Ах, как охотно целовала я женщин!

Я возвращаюсь домой: книжная девочка так и не выдала мне своего имени, отчего мне остаётся только гадать, как же её зовут. Её улыбка следовала за мной попятам до самого поместья, я хотела пригласить её к себе, но боялась спугнуть её. Для меня она остаётся самым прекрасным цветком, при том самым ядовитым; тем созданием, которое никто не мог бы укротить или приручить; той самой недостижимой вершиной… Возможно я преувеличивала, ведь каждая дева из моей коллекции казалась мне таковой до какого либо момента, но эта девица из сказок представлялась мне особенной… Я ужасно хотела её себе, будто это могло завершить все мои душевные страдания, могло вернуть меня к жизни вновь. Не могу вспомнить, как давно мне было так хорошо, как рядом с ней в той библиотеке, будто она открыла во мне магнит к счастью и наслаждению. Никак не могу осознать, что мне нравилось больше и чего же я хотела: бесконечно слушать её лепет, разглядывая запутавшиеся кудри; узнавать её с новой стороны, преодолевая новые пороги её личности; просто сидеть рядом с ней, пока она снова и снова перелистывает эти чёртовы странички — нет… Ничего не могло сравниться с желанием остановить её — обездвижить навечно, чтобы она стала только моим сокровищем, скрытым от чужих глаз, чтобы она стала моим наслаждением, бескрайним миром, в котором я могу утонуть, окунувшись в него с головой, затерявшись в нём, как в беспробудном сне, который не могут нарушить никакие последствия. Не было никаких сомнений, что за то время, что я встречала её в том углу библиотеки, она стала моим наркотиком, скрытой зависимостью, от которой со временем уже нельзя было избавиться. Но я и не жалела об этом, только задумалась, смогу ли я её отпустить, если она не захочет быть со мной? Нет, нет, нет! О таком и речи идти не могло, ей определённо понравилось бы со мной, просто ей нужно привыкнуть ко мне. Да, всё именно так — привыкнуть к моему характеру. Я же могу быть милой? Так ведь? Спускаюсь в подвал, подмечая проступающий зловонный запах гнили, вспыхнувший с новой силой за время моего отсутствия. Честно признаюсь, — я привыкла к нему. Дурманящий застоявшийся сырой воздух, отдававший несколько металлическим оттенком крови, преследовал весь нижний этаж, но он легко испарялся после небольшого проветривания, а затем также быстро возвращался, однако я не была против. Большую часть времени я проводила либо в подвале за своим очередным творением, либо наверху в спальне — в остальном я прогуливалась по саду. Сад моей матери был всё также великолепен, хоть и стоял без надлежащего ухода длительное время, однако засохшие колючие кусты мёртвых роз придавали больше шарма этому таинственному месту, в которое я могла погрузиться с головой. Из того же сада я собирала высохшие букеты на могилы моим созданиям. Белые розы, превратившиеся в пожелтевшие обрубки цветов, прекрасно показывали души этих невинных страдалиц, что так скоро решили покинуть этот мир, переродившись в нечто восхитительное и неизведанное, чего я ещё не успела встретить, что не каждый может разглядеть, что-то неземное… Внизу расположилось просторное помещение, но цепи на стенах, которые остались здесь со времён наказаний прислуги моего отца, и несколько решёток портили всю обстановку, превращая это место в тюрьму, чего я не желала своим девушкам. Они были достойны большего, однако я не могла позволить, чтобы мою собственность кто-либо увидел, поэтому я и скрывала их от посторонних глаз — они были для меня чем-то личным. Стол, за которым я всем занималась, был из хорошего дерева с лакированным покрытием, поэтому такие условия с повышенной влажностью мало его затронули, чего не скажешь о креслах к нему. Они стояли в самом углу с кофейным столиком, который я успела спустить сюда ранее. За одним из них сидела Джейн — так я её назвала спустя час её смерти, хоть я и не верю в смерть души человека. При жизни Джейн была Лолитой — голубоглазой девушкой с кудрявыми русыми волосами, которая любила прогуливаться по пригороду одной из маггловских деревень после окончания Хогвартса. Она была милой, но нелюдимой по своей сущности. Я встретила её на прогулке возле озера в поле. Оказалось, что из родственников у неё остался только отец, который не мог по истине ценить дар своей дочери, называя её «проклятой ведьмой, которая должна будет погореть в аду за свои способности, сгинув в преисподней». Мать же её умерла от тяжелой болезни, что-то связанное с ракообразными (маггловские наклонности, в которых я не разбираюсь), но матушка тоже не принимала своё дитя после выкриков отца про посланника дьявола, зародившегося в её утробе. Маленькая девочка пряталась от жестокого мира в школе магии, избегая каждого сокурсника со своего факультета (что было обыденным для травмированного ребёнка). За семь лет обучения никто так и не наладил с ней отношений, просто игнорируя её вечно пустующее место за партой. И вот судьба свела нас вместе: спустя столько лет страданий я нашла её у того дерева около водоёма, читающей какое-то произведение маггла. Она была одета в белую струящуюся полу-прозрачную блузку, на которой был милый воротник, обрамлённый рюшками, затянутый пояс удерживал бежевую юбку гофре на талии, а на ногах красовались светлые босоножки — будто принцесса. Я быстро нашла с ней общий язык, пригласив к себе. Мы долго с ней просидели у меня в гостиной за чашкой чего покрепче, потом я отвела её на второй этаж, а сама спустилась вниз. Там меня ждала Миранда, точнее Агнета в прошлом. Эта девушка мечтала умереть молодой. Рассказав свою судьбу, она сама предложила мне наложить на неё руки, попросив, чтобы все прошло быстро. Как бы она не желала смерти, эта девчонка её боялась: она вздрагивала от одного моего прикосновения лезвием к нежной коже лица. Но я не была извергом: пока я обнимала её за столом, вырисовывая узоры кинжалом на её коже, я вскрыла ей вены, чтобы какое-то время она ещё побыла со мной. Агнета обхватила мои плечи, в последний раз моля меня прекратить её страдания, когда я притянула задыхающееся тело в жадном поцелуе, в той последней возможности утонуть, распрощавшись со всеми мыслями о прошлой жизни. С каждым моим движением она двигалась все осторожней, опускаясь на ледяное дерево стола, раскрываясь для меня. Я могла бы сказать, что в её глазах затухал тот огонёк, о котором все вечно твердят, но это была бы ужасная ложь. В тот момент огонь её души только разгорался с новой силой, сжигая наши тела, точно смерть птицы Феникс, чтобы переродиться в нечто прекрасное. Когда я опускалась ниже, её веки уже закрылись, а из горла вырывались последние жадные вздохи перед отключкой, но я не могла себя остановить: сняв её одежу, я стала покрывать её кожу новыми разрезами, пока сама не была измазана с ног до головы чужой кровью; вместе с новыми ранами на её теле появлялись следы от моей алой помады, которые служили извинениями за каждое неосторожное действие, причиняющее боль. Миранда перестала двигаться совсем, когда я раскрыла её бедра: она уже ничего не чувствовала, но я продолжала, поэтому никак не могла оторваться от её побледневшего тела, покрывшегося багровой жидкостью. Сделав надрез на бедре, я припала губами к клитору: солоновато-сладкий вкус смешался с металлическим оттенком на моём языке, в который раз заставляя меня потерять рассудок от моих Богинь… Расчленив труп и выпотрошив, я снова пришила ей конечности назад, использовав охлаждающее заклинание на ней. Миранда была восхитительна в тот час и всё ещё поражала своей красотой, когда Лолита спустилась в подвал после моего долгого отсутствия и встретилась с ней… Лолита не переставала кричать, пока я дробила ей бедренную кость, чтобы она не могла подняться по лестнице, моля пощадить её и отпустить. Но уже тогда я поняла, что она не похожа на Агнету: она приняла и поняла меня, но Лолита — нет… И никогда бы не смогла. Одеяние Лолиты было безвозвратно испорчено, но всё ещё подходило для Джейн. Из-за этого глупого происшествия мне пришлось похоронить Миранду на пару дней раньше, но я не изменяла своим традициям, создав новую куклу в тот же день, в который проходили похороны. Тогда Лолите пришлось пробыть в своей форме ещё около пяти часов, но после Джейн смогла вступить в свои права, освободив Доли от её невежественных трепыханий и избавив тело от ненужных мучений.