Отвержение

розовые очки бьются стёклами внутрь.

      В церкви, как и всегда, было тихо. Вечерняя служба еще не началась, так что из прихожан тут была лишь пара шепчущихся пожилых женщин. Пахло воском и ладаном. Сквозь алые витражи проникали солнечные лучи, наполняя храм ярко-кровавым светом.       Соня, как и всегда, пришла сюда за ответами. Она любила бывать в церкви наедине с собой, без строгого взора отца, наставлений матери и требующих постоянного присмотра младших братьев и сестер, что всегда сопутствовало их семейному визиту дома Божьего по воскресеньям и в святые дни.       В этой умиротворяющей тишине, когда никто ничего не спрашивал и не дергал, а лишь святые ласково смотрели с искусно написанных икон, душа сама собой успокаивалась, а мысли переставали тревожить разум постоянным копошением.       Когда Бог так близко — все проблемы кажутся мелочными, а вопросы — разрешаемыми.       Так было всегда. Но, почему-то, не сегодня.       Соня, поправив выбившиеся из-под цветастого платка светлые кудрявые волосы, робко шагнула к невероятно красивой мозаике Божьей Матери и посмотрела на нее, пытаясь охватить взглядом все произведение искусства. С него на Соню взирала женщина в голубых одеждах, держащая на руках ягненка. Соня глядела на нее в ответ, с абсолютно глупой надеждой, что сейчас та вдруг оживет и развеет все ее сомнения в прах. Увы, мозаика оставалась мозаикой, а сомнения грызли душу, как черви мертвую плоть.       Из головы все не выходила та фотография, на которую Соня совершенно случайно наткнулась в социальной сети.       Вообще, Соня довольно редко сидела в интернете, так как родители были уверены, что там можно понабраться куда больше греховного, чем полезного и тщательно следили за тем, что дочь смотрит, читает, на что подписана и на что ставит лайки. Не то, чтобы Соню это раздражало — родители, тем более отец, конечно знают лучше, как правильно воспитывать детей.       Так что обычно в новостной ленте мелькали смешные коты с собаками, новые фотографии подруг (с мальчиками Соня не общалась) на фоне зеленых парков и высоток, ну и так-то все.       Та фотография отличалась кардинально.       Это был жилой дом — совершенно обычный, такой же, как десятки многоэтажных домов в Сонином родном городе, вот только в нем зияла огромная дыра, обнажая все обгорелые внутренности. Если присмотреться, можно было заметить обломки вещей в чужих квартирах. Остатки розового дивана, кусок двери, что-то, напоминающее телевизор.       Надпись к фото тоже была весьма странной.

Это сделали вы.

      Соня не помнила, чтобы ее жизнь хоть когда-нибудь была связана с разрушением домов, так что гневное обвинение отдалось в душе обидой. Почему какой-то пользователь в интернете тычет ее носом в хаос и разрушения, так еще и выставляет виновницей? И почему вообще такая запись попалась ей в рекомендации?       Соня не стала задерживаться и пролистала дальше, но осадок остался. Конечно, она знала, почему дом был разрушен. Война.       Это слово Соня слышала с самого детства. Мама говорила, что нет вещи страшнее, в школах им показывали пробивающие на слезы видео о партизанах, терпящих пытки, о молодых детях, рвущихся в бой, о солдатах, подрывающих сами себя гранатой ради победы. Потом заставляли учить и петь об этом песни, читать стихи в душных актовых залах. Соне давно в мозг все это въелось, как десять заповедей и отче наш.       Вот только, когда месяц назад началась война, это совсем не чувствовалось, как что-то гнетущее, разрушающее тысячи жизней. Будто она была не настоящей, выдуманной, игрушечной. По телевизору это и войной то не назвали. Так, спецоперация.       Отец вообще заявил, что все выходит как надо, слава царю, свою землю они защитят. Мать сказала, что война идет далеко отсюда, значит им бояться нечего.       И Соня не боялась.       Она все также ходила в школу, читала книги, гуляла с собакой. Небо оставалось чистым. Менялись только люди вокруг.       Большинство одноклассников вели себя, как и прежде. Но иногда, то тут, то там — Соня слышала гневные шепотки:       Вот мы сидим тут, учимся — а там города бомбят.       Отныне, ребята, мы по уши в дерьме.       Поздравляю, мы от этого еще не скоро отмоемся.       Однако, шепот все чаще перекрикивался:       Так им и надо, гадам этим.       Слышал, наши очередной город взяли?       Вот скорей бы они все передохли.       Нам нужен мир, желательно — весь.       За последней фразой шел едкий, издевательский смех.       Соседка по парте присоединялась к первым и часто так громко спорила со вторыми, что однажды Соня попросила ее перестать, у нее уже начинала от криков болеть голова. Да и вообще не женское это дело — политика.       Соседка, с блестящими от гнева глазами, спросила — а тебе что, твоя страна не важна?       Соня попыталась объяснить, что война же не здесь, она где-то там, далеко, так зачем волноваться и другим жизнь портить? Соседка ничего не ответила, но общение их постепенно сошло на нет.       В школьном туалете появились большие, намалеванные на скорую руку кресты — символ спецоперации. Они продержались там две недели, пока вдруг, однажды утром не оказались перечеркнуты алыми надписями «нет войне», «долой царя». На следующее утро рисунков уже не было.       Соня так не хотела в это ввязываться, дома и так забот хватало, пока вдруг ей не пришло огромное сообщение от троюродной сестры оттуда. Они виделись всего пару раз за шестнадцать лет Сониной жизни, но успели найти друг друга в интернете и перекидывались простенькими сообщениями «как дела», безобидными шутками и обсуждениями оценок. Соня всегда знала, что ее дальняя родственница живет в стране, где начались военные действия, но почему-то забыла ей написать, спросить как она. Что ж, та ее опередила.       Сообщение было полно боли, злых обвинений, ненависти. Соня перечитала это два раза, но так не поняла — а в чем же ее вина? Она войну не начинала, не вела армию в бой. Да и вообще, разве может ее страна воевать не за правое дело?       Когда Соня чего-то не понимала — она шла к отцу. Тот подробно ей объяснил, что их войска там спасают мирных жителей от нацистов, что ее сестра — круглая дура, раз этого не понимает, и ее надо только навсегда заблокировать. Соня так и сделала, и теперь она знала — война ведется не зря. Все хорошо. Добро всегда побеждает зло.       А потом эта фотография…По телевизору утверждали, что их ракеты стреляют только по военным объектам, а никак не по мирному населению. Значит, то фото было лишь подделкой? Фейком?       Соня долго думала, а потом вдруг вчера вечером просто взяла и вбила в поисковую строку хештег, который сопровождал фото. Ну так, просто поглядеть, что пишут их враги, чтобы еще раз убедиться в собственной правоте. И лучше бы она этого не делала.       Соня всегда была жутко сентиментальной. До слез ее могла довести даже детская песенка о тигренке, потерявшем маму. А от вида крови, пусть только на картинке, ее мутило. То, что она обнаружила под хештегом — ввело ее в шок.       Трупы. Трупы, с связанными руками и простреленной головой. Люди со страхом в глазах, прячущиеся под землей. Бьющиеся в истерике матери, обнимающие своих убитых детей. Это была война не из песен. Не из телевизора. Это было набухающее, ревущее, отвратительно-красное и убогое отчаяние. И вот это была самая что ни на есть война во всей ее уродливой плоти.       И все это было делом рук их армии.       Соня с ужасом внимала текстам с гигантскими цифрами погибших…убитых солдатами ее страны. Соня верила черным буквам. Верила безжизненным голосам людей, потерявших все за пару дней. Погружалась глубже и глубже в грязно-черное болото чужой скорби, праведного гнева и вины. Своей вины. И теперь стало понятно то сообщение и та фотография.       Соня тогда расплакалась. Нет, разрыдалась. Ей так не хотелось осознавать, что все это не дурной сон, а их чертова реальность. Паника накрывала с головой, она не знала, что теперь ей делать, куда идти. Но впервые в жизни ничего не сказала родителям. Не попросила у них поддержки. Ей вдруг стало страшно. До безумия страшно взять и рассказать обо всем увиденном отцу и матери. И поэтому она сегодня пришла в церковь. Надеялась, что растоптанное в пыли армейским сапогом сердце будет вылечено Божьими руками.       Но чем дольше она стояла перед мозаикой, тем больше вспоминала, как по телевизору войну назвали новым крестовым походом. Как их патриарх благословлял войска. Как ее отец — примерный христианин, радовался победам, чью цену теперь Соня прочувствовала в полной мере.       Не могло быть такого, чтобы они не знали, если Соня всего лишь по одному хештегу смогла столько открыть.       Значит, они считают, что так и должно быть. Что заповедь не убий работает только в одно сторону.       Самое страшное, что все еще светило солнце. Пели птицы. Хвастались своим ароматом весенние цветы.       Соня взглянула в глаза Божьей матери. Раньше они, казалось, излучали добро, но теперь были обычными стекляшками. Не больше, не меньше.       Бог не мог допустить этого зверства, не мог не открыть глаза детям своим. Никто не нашептывал Соне искать информацию про войну. Это был ее собственный выбор.       Как бы не было до неслышного истошного вопля, до искусанных в кровь губ, до горьких слез больно, Соня не могла это отрицать. Богу не было все равно. Его самого просто не было.       Соня развернулась и резким шагом вышла из церкви.       Наружность встретила ее хорошей погодой. Где-то лаяли собаки, смеялись дети, гудели машины.       Достав телефон из кармана длинной юбки, Соня разблокировала дрожащими руками телефон, открыла контакт той самой сестры, которая больше не была в черном списке, и сделала то малое, с чего нужно начать, но нельзя останавливаться. Начала печатать. «Привет, прости меня, я…»