Мидгардсорм

В сгущающихся сумерках время замедляется, границы стираются, Под личиной ребёнка в твой кошмар заманили меня.

***

      Палочка, направленная на медную ручку, одним-единственным искусным взмахом, не более чем импульсом, рассеяла какой бы там ни был запирающий механизм вместе с наложенными на него чарами. Раздался тихий щелчок, прежде чем ручка повернулась сама, и дверь плавно открылась, скрипя петлями, что напомнило ей фильмы ужасов, которые она смотрела когда-то давным-давно. Зачарованная обувь не издавала ни звука, когда она ступала по деревянному полу.       Сам дом был едва ухожен, и каким бы чудесным он ни казался волшебнику, который должен в нём жить, его убранство и состояние мебели было абсолютно ужасным. Впрочем, критика чужих домов так или иначе не входила в круг её рабочих обязанностей. Не говоря уже о том, что было бы чудом, если бы её намеченная цель вообще имела приличное жилище.       Она продолжала шагать по чужому дому. Тёмный импульс, стучащий подобно биению сердца, с которым она уже успела освоиться, был её надёжным проводником. И там, в конце коридора, за поворотом, находилась дверь, из-за которой исходил этот импульс, ускоряясь всё сильнее и сильнее.       На этот раз ей не нужна была палочка, и она просто медленно и осторожно повернула ручку, чтобы не напугать человека, который, как она знала, скрывался внутри. То, что с годами эти задачи давались ей всё легче и легче, не означало, что она стала самодовольной и не предусматривала возможную борьбу. За то время, что она занималась этим, она усвоила, что есть только два типа людей, которых она может встретить: те, кто добровольно сдаются, и те, кто упрямо сопротивляются.       Не то чтобы она могла осуждать последних за то, что они хотя бы пытаются.       Теперь, когда она находилась в самой комнате, которая, несомненно, была кабинетом (заваленным книгами, свитками и пергаментами с начерченными на них диаграммами, исписанными сложными уравнениями и тому подобным), её тёмно-карие глаза были прикованы к спине мужчины, стоящего у стола.       Сгорбившись над мебелью из тёмного дерева, видавшей лучшие времена, мужчина с тронутыми сединой чёрными волосами, одетый в невзрачный халат, с безумным выражением во взгляде что-то непрерывно бормотал между широкими улыбками, доходящими до ушей.       — Я сделал это… это здесь... это здесь… я сделал это… я сделал это…       Она проследила за тем, куда был направлен его жадный взгляд, — это выглядело как обычный шар чёрного цвета.       — КТО ТЫ?!       Её голова резко вернулась к измождённому лицу мужчины, принявшему ещё более безумное выражение из-за гнева, коснувшегося его покрасневших глаз.       — Мистер Лусеро, я…       — Я знаю! Вы пришли за моей реликвией, не так ли?! Вы хотите украсть её у меня! — взорвался он, хватая чёрный шар и прижимая его к груди, как ребёнок, отказывающийся отдавать свою любимую игрушку.       Она нахмурилась:       — Нет, я…       — Ну, Я ВАМ НЕ ПОЗВОЛЮ! — взревел он и в следующую секунду вытянул свою палочку.       Невербальное проклятие столкнулось с её щитом, но её цель не стала ждать, а бросилась к другому концу комнаты, где за башней из книг скрывалась ещё одна дверь.       Гермиона печально посмотрела на тома, которые поднимали облака пыли, падая на пол, и вздохнула:       — Ненавижу, когда они убегают.

*

      В какой-то момент Гермиона либо привыкла к скручивающему рывку во время аппарации, либо стала делать это плавнее, чем в первые разы. С другой стороны, ей приходилось быть более осторожной, учитывая, что теперь у неё есть десятилетний ребёнок. К счастью, за исключением того, что Алдуин немного бледнел после аппараций, его организм был достаточно сильным, чтобы не почувствовать недомогания даже после первого прыжка.       Гермиона возникла в точке аппарации у входа в Косой переулок. К тому времени, как она закончила, солнце уже село, и ведьм и волшебников, бродивших по своим делам, освещали фонари. Она немного прошла по переулку и остановилась взглядом на фонтане с деревом в центре. Металлическая скульптура покачивалась от несуществующего ветра, а вода кружилась в танце вокруг неё в бесконечной петле.       Когда она подошла достаточно близко, то остановилась, чтобы рассмотреть маленького мальчика, сидящего на краю фонтана. Сложив руки на сумку на своих коленях, он с лёгким восхищением наблюдал за текущей водой, которая то и дело принимала формы цветов. Начиная с цвета кожи и заканчивая изящными завитками чёрных волос, спадающих на лоб, — его лицо, похожее на лицо херувима, можно было принять за ещё одну скульптуру, являющуюся частью фонтана.       На самом деле, если они сами об этом не говорили, никто никогда не думал, что она его мать. С другой стороны, мысли о том, чтобы завести собственных детей, никогда прежде не входили в её планы. Это было трудно, когда над ней, как тень, висела постоянная угроза смерти. Нельзя сказать, что она не любила детей.       «И вот я здесь», — сказала она сама себе, усмехнувшись иронии.       Словно почувствовав на себе взгляд, маленький мальчик отвлёкся от рассматривания фонтана и сразу заметил её. Широкая улыбка озарила его лицо, придавая ему ещё более ангельский вид, и он спрыгнул с фонтана и побежал к ней. Всё, что Гермиона смогла сделать, — это раскинуть руки и приготовиться к удару.       — Мама! — поприветствовал он, обнимая её за живот и поднимая взгляд вверх.       — Привет, Ал, — улыбнулась она в ответ, чуть посмеявшись. Его улыбка всегда была такой заразительной. — Как прошёл твой день, милый? Узнал сегодня что-нибудь новое у мистера Олливандера?       Алдуин кивнул, отпуская её. Его ониксовые глаза сияли в свете фонарей.       — Сегодня он рассказал мне о тисовых палочках и их свойствах. Он даже позволил мне посмотреть, как заканчивал изготовление одной из них. Ещё я принёс ему немного тыквенного печенья.       — О, — она выгнула бровь, — я полагаю, ты не взял больше положенного, не так ли?       — Ну… — протянул Алдуин, склонив голову набок, словно в раздумьях, прежде чем его улыбка превратилась в самодовольную. — Конечно, не больше, чем я заслужил, мама.       На это Гермиона покачала головой, одновременно забавляясь и признавая поражение. Она сделала мысленную пометку о том, чтобы снова переговорить с владельцем кондитерской, — такими темпами, она боялась, женщина могла обанкротиться и даже не заметить этого. Одно дело — разрешить ему побаловать себя сладостями на карманные деньги, другое — позволить ему взять больше того, за что он заплатил.       В самом деле, откуда это у него? Неужели она была такой же дерзкой в этом возрасте?       Почувствовав, как её потянули за руку, она посмотрела вниз на своего сына.       — А у тебя как, мама? Ты ведь не ранена, правда?       Гермиона уставилась в чёрные бездонные глаза. Его невинность всегда заставляла её забывать о том, каким наблюдательным он мог быть.       — Я в порядке, Ал, — ободряюще улыбнулась она, прежде чем наклонилась и поцеловала его в лоб. — Не волнуйся. А сейчас, я думаю, самое время нам поужинать, как считаешь?       При упоминании еды напряжённость в глазах тут же исчезла, и взгляд вновь засиял детской непосредственностью, когда он начал перечислять рестораны.

______________________________

      Том сидел на диване в своей гостевой комнате в Малфой мэноре. Его глаза были прикованы к раскрытой книге на коленях, но он едва мог разобрать записанные в ней слова, так как мысли возвращались к мальчику.       Ошибки быть не могло. Он видел всё своими собственными глазами.       То, что на голову мужчины упала вывеска магазина, не было простой случайностью, как не было совпадением и то, что мгновение спустя прямо на него покатилась тележка торговца. Он знал, что такое стихийный выброс магии, так как видел один. Он был свидетелем первого магического выброса сына Абраксаса, когда тот окрасил всю свою комнату в зелёный цвет.       Единственное отличие с Алдуином состояло в том, что это была совсем не случайность.       Мальчик полностью осознавал свою магию и использовал её по своему усмотрению.       Том знал. Сам он мог прекрасно контролировать свою магию даже до поступления в Хогвартс. Несмотря на то, что поначалу он не понимал своих исключительных способностей, он всегда твёрдо осознавал их. Это, в свою очередь, отразилось на том, с какой лёгкостью он мог творить заклинания.       Как давно мальчик мог контролировать свою магию? Понимал ли он вообще, что сделал? Какой предел у его способностей?       Разумеется, мальчик знал, что это магия, поскольку он и его мать жили в магической части. Только если безответственная ведьма не знала о его способностях.       Это настоящее открытие.       Насколько редким было то, что ребёнок сознательно творил магию ещё до достижения того возраста, когда приобретается волшебная палочка?       Том, безусловно, был таким исключением, и если мальчик действительно был его…       Он сузил глаза, глядя на мальчика, на губах которого играла вежливая улыбка.       Это правда было поразительно… то, как он был похож на него.       Отличие было лишь в том, что Том был тощим из-за плохих условий в приюте, в то время как Алдуин был более плотного телосложения, его щёки имели здоровый оттенок, у него была новая, подходящая по размеру одежда, и даже его волосы блестели в лучах заходящего солнца.       Том не может не задаваться вопросом… выглядел бы он так же, будь у него немного другое детство.       Его руки упали по бокам. Один только вид мальчика, выглядящего таким… здоровым, вызывал у него не очень приятные ощущения.       — Такой маленький мальчик, как ты, не должен гулять один, — начал он после долгой паузы, во время которой они только оценивающе смотрели друг на друга. — С тобой может приключиться что-то плохое, как было недавно.       — Плохое, сэр? — Алдуин склонил голову набок, вежливая улыбка совсем не дрогнула, а глаза сияли притворной невинностью. — Простите меня, если я не чувствовал себя в опасности. На самом деле, пока единственной жертвой был мой сдобный котелок. Который напомнил мне…       Он прервал зрительный контакт, чтобы порыться в своей сумке. Том обратил внимание, что рука опустилась глубже, чем должна была быть длина сумки. Немного повозившись, он вытащил ещё один сдобный котелок и протянул ему.       — Хотите немного, мистер Риддл? Я собирался поделиться им с матерью, но не против поделиться с вами.       — Это очень любезно с твоей стороны, Алдуин, — сказал он с вежливой улыбкой, не соответствующей холодному безразличию в его глазах, — но нет, спасибо.       Оставшись невозмутимым после отказа от его щедрого предложения, Алдуин просто пожал плечами. Однако, глаза Тома сузились ещё больше, когда он различил возникшие на доли секунд ухмылку и понимающее выражение на лице мальчика, прежде чем тот откусил кусочек от сдобного котелка, не обращая внимания на то, как беспечно вёл себя с незнакомцем.       Словно его забавляло то, что он отверг его предложение.       Дерзкий мальчишка.       — Впрочем, уже почти ночь, и тебе стоит поторопиться к своим родителям, — продолжил Том, наблюдая, как тот по-прежнему беспечно ест. — Ты же не хочешь, чтобы твоя мать волновалась, не так ли?       В выражении лица мальчика при упоминании его матери что-то промелькнуло, заставив Тома с любопытством изогнуть бровь в ответ. Вежливая улыбка Алдуина слегка скривилась, сменившись на ухмылку — ухмылку, с которой Том был хорошо знаком, потому что именно такую бы он изобразил на своём лице, чтобы предупредить других, что они ходят по тонкому льду.       — Как насчёт того, чтобы я проводил тебя до дома? — предложил Том.       — Вы слишком добры, мистер Риддл, — великодушно ответил Алдуин, — но я не могу просто навязать себя вам. Вы не несёте за меня ответственность.       — О, но я настаиваю, — Том положил руку на сердце. — Моя совесть не позволит мне спать спокойно, если я оставлю беззащитного ребёнка одного. Если бы я был твоим отцом, то был бы спокоен, зная, что за тобой должным образом присматривают в моё отсутствие.       Маленькие ручки метнулись ко рту, прикрывая его (чтобы съесть сдобный котелок, требуется больше трёх укусов, когда он успел его доесть?), плечи затряслись, а чёрные глаза сузились до маленьких щёлочек, отражая неподдельное веселье.       Том держал привычное выражение лица, но его челюсти сжались, а вена на виске запульсировала от раздражения.       Этот сопляк смеет насмехаться над ним?       — Вы… — Алдуин прыснул и убрал руку, показывая свою широкую улыбку. — Вы забавный, мистер Риддл.       Его ноздри раздулись, когда он глубоко втянул воздух. Едва сдерживаемая самообладанием рука дёрнулась в попытке достать палочку, спрятанную в кармане мантии.       Он просто должен покончить с этим. Было очевидно, что мальчик неотёсан и только зря занимает пространство. Он признал, что мальчик — помеха, поскольку являлся неизвестным фактором, а Том был не прочь избавиться от всего, что могло помешать его планам. Кто знал, что планировала его мать и что могла потребовать от него в будущем? Ему не стоило тратить драгоценное время на ребёнка, и неважно, был тот его внебрачным сыном или нет.       Переулок уединён и находится вдали от любопытных глаз. Достаточно одного быстрого заклинания. Никто не услышит крика, если он умрёт прежде, чем сумеет открыть рот.       — Я сказал, что в этом нет необходимости, но если вы правда настаиваете… — продолжил Алдуин, сцепив руки за спиной. Усмешка сменилась вежливой улыбкой, но на этот раз он не стал утруждать себя и скрывать веселье, пляшущее в чёрных глазах. — Будьте добры, подскажите, который сейчас час?       Том моргнул.       — Как это связано с возвращением домой?       — Ну, видите ли, сэр, в зависимости от времени моя мать может быть то в одном месте, то в другом, — многозначительно улыбнулся он.       Означало ли это, что он относится к своей матери как к дому?       Том мог поклясться, что почувствовал привкус желчи во рту. Всё было хуже, чем он думал. Мальчик сентиментален и явно привязан к своей матери.       Он не его сын.       Том потянулся к карману своей мантии.       Том закрыл книгу, лежащую на коленях, окончательно смирившись с тем, что слишком отвлёкся, чтобы понять хоть слово. После того, как он достал карманные часы и сообщил Алдуину, что уже без четверти семь, тот кивнул в знак благодарности, а затем развернулся на каблуках и убежал.       Не считая проворности и скорости мальчика, которые позволили ему исчезнуть в переполненном людьми Косом переулке, причина, по которой Том не преследовал его, заключалась в том, что он знал, где снова сможет его найти. Его последователи заметили, что мать и сын всегда расставались и встречались у фонтана, поэтому он спрятался неподалёку в засаде.       Примерно через час тот пришёл к фонтану, сел на край и стал ждать, наблюдая за игрой воды, чтобы скоротать время. Том был намерен разобраться с мальчиком, ему в голову даже пришла мысль о том, чтобы наказать его за дерзость прямо здесь и сейчас. Однако его вечно любопытная часть кричала убедительно и громко, с каждым шагом всё громче и громче, пока он, наконец, не остановился. И пока он размышлял о том, как сильно его нервировало их сходство, появилась мать Алдуина.       Ведьма, имя которой он так и не узнал, не говоря уже о том, что не вспомнил, обняла мальчика и улыбнулась ему, уличные фонари придавали её каштановым волосам золотистое сияние, словно ореол. Более того, мальчик улыбнулся в ответ, без намёка на что-то противоречащее. Улыбкой, совсем не похожей на ту, что он видел ранее в переулке.       Был ли он его сыном или нет, но увидеть точную копию себя в детстве, улыбающуюся так беззастенчиво и беззаботно…       Ему это совсем не понравилось.

______________________________

      Гермиона улыбнулась, глядя на движущееся изображение, где она и Алдуин были одеты в традиционные яркие гакти, которые носят саамы. Она держала руки на его плечах и ободряюще улыбалась, смотря вниз на него, пока он гладил большого белого северного оленя. Он дважды погладил его аккуратную шерсть, прежде чем она похлопала его по плечу и указала на камеру, к которой они оба повернулись и с широкими улыбками на лицах помахали в её сторону. Хотя это и было очень дорого, она была рада, что в этом времени можно было сделать цветные колдографии. Их одежда, окрашенная преимущественно в синие, красные и жёлтые тона, красиво контрастировала с открытым снежным ландшафтом северной части Скандинавского полуострова.       Хотя не было похоже, что деньги могут стать для неё проблемой. Тот факт, что она могла себе позволить снять такую квартиру, как эта, был тому доказательством. Она не представляла собой роскошные апартаменты, но из неё открывался прекрасный вид на площадь неподалёку от Косого переулка, она была хорошо проветриваемой и изолированной, мебель и декор были простыми, кухня и ванная выполняли свои функции, и у них были свои комнаты. И самое главное, она была вольна защищать это место так, как ей угодно.       Потягивая утренний чай, она размышляла о том, чтобы сделать ещё одну колдографию с сыном, на этот раз у фонтана на площади Вечной Весны, когда дверь его спальни отворилась.       — Доброе утро, мама… — поздоровался Алдуин, всё ещё одетый в пижаму, широко зевая и потирая глаза после сна.       Гермиона улыбнулась, отставляя чашку и пытаясь сдержать смех, вызванный его растрёпанными после сна волосами.       — Доброе утро, милый. Ты сегодня рано встал. Хорошо спал?       — Ммммм… больше не могу спать, — он мило качнул головой. — Что у нас на завтрак?       — Я что-нибудь быстро приготовлю, — она закрыла альбом, а после убрала свои волосы в беспорядочный пучок. — Есть пожелания?       — Мясо? — промурлыкал он в раздумье.       Гермиона вздохнула, нисколько не удивившись, а после кивнула и снисходительно улыбнулась.       — Ты иди умойся, а я нам что-нибудь приготовлю, хорошо?       — Хорошо, — зевнул он последний раз, прежде чем повернуться к своей комнате.       Его рука уже была на дверной ручке, когда Гермиона окликнула его:       — Алдуин?       — Да? — обернулся он.       — Ты не чувствуешь ничего… странного? — осторожно спросила она, оглядывая его на предмет необычных изменений.       После этих слов сонное выражение с лица Алдуина исчезло, и он ободряюще улыбнулся ей:       — Вовсе нет, мама.       — Это хорошо, — с облегчением кивнула она. — Ты ведь скажешь мне, если почувствуешь, что что-то не так?       — Конечно, — широко улыбнулся он. — Клянусь, я в порядке, мама. Обещаю.       Не дожидаясь ответа, он вернулся в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Гермиона сидела на стуле и смотрела на его дверь ещё несколько мгновений, после чего глубоко вздохнула и допила оставшийся чай.       С таким же успехом она могла готовить завтрак как маглы.       Готовка никогда не была её сильной стороной. Много лет назад она знала только как приготовить что-то съедобное на скорую руку и при этом не спалить кухню. Но когда у неё появился Алдуин, она решила учиться и совершенствоваться, и не для того, чтобы оправдать ожидания нынешней эпохи, а потому, что помнила время, когда её собственная мама готовила для неё, а она помогала ей. Для Гермионы это больше было о том, как у них усиливалась связь за таким, казалось бы, обыденным занятием, и она чувствовала себя ближе со своей мамой.       Она хотела такой же связи с Алдуином. Она хотела, чтобы он всё время чувствовал её заботу и любовь. Он больше не был ребёнком и мог сам позаботиться о себе, именно поэтому она навёрстывала упущенное время и выполняла свою работу. Только доверие и связь между матерью и сыном были той самой нитью, позволяющей ей не беспокоиться о том, что она оставляет его одного.       И будь она проклята, если не проведёт оставшееся время с ним.       Гермиона почти закончила обжаривать бекон, когда вернулся Алдуин. Он, как обычно, пошёл к шкафчикам и достал оттуда тарелки и столовые приборы, чтобы накрыть на стол.       Она бы солгала, если сказала, что не испытывала облегчения из-за того, каким вырос её сын. У неё не было никого, кто мог бы научить её материнству, и — как бы ей ни хотелось это признавать — книги лишь в малой степени могли научить её тому, как быть хорошей матерью. Не только это, но и то, что она была матерью-одиночкой в этом времени, вызывало много вопросов, куда бы она ни направилась.       Ну, за исключением той пожилой женщины, насчёт которой так и не была уверена, была ли та отзывчива или же осуждала её за отсутствие навыков ухода за ребёнком.       Алдуин родился пятого марта, и десять лет спустя вырос в милого, вежливого, часто формального и прелестного мальчика. Не говоря уже о том, что он был абсолютно очаровательным. Даже несмотря на то, что он ничем не был похож на неё, как его мать, она была предвзята в этом отношении.       Алдуин по своей природе был любопытен и обладал неутолимой жаждой знаний. Впрочем, она предполагала, что это не должно было её удивлять. Её ребёнок был не хуже, чем она, и совал нос в любую книгу, которая попадала ему в руки. А ещё он быстро учился. Из-за того, что им приходилось переезжать с места на место, он смог местами выучить языки.       В общем, её сын не был проблемным ребёнком. Он дулся и жаловался, но не закатывал истерик, он был очень милым и очаровательным с другими, он слушался её, знал этикет и хорошие манеры — то, за что её хвалили другие матери, — хотя на самом деле она понятия не имела, где или у кого он им научился.       Опять же, это не должно было удивлять её.       Единственное, что её беспокоило, это чрезмерный аппетит Алдуина и возрастающее предпочтение мяса, но это было незначительным по сравнению с его состоянием. Ему было всего пять, когда он болел в последний раз, и с тех пор она знала, на что обратить внимание, чтобы быть готовой, если это повторится снова.       Наконец, её беспокоило, спросит ли Алдуин когда-нибудь о своём отце. Он уже знал, что у каждого ребёнка есть мать и отец, но никогда не думал спросить её о своём. Это заставляло её волноваться, потому что она понятия не имела, что ответить.       — Мам.       Гермиона чуть не подавилась своим тостом.       — Что это было, Ал?       — Мам. Я заметил, что большинство детей называют так своих матерей, — он проглотил последний кусочек бекона и посмотрел на неё широко раскрытыми любопытными глазами. — Ты же англичанка, не так ли, мама?       Она моргнула, не уверенная, к чему он клонит.       — Да, а что?       — Ты бы предпочла, чтобы я называл тебя «мам» вместо «мама»? — спросил он и, не дождавшись её ответа, продолжил: — Впрочем, я думаю, это немного неформально. Подразумевает ли «мам» тот же уровень уважения, что и «мама»?       Гермиона с облегчением выдохнула. Её губы растянулись в улыбке, когда она склонилась к сыну через стол.       — Ты можешь называть меня так, как тебе нравится, Ал. Я не возражаю.       — Ты уверена? — спросил он, наклонив голову.       — Конечно, — кивнула она. — Итак, чем бы ты хотел сегодня заняться? Я думала сфотографироваться вместе у фонтана, чтобы добавить снимок в наш альбом, а после походить по магазинам. Ты вырос из большей части своей одежды и погода становится холоднее.       — Из-за холодной погоды мне всегда хочется спать, — со смешком заметил Алдуин. — Но разве ты не работаешь сегодня, мама?       — Мне не нужно задерживаться сегодня, так что мы сможем провести остаток дня вместе.       Он просиял, и этого было достаточно, чтобы она сама расплылась в широкой улыбке.       — Отлично! — обрадовался Алдуин.       — Да, это так, — засмеялась Гермиона. — А ещё есть одно место, которое я хочу тебе показать, Ал. Очень особенное место.       — Особенное место? Какое? Где? — он едва не подскочил на стуле от взволнованности.       Гермиона с загадочным видом приложила палец к губам:       — Узнаешь позже.

*

      Используя плотную ткань из меха скрытня, Гермиона осторожно держала чёрный шар обеими руками. Тёмные импульсы, бьющиеся в тяжёлом низком ритме, практически оглушали её. Она медленно поместила шар в маленький, но достаточно подходящий ему по размерам деревянный сундук, внутри которого были вырезаны странные руны, — только немногие из живущих людей смогли бы распознать их, в то время как для остальных они выглядели бы совершенно обычно.       Поскольку надо было оставить его в доме и без охраны на большую часть дня, она хотела предпринять дополнительные меры предосторожности, чтобы скрыть его, даже несмотря на то, что квартира, в которой они жили, по своей защите могла соперничать с Гринготтсом.       На короткий миг внутри сферы вспыхнул вихрь огня и тьмы, руны внутри сундука засияли ярким золотым светом и погасли, и он закрылся сам собой, не оставив никаких стыков.       Гермиона облегчённо выдохнула. Хотя, если быть честной с самой собой, не была уверена, являлся ли поводом для облегчения тот факт, что она привыкла управляться с такими тёмными предметами.       Однако, не было ли с её стороны лицемерием так говорить? Учитывая, что с годами накладывать тёмные заклинания стало для неё так же легко, как дышать?       — Мама, пошли! — услышала она голос Алдуина за дверью своей спальни. — Скоро начнёт смеркаться!       — Да-да, иду, — ответила она, хихикнув из-за того, как волновался сын. Она встала с кровати и спрятала сундук в заколдованный шкаф, а после взяла никогда её не подводившую расшитую бисером сумочку.       Это был идеальный день для того, чтобы сделать колдографию. Гермиона с Алдуином позировали и махали руками в камеру, которую она приобрела во время последней поездки в Америку, не обращая внимания на любопытных зрителей, которых интересовало, почему их фотографирует парящая камера.       После они направились в магазин одежды, чтобы приобрести пару пальто, курток и шарфов. Где, как обычно, Алдуин буквально покорил владельца магазина и швей, работающих там, своими манерами и всеобъемлющей очаровательной притягательностью.       В самом деле, откуда это у него? Алдуин всегда был очень вежлив, но она заметила, что он стал сильнее очаровывать других людей. Она не могла сказать, испытывала ли от этого гордость или же беспокоилась.       Также это заставило задуматься её о том, хорошо ли, что она испытывает облегчение оттого, что её ребёнок получает внимания больше, чем она. Последние десять лет не были благосклонны к безымянной матери-одиночке, которой она являлась.       Затем они зашли к мистеру Олливандеру, чтобы предупредить, что сегодня ему не нужно будет присматривать за Алдуином. Гермионе стало не по себе из-за разочарования, отразившегося на его лице при этой новости, хотя она была рада, что мастер палочек полюбил её сына. К тому же было приятно видеть мистера Олливандера таким молодым и беззаботным. Независимо от того, что она знала его только как человека, давшего ей первую волшебную палочку, и видевшая его убитым созданной им же волшебной палочкой из белого тиса…       — Что такое, мама?       Гермиона едва услышала вопрос сына, когда резко остановилась и обернулась назад. Глаза просканировали всегда оживлённый Косой переулок в поисках источника знакомого тёмного импульса, покалывавшего её шею.       — Мама? Ты в порядке?       Она сузила глаза в сторону двух магазинчиков, что были позади них. Больше не ощущая никаких следов тёмного импульса, Гермиона посмотрела на своего сына и ободряюще улыбнулась ему.       — Я в порядке, Алдуин. Мне просто показалось, что я кое-что увидела.       Они продолжили свой путь, не подозревая, что за ними наблюдает пара тёмно-чёрных глаз.

*

      — Где мы? Всё ещё в Англии?       Гермиона глубоко вдохнула, вглядываясь в окружающие её окрестности. Это могло казаться принятием желаемого за действительность, но небо, деревья, река, даже трава… всё выглядело прежним, словно никогда и не менялось. Но на самом деле изменилось всё… или ещё не изменилось.       — Да, Ал, — наконец ответила она, улыбнувшись и взяв его руку в свою. — Вот мы и здесь. Лес Дин.       Алдуин с любопытством оглядел лес.       — Это твоё особенное место?       — Да, — ответила она с придыханием. — Для меня это очень, очень особенное место.       — О.       — Похоже, ты не впечатлён, — усмехнулась Гермиона.       — Ну, просто… — он покусывал губу, обдумывая приемлемый ответ, румянец окрасил его щёки, — я не вижу ничего особенного. Лес выглядит обычным. Что делает его особенным для тебя, мама?       Она сделала ещё один глубокий вдох, когда дремлющие до сих пор эмоции начали бурлить внутри. Она подвела Алдуина к поваленному бревну неподалёку, и они сели. Пока Гермиона пыталась справиться с чувством ностальгии и душевной болью, Алдуин сохранял молчание, ожидая её ответа.       — Это особенное для меня место, потому что… — начала она. — Потому что я приезжала сюда со своими родителями… много лет назад.       Его брови взлетели вверх.       — Правда?       — Правда, — ответила она с грустной улыбкой. — Мне было столько же лет, сколько и тебе, когда мы разбивали тут лагерь. Сейчас это более особенное место для меня, потому что… потому что…       Потому что это единственное место, не запятнанное тьмой, где я могу вспоминать их.       — Твои родители, — осторожно сказал Алдуин, когда она замолчала. — То есть, мои бабушка и дедушка?       — Да, Ал, твои бабушка и дедушка, — её улыбка стала шире, но через мгновение исчезла. — Мне жаль, что у тебя никогда не будет возможности познакомиться с ними…       — О.. это прискорбно… — он выглядел подавленным. — Как ты думаешь… как ты думаешь, я бы им понравился?       Глаза Гермионы расширились от этого вопроса, и она полностью повернулась лицом к сидящему рядом сыну. Её руки обхватили его щёки, приподняв его голову так, чтобы она могла встретиться с ним взглядом.       В глубине его чёрных глаз скрывались звёзды, похожие на её собственные.       — О, Алдуин, — она ласково улыбнулась, — они бы полюбили тебя.       Не заметив замешательства, отразившегося на его лице при упоминании слова «любовь», она притянула его к себе в тёплых объятиях. Как для его утешения, так и для своего собственного. Она нуждалась в этом, нуждалась в любом успокоении, которое могла получить. Было неважно, как много с тех пор прошло времени, неважно, насколько затянулась в её сердце рана, оставленная этими воспоминаниями, — она никогда этого не забудет. Эти воспоминания заставляли её грустить, но также и напоминали о необходимости двигаться дальше. Независимо от того, что ждёт в будущем.       Особенно теперь, когда она больше не одна.       Несмотря на обстоятельства, которые свели их вместе, ни она, ни её сын никогда не будут одиноки.       Она позаботится об этом.       Она никогда и ничему не позволит их разлучить.       И никому.       — Однажды я была тут со своим лучшим другом и братом, — сказала она, чувствуя, как сжимается сердце от того, что рука сына нежно гладит её по спине в знак утешения.       Алдуин поднял голову от их объятий.       — Рональд Уизли и Гарри Поттер, верно?       — Верно, — она убрала с его лица выбившуюся прядь волос. — Храбрейший-из-всех и Мальчик-который-выжил.