Украшая искусственными цветами

Сокджин ненавидел, когда на него пялятся. Вопреки своему нарциссическому образу, излишнее внимание к своей персоне он не любил, оно вызывало смущение и в  ряде случаев- некомфортное ощущение и желание бежать. Вот только он на острове и бежать от Абдула ему некуда. От его темного, немигающего взгляда, неотрывно следующего за Джином везде. Конечно, он и приставлен к ним для того, чтоб следить, однако создавалось ощущение, то следит он только за Сокджином, доведенным до состояния перекрученной пружины, ему даже по ночам мерещилось, как в огромную щель в дверях кто-то смотрит. Вероятно поэтому, стоило кому то из надсмотрщиков приблизиться к нему, как он шарахался в сторону, хватался за Чонгука и выглядел совершенно безумно в своем страхе. Никто из них не догадался делать хотя б зарубки на палочке, поэтому никто не мог сказать, сколько они здесь пробыли. По личным ощущениям- не меньше года, но рационально размышляя- их директор не допустил бы такого? Как бы то ни было, занятые тяжелым физическим трудом, они так выматывались, что не замечали иногда смену времени суток. Как Камаль и обещал, они отрабатывали свое проживание прокладыванием водопровода к поселению от источника пресной воды в глубине острова. Сама  по себе эта работа не была невыносимой, но жара, влажность, отсутствие нормального питания и отдыха в сто крат увеличивали чувство усталости. Как и тот факт, что о Чимине по-прежнему ничего не было слышно. Собственно, узнать о нем можно было только у Камаля и Абдула, остальные местные обыватели попросту не говори по-английски. Однако Абдул беседам предпочитал удары бамбуковой розгой, а Камаля они видели несколько раз, и то-мельком. Оставалось надеяться, что жажда наживы от выкупа не даст совершить похитителям непоправимое.  Хотя, это убеждение тоже начинало подвергаться  групповому сомнению. С первого дня проживания в выделенной хижине стало понятно, что идеологию главаря поддерживают далеко не все. Безусловно, Юнги не мог понять всего, но Абдул часто в речи использовал английские словечки, беседуя с друзьями. И черт же дернул Юнги ночью поделиться с мемберами тем, что он подслушал, готовя для них пищу. Даже в темноте было заметно, как глаза Тэхена свернули безумием. —Нет, Тэхен.—Намджун безошибочно угадал направление мыслей тонсена.—Даже если он жив-ты не знаешь, где именно его держат, а если попадешься-можешь и никогда не узнать, за шестерых, знаешь ли, тоже неплохие деньги будут. —Само собой, хен. Спокойный ответ не убеждает Намджуна, потому что это же Тэхен, однако на споры просто нет сил, он со стоном ворочается, пытаясь принять позу наименее болезненную для сгоревших плеч. Однако сон не идет, он снова и снова прокручивает в голове юнгиевы слова, часть территории острова, которую успел осмотреть, и тот поцелуй в яме, который, кажется, даже во сне видел. Хосок, безусловно, любвеобильный очень, но они же как братья...Мысленно ругнувшись, Джун шумно выдохнул через нос, машинально прислушиваясь к шепотку в метре от себя. —Хватит себя изводить!—шепот явно принадлежал Юнги. —Я стараюсь вести себя  как обычно!—а это, кажется Хосок, голос низкий, но мягкий. —А выглядит очень странно. Скажи ему уже, терять то нечего. —Я не хочу рушить нашу дружбу.—хосоков голос срывается и сердце Намджуна- следом. Наконец, он делает глубокий вздох.—Если мы выберемся, скажу, что это было под влиянием эмоций... —И просрешь шанс признаться. —Не хочу видеть его отвращение... Юнги цокает-голоса затихают- Хосок шумно дышит, Намджун порывается преодолеть это крохотное расстояние и прижать к себе парня, заверить, что отвращение в его глазах Хосок уж точно не увидит. Но не делает ничего.

***

Чимин всегда гордился своим умением абстрагироваться от боли. Оно помогло ему в краткий срок дебютировать, потому что он, наплевав на перетруженные мышцы, продолжал тренироваться с неизменной улыбкой. И уже потом, в ванной в общежитии, давал себе волю и вкладывал в свой плач всю боль, пока Юнги не начинал колотить в стену и кричать, чтоб он заткнулся и дал им поспать те несчастные пару часов, которые в расписании значились под громким "Личное время". Вероятно, это  и явилось толчком от фансервиса к реальным отношениям: однажды Юнги, видимо, окончательно заебанный приглушенным подушкой скулежом, залез на чиминову койку, игнорируя протестующее мычание, и начал втирать в окаменевшие мышцы непонятно откуда взявшийся медицинский спирт. Он делал это снова и снова, и в один из вечеров Чимин, к стыду своему, возбудился. Скрыть этот факт он, будучи только в трусах, конечно же не смог, и сжавшись, ожидал насмешки, укора или ругательств. Вместо этого жилистая рука скользнула вверх по бедру и аккуратно, даже нежно, сжала член, вызвав еле слышный стон и чудодейственным образом избавляя от ноющей боли в ногах. Теперь, к  сожалению, никто не помажет больное местечко, да и он сам не даст к нему прикоснуться. Тогда, в первый день, он просто не ожидал, что над ним надругаются подобным образом, поэтому он и кричал, больше от ужаса, чем от боли, потому что насильник даже о растяжке позаботился. Чимин с еле слышным вздохом уткнулся в матрас лицом: неприятное шевеление в заднем проходе вызывало волны омерзения ко всему и к себе- в первую очередь. Как никогда хотелось стать максимально уродливым, чтоб не видеть, как взгляд Али становится масляным всякий раз, стоило Чимину оказаться в его поле зрения. Его резко дергают за волосы наверх, вынуждая прогнуться на разъезжающихся коленях, и теперь становится действительно больно, но он молчит. Закусывает щеки изнутри, глотает капли крови от прокушенной плоти, но молчит. Черта с два он доставит ему удовольствие упиваться его криками, того раза было достаточно. Чувство, что внутри возюкают наждачкой, становится невыносимым, он хрипит и пытается вырваться, терпя неудачу, машет руками в воздухе, с силой вцепляясь в ту, что держит его волосы, задыхается, почти готовый умолять, как чувствует, что внутри разливается теплая субстанция. Голову, наконец, отпускают, Чимин тут же прижимает ладонь ко рту, сдерживая позывы рвоты и медленно дышит через нос. Он скорее чувствует, чем слышит, что остался один, и медленно сползает с подобия кровати. Дрожащей рукой наливает из ведра холодную воду  в чашу, макает в нее салфетку и приступает к мучительной процедуре вымывания себя.  Он заползает обратно на постель, зная, что бессмысленно, и все же осматривает комнату на предмет оставленных Али вещей, но ничего подходящего не видит. Для него, в отличие от остальных, дни тянулись бесконечно долго, он с уверенностью мог сказать, что находится здесь неделю, что Али приходит к нему примерно раз в четыре часа, прям как на работу. Комната, в которой Чимин был заперт, очевидно использовалась раньше в  качестве кабинета- на столе лежал запароленный ноутбук и гора бумаг на неизвестном языке. Больше здесь не было ничего, что можно было бы использовать как оружие для нападения или, скажем, для самоубийства. Кроме самого обладателя кабинета, который убивать его отчего то не спешил. Напротив, его не морили голодом, не били, перед каждый половым актом (если эту процедуру можно так назвать), его неизменно растягивали, хотя по ощущениям казалось, что в анусе и так сквозняк гуляет.  Когда боль немного утихла, он подковылял к окну в надежде увидеть ребят, но там были только похитители. —Ты высматриваешь их напрасно.—Чимин подпрыгивает, когда над ухом раздается низкий, рычащий голос. Боль мгновенно трансформируется в ярость, он бросается на обидчика, который без усилий перехватывает его руки и прижимает к груди. Побившись в чужих объятьях птицей, он замирает, закусывая губу в попытке справится с новой волной боли и слезами. Али продолжает прижимать его к себе, другой рукой поглаживая предплечье.—Луна моя, чем скорее ты смиришься, тем лучше для тебя будет. Куда ты рвешься, тебя там никто не ждет... —Неправда! —Конечно же правда,—мурлычет Али, покачиваясь из стороны в сторону, убаюкивая свою жертву.—Твой хозяин молчит, не желая вносить за тебя деньги, как и твоя семья. Твои друзья сбежали при первой же возможности... —Лжешь! —Мне это не нужно. Признаю, я привел тебя сюда с иной целью, но ты взволновал мое сердце... Не может быть, чтоб они оставили его. Они ведь семья, через столькое прошли, так близки друг другу. Ладно, он не самый любимый мембер и знает, что часто раздражает ребят, но не столько же?

***

Утром Намджуна будит жуткая ругань, и, хотя он не знает этого языка, уверен- маты отборные. Его, как пушинку, за грудки ставят на ноги и трясут. —Где их?! Намджун мельком бросает взгляд на остальных, уже будучи уверенным, о ком идет речь. —Я не знаю! —Fuck!—его сбивают с ног мощным толчком, и дверь захлопывается.  Чуть раньше этого времени Тэхен бесшумно выскользнул через пробитую в стену дыру, замаскированную огромными листьями. Да, точного местоположения Чимина у него нет, но это и не столь важно, он своего малыша будет искать в любом случае. Нужно спешить, его хватятся скоро, а найдут еще быстрей, учитывая ограниченное пространство. Какого то продуманного плана у него нет, он просто потихоньку заглядывает в каждое сооружение, способное вместить человека. Во многих лежат какие то вещи, оружие, часть строений сотрясается храпом, и Чимина нигде нет. Тэхен в нерешительности замирает у дорожки, по которой они обычно ходили к своему месту работы: где же он может быть? Он бесцельно бредет по зарослям, перематывая в голове воспоминания первого дня, и внезапно его осеняет- а что, если Чимина не переправляли сюда, а оставили в порту? Окрыленный догадкой, он ломится носорогом сквозь зелень, немного плутает, но все же замечает в кустах серые постройки, и крадется к ним, высматривая охрану. Дозорные сидят на каком то насесте, клюют носами, так что их миновать не составляет большого труда, и Тэхен двигается прямиком к тому зданию, где они впервые увидели главаря. Оно уже виднеется впереди, приходится обойти брошенный посреди двора автомобиль, за которым Тэ натыкается на подтягивающегося Камаля.