Отвержение

Mama we're all full of lies

Mama we're meant for the flies

And right now they're building a coffin your size

Mama we're all full of lies

— Да пошли вы все на хрен со своим псевдо-патриотизмом гребанным!       Полная праведного гнева фраза была встречена всего лишь унылым и пустым школьным коридором, грязно-голубыми стенами, да полудохлым фикусом в горшке с трещинами.       Виктор глубоко и с шумом вдохнул-выдохнул и, пытаясь успокоиться, запустил пальцы в шевелюру чёрных волос, которые отросли у него уже до плеч. Он не стриг их и нормально не расчёсывал чисто из принципа.       Принципов у Виктора было много, мало из них делали его житие лучше, но что уж поделать. Как минимум из-за одного из них его только что выгнали с урока.       Виктор прекрасно знал, когда следует засунуть свой язык без костей куда подальше, но никогда этого не делал. Принципы, черт бы их побрал. Вот и сейчас он, вместо того, чтобы подобно остальным одноклассникам залипать в окно или открытые тетради, пока учительница вещала четко по бумажке, присланной с верху, о том, зачем идёт война, начатая их государством, почему все правительство такое белое и пушистое, а враги — нелюди, которых то и убивать то не жалко, молчать не стал. — Марья Тимофеевна! — Виктор поднял руку, подавая признаки жизни с последней парты, и, не дожидаясь разрешения на ответ, встал. Сонные, как мухи после зимы, ученики завозились и подняли на него глаза, ожидая тирады. О, перепалки Виктора со старшими были отдельным школьным аттракционом. Их ждали, как бедные крестьяне средневековья — хлеба и зрелищ.       Учителя эдакий аттракцион не жаловали и частенько звонили отцу. У того разговор был короткий, рука — крепкая. Но принципы Виктора все равно не переломать, чай не хребет. — Вы ведь прекрасно знаете, как это называется. Дегуманизация. Это когда наших врагов выставляют в свете какими-то отвратительными чудовищами или попросту мерзкими таракананами, которых нужно и можно давить. А это всегда неправильно. Следует понимать, что у любого конфликта есть две стороны, как у монеты. Вот и сейчас, вы мне говорите, что наши войска защищают жителей соседней страны. Доброе дело делают. А вот я, как не странно, вижу на просторах мировой сети абсолютно другую информацию. Я читаю о том, как наши ракеты бьют по мирному населению, как те отказываются быть спасёнными — странно, да? — и выходят на митинги против наших оккупантов. У меня есть доказательства в виде фотографий и видео, отзывов очевидцев. А что есть у вас? — может, Виктор и говорил слишком быстро и местами неправильно, можно было выбрать конструкции и получше, но сейчас, главное, было обезоружить оппонентку своим напором и привлечь внимания остальных. К сожалению, Виктор не видел в чужих глазах ничего, кроме пустого интереса. Никто не собирался его поддерживать. Зато всем было интересно посмотреть, как негласный изгой и неформал перепирается с нудной училкой. Увы.       Почувствовав, что его вот-вот прервут, Виктор продолжил. — Подождите, я не закончил! Имею я право высказаться или нет? В конституции прописано, что имею. Итак. Те, кого мы спасаем. А были ли выступления? Официальные просьбы о спасении? Что-то не помню такого, а вот сейчас! О, сейчас ваши противники — точно не мои — просят оружие и поддержку у западных стран. А нас за их «освобождение» никто не благодарил.       Марья Тимофеевна, вся красная и смущенная, точно не ожидавшая такой бойкой атаки, попыталась что-то сказать, но лишь зря хватала губами воздух, пока Виктор четко разъяснял, что думает про войну, про государство, про пропаганду и про систему образования в целом. Он бы очень скоро закончил, если б не… — Пасть прикрой свою, ублюдок! — оратор был грубо прерван. Виктор презрительно взглянул на Влада. Типичный представитель их не слишком интеллигентного народа. Бритый почти под ноль, с крепкими кулаками и тупыми глазами. — Ты кто такой, чтобы честь нашей страны так позорить?       Ах вот в чем дело — решил во что бы то не стало отстоять честь «великой державы» — их Родины. Честь видимо состояла в убийстве мирных жителей и терроризме. Ну, Виктор то и не сомневался, что у парня понятия такие, когда тот с пацанами его всей компаний за гаражами подстерегли и избили — тоже про честь что-то вякали. — Рад, что ты спросил, знаешь… — Да ничего мы не знаем и знать от тебя не хотим! — а теперь, когда подключилась истеричка-Оля вообще начался цирк. Будто Виктор на телевидение очутился.       Он улыбнулся, так широко, что уголки губ заболели, развёл руки в стороны, окидывая взглядом аудиторию и слушая. Класс вместо трибуны обратился в паперть, где смрадом дышащая толпа была готова разорвать Виктора на куски. Он мог явно прочесть это в глазах ополчившихся против него одноклассников. Виктор был       полностью один, и пусть такая исключительность и льстила самолюбию, все равно мерзкий осадок перевешивал.              В итоге оказалось, что Виктор, по мнению высокоразвитых — предатель, крыса с Запада, псих, готовый лично нож всадить их царю в печень, так ещё почему-то гей с еврейскими корнями. Удивительно.       Влад выразил это до безобразия простыми словами, все на базаре знают, вот только ему и замечания не сделали, а Виктора из кабинета выперли, так ещё в добавок целый набор — родителей в школу, его к директору. Ещё и на учёт поставить пригрозили.       И за что, главное? Виктор бы и не пискнул, если бы он курил на уроке, например. Но нет. Всего лишь за слова. За аргументально подкреплённую политическую позицию. На уроке обществознания.       Виктор потянулся, хрустнул шеей и пальцами, подхватил с пола рюкзак, не обращая внимания на вывалившийся учебник и пару ручек, и пошёл на выход. Из школы. Нахрен директора. Нахрен их всех.       Охранница смерила его презрительным взглядом. Так на Виктора смотрели практически все. И он сам активно способствовал такому обращению — самовыражался, как мог. Потому что принципы.       Ему столько раз сулили плохую дорожку, таскали за волосы, били прямо в глаз, что любой бы не вытерпел. Ну, если он не маленький человек, там. Виктор принципиально посылал всех нахер, неумело (а плевать) красил ногти чёрным лаком, заимствованным у более менее подруги Мирабель (ждал, пока отец отреагирует. В прошлый раз за такое он избил его до полусмерти, но теперь вот уже пару недель ходил в стельку пьяный и не замечал), сигареты курил тоже ее и звенел постоянно при ходьбе целым комплектом цепей на шее. Носил Виктор всегда только чёрное, пусть и поношенное, но не признавал себя ни готом, ни эмо.       Прин-ци-пы.       В стране такое не поощрялось, а Виктор в отместку не поощрял свою страну, и, покидая медленное гниющее здание школы, отсалютовал охраннице, горло улыбаясь. Не на того напала.       На улице было холодно, казалось, что вот-вот нагрянут морозы и заметёт метель. Вот только был уже второй месяц весны. Кто-то считал, что в таком царстве только и может царить холод, как в саду у великана-эгоиста. Виктор был циником. Но теория неплохая.       Он шагал твёрдо, не обращая внимания на воющий ветер. Серые, все под копирку здания нависали, закрывая кристально-голубое небо. В таких коробках люди жить не могут. Виктор в который раз убеждался.       Под ногами среди немного подтаявшего и снова запершего льда валялись догорающие окурки, консервные банки и прочий мусор. Прямо под билбордом с яркой надписью «#СвоихНеБросаем» — валялся мужчина в лохмотьях. Кажется, мёртвый.       Мимо него прошла женщина, туго затянутая в пальто с парой заплаток, таща за руку зареванного ребёнка в слишком большой шапке-ушанке. Пошёл снег в перемешку с дождем. Просто прекрасно.       Напротив родного дома висело огромное объявление, призывающее на службу по контракту. Продемонстрировав объявлению всем известным жестом все, что он о том думает, Виктор пошёл к себе.       Дома было холодно также, как и на улице. Потому что окно никто не додумался закрыть. С порога можно было наткнутся на полу пустые бутылки из-под пива, стоящие прямо под шкафами с книгами. Те были старые, с пожелтевшими и где-то порванными страницами и чьими-то пометками. Их читал только Виктор. Да и он в последнее время бросил. Потому что для этого надо было забиться в угол и сосредоточится, чему мешали вечерние перепалки отца с матерью. Это повторялось почти каждый день. Кроме тех, когда отец попросту не являлся домой ранее пяти часов утра.       Маленький Виктор боялся просыпаться от его пьяного голоса. Теперешнему Виктору было глубоко и принципиально наплевать. Да, он все еще вздрагивал от любого резкого движения этого мужчины, но ведь это машинально, выработанный рефлекс, а страшно ему вовсе не было.       Дома никого. Значит, родители где-нибудь шляются. Виктор скинул рюкзак, и, не разуваясь, прошёл на кухню, минуя гостиную с видавшем виды диванном, телевизором, в чьих проводах скопилась уже гора пыли, и неработающим торшером. В углу комнаты все ещё валялись старые игрушки его собаки. Виктор притащил ее с улицы ещё ребёнком, и пёс даже прожил с ним пару лет, пока отец не забил его ногами в порыве ярости.       Есть не хотелось. Убирать весь хлам вокруг — тоже.       Виктор сел на стул с порванной розоватой обивкой, откуда подобно человеческим внутренностям из распоротого живота вываливался какой-то пух. Ноги положил на стол, наушники сунул в уши, открыл новостную ленту в телефоне.       Музыка на полную. Пусть отец в любую секунду вернётся. Или мать. Пусть снова бьют или кричат — Виктору плевать принципиально. Новости интересуют его куда больше.       Убийства, изнасилования, мародёрства, ложь, вязкая, приторно-сладкая ложь, что пьянит разум и перекрывает здравый смысл, ложь и трупы, обгорелые трупы со связанными за спиной руками. Одна и та же картина. Каждый. Мать его. День.       Виктора бесило это до искусанных в кровь губ, его бесила чужая тупость, бесила, что он один. В его окружении никто не умел видеть. От такого любой взвоет. В нем, Викторе, сила кипела, ему бы оружие в руки — и он готов до конца биться. Когда вон били все за теми же гаражами — до конца, ей богу, сопротивлялся. Пусть и один стоял. Даже руку кому-то прокусил до крови, кажется. Потому что возвращаться то некуда, можно и умереть на штыках.       Виктор скользнул взглядом по экрану, остановился вдруг на одном объявлении. На секунду застыл в ступоре. После жестокой расправы с такими затейниками в первые дни войны, он даже не думал, что кто-то решится на такой призыв. Ну что ж. Пора бы. Виктор ещё ничего не предпринял, а адреналин в крови уже заиграл. Сердце забухало. Такой шанс…упускать нельзя. Да и что ему терять? Кто по нему скучать будет?       Виктор встал, поискал ручку и рванный клочок бумаги, начал писать. Маме.       Он ненавидел эту женщину за слабость и слепую любовь к его отцу. Мразь, затащившая их семью на социальное дно своею алкогольной зависимостью. Виктор курил, но в рот никогда не брал ни капли. И помнил, о, он помнил все. И тихий плачь матери, и звон битой посуды, и собственные синяки и ссадины. Виктор боялся брать в руки нож, потому что знал, что зарезал бы отца, если была бы возможность.       Он раньше верил, что они с матерью возьмут и уедут. Хотя бы к бабушке. К тёплому солнце, запаху парного молока и пению петуха по утрам. Но только мать решила все бросить, сломаться и тоже запить. Именно поэтому Виктор ее ненавидел. И в глубине души все ещё любил и жалел.       Только этого не хватало, чтобы остаться. Виктор, отбивая такт ногой, принялся выводить строчку за строчку. Эдакое объяснительное завещание. Потому что домой он больше не вернётся. Да и дома-то у него не было.

Well Mother, what the war did to my legs and to my tongue

You should have raised a baby girl

I should have been a better son

If you could coddle the infection

They can amputate at once

— Ты — идиот, — равнодушно заявила Мирабель, держа тлеющую сигарету двумя пальцами и следя за плавным движением тонкого дыма.       Виктор посильнее запахнул полы чёрного пальто, все-таки холодно было, и презрительно посмотрел на собеседницу. — А ты типо нет?       Мирабель устало вздохнула. — Тебя посадят. Я тебе передачки носить не буду.       Они стояли совсем недалеко от общей школы, здесь, в царстве заброшек, часто собирались школьники, чтобы покурить и обкашлять пару вопросов. Виктора выперли урока с третьего, поэтому когда он пришёл сюда, все были уже в сборе. — Знаешь, я и не прошу. И уговаривать никого не буду.       Из всей шумной компании на него внимание обращала лишь Мирабель, и то по старой дружбе. Если это можно было так назвать.       Другие слишком увлеклись тупейшим занятием в виде закидывания бутылок из-под энергетиков в окно ветхого нежилого здания, у чьих стен они осели. — Просто предложил, не хочешь, ну и не надо. — Виктор пожал плечами, поправляя рамку рюкзака, который весил всего ничего. У него особо не было пожитков, которые можно было забрать из дома.       Виктор двигался вперёд, но был остановлен словами: — А зачем тебе это? — Ну, — смешок вырвался с клубами пара, стоял самый настоящий мороз. — Кто-то же должен воскрешать нашего Франкенштейна? — Франкенштейн — учёный, который создал монстра. — Да мне плевать, я просто позёр, — Виктор пожал плечами. Чего-то подождал, но от Мирабель не было ответа. Тогда он пошёл, оставляя на тонком слое снега явные следы.       Затем вдруг развернулся и отвесил шутливый поклон: — Если меня распнут, знайте и гордитесь, дамы и господа, вы с предателем Родины в одной школе учились!       Демонстрация оскала, музыка в наушниках на полную, шаг вперёд. В неизвестность. В будущее. Он ведь на митинг идёт.

You should have been

I could have been a better son