикки, выбегая на середину огромной территории, чтобы продумать лучше, как дальше действовать. Несколько подчиняющийся Элио людей уже подготовили свои лошади, чтобы бежать следом, но пока другие пытаются остановить Чонгука руками, не действуют. Гук слышит, как кричат, чтобы он немедленно остановился, иначе его ждёт худшие из всех вариантов развитие событий, но он и без них знает, что ему конец. — Давай, Рикки, — с дико бьющимся сердцем, шепчет Чон, покрепче цепляясь за черную гриву любимой лошади. — Давай покажем им, что они не могут покорить нас. В ответ громкий рык, лошадь будто бы чувствует все на себе лично, заметно оживляется, становится на две задние ноги и снова подает рык, срываясь с места. Чонгук усмехается этому. Как же долго он этого не чувствовал запах свободы. Запах свободы, который он так сильно любит. Чонгук домой вернутся намерен любой ценой. Рикки быстро набирает скорость, сразу направляясь в сторону к воротам. Воротами, что вышел Чимин, Чонгук выйти не сможет, ему нужны те, которые в противоположной стороне, поэтому они движутся туда, пока на хвосте уже собрались люди, готовые кидаться вслед. — Попробуй выбыть, — глядя на замок, просит альфа, открыв огонь по одному из солдат. Лошадь словно его понимает, действует по приказу. Когда они подъезжают к перегородке, Чонгук простреливает замок несколько раз, а потом позволяет животному пробить дверь, но ничего не получается. Он снова стреляет несколько раз, и Рикки снова бьет, только теперь копытами. И замок ломается, отворяя щель. Лошадь толкает головой дверь и успевает проскочить прежде, чем их догнали бы военные, гонящиеся по следам. Они снова срываются на бег. Чонгук неимоверно рад, что половина проблемы уже исчезала, осталось только избавится от остальных четырех бегунов позади. Альфа вроде нервничает, но постепенно остывает. Становится легче, ведь мысль, что ему почти удалось сбежать, греет душу. Перед глазами вдалеке каньоны, к которым они спешат – он знал, что за ним будут гнаться и только в таких местах можно будет оторваться. Из-за темноты видно очень плохо, но он справляется. Вернее, Рикки справляется на отлично, и Чонгук убеждается, что эта лошадь лучшая из всех. Единственный друг, который никогда не предаст и всегда останется рядом. Солдаты не отстают, постоянно держаться на хвосте. Но, к счастью, через десять минут их остается трое, ведь один отстал и потерялся. Они выезжают на высокий каньон, где очень легко запутаться. Солдаты за спиной уже намотали на свои руки верёвку, чтобы если что, хватать коня за шею, но Рикки не собирается тормозить, несется вперед, тоже мечтая уйти. Чонгук не один. Сложно представить, что убежать от них реально. Но это реально, если очень хочешь, а Чон очень хочет, поэтом спустя семь минут бега в лабиринте ущелий, один ненавистник случайно срывается вниз, а еще один валится на землю от удара ноги, потому что подъехал совсем вплотную к альфе. Рикки ни на секунду не останавливается, все время мчится прямо. Третий валится с лошади, потому что Рикки силой ударяет чужую лошадь о стенку с правой стороны. — Кажется, у нас получилось, — усмехнулся Чонгук, оглянувшись назад. Но стоило ему обрадоваться, как перед ним еще выскочил один солдат напротив, несясь на него. Рикки сразу принялся тормозить. — Блять. Лошадь врага тормозит на приличной дистанции напротив. Они смотрят друг другу в глаза. Чонгук его не узнает в лицо, но почему-то оно кажется ему до жути знакомым. Солдат выглядит старше, но не старым, его черные волосы зачесаны назад, а пухлые губы не дергаются даже в ухмылке, хотя, фактически, Чона поймали, ведь у того в руках автомат. Его упрямый взгляд настораживает. Может потому, что они смотрят прямо на Чона, желая раскинуть все чувства наружу и понять, что попавшийся в ловушку человек чувствует. А может просто потому, что он внимательно смотрит, не выражая никаких эмоций. Военная форма Честера на нем сидит отлично, будто бы идеально вшитая по размерам крепкого мужского тела. Чонгук уже готовиться отстреливаться, если пойдет что-то не так, но пока не двигается и почти не дышит. Только мужчина напротив внезапно опускает автомат и, подхватив узды своей лошади, разворачивается, пропадая за стеной скалы, и выбивая этим Чонгука из колеи. Альфа ожидал многое, но точно не это. Его сердце стучит громко. Ощущение, будто сейчас в мире остался только он один, не готовый слушать ничего кроме своих смешанных чувств. Везде пустота и тишина. Теперь домой. Теперь только домой.