Туман

Протоптанная в снегу тропа ведет героя к нагромождению серых четырехэтажных зданий. Они, словно немые стражи, смотрят черными провалами окон-глазниц и ждут, когда он подойдет ближе. Старые, они с каждым прошедшим днем дряхлеют все сильнее. На их стенах, изуродованных трещинами, видны большие подпалины и зеленые пятна, как От кислоты Даже снежинки словно сторонятся многоглазых стражей, стараясь улететь подальше. Лишь на крышах можно рассмотреть немногочисленные белые шапки. Подавляя в себе гнетущие чувства, он старается идти увереннее. Но чем ближе к трущобам, тем противнее на душе. Возле четырехэтажных чудовищ жмутся друг к другу лачуги, собранные из металлических листов. Единого стиля нет, отчего взгляд скачет по хлипким домикам. Впереди ждет настоящий лабиринт. Не покидает ощущение: если сейчас войду, то самостоятельно уже не выберусь Словно в подтверждение моих мыслей рядом появляется долговязый доходяга. Вы тут новенький, да? – спрашивает он. - Я ведь прав, прав? А? Да я же вижу! — Допустим, новенький, – настороженно Отвечает наш герой — И что? - Господину потребуется проводник! Я бы не советовал лезть в трущобы без нужных людей. Можно нарваться на опасных типов, хе-хе! Очень опасных. А со мной господину будет спокойно. Трещину все знают! Даже самые влиятельные люди в Назарете знают Трещину, да-да! — Трещина? Это твое имя? – У господина проницательный ум! Он всматривается в своего "благодетеля". Что-то в его лице есть от крысы. И дело Отнюдь не в большом носе... Может, отпугивают постоянно подрагивающие губы. Или маленькие пронзительные глазки. Левую щеку уродуют оспины, которые доходяга чешет после каждой фразы. При этом звук такой, будто наждачку трут. Но мое внимание привлекает одежда Трещины — на меховой телoгрейке ни Пятнышка грязи, штаны чистые, по ботинкам видно, что новые. — Мне можно доверять, Господин! — говорит доходяга. Помогаешь по доброте душевной? – спрашивает наш путник — Вы когда в город вошли, стража пропуск выдала? Просто Покажите его мне, а после я отведу вас в лучший дом, где отдохнете, поедите и наберетесь сил. У меня работа такая встречать новеньких. Платит мне городской Комендант! Вы мне ничего не должны. Ну, разве если только захотите. C этими словами он растягивает губы в ехидной ухмылке. Он пожал плечами и вытащил прямоугольник-пластику. Крысеныш меняется в лице: уголки губ опускаются вниз, в глазах появляется разочарование. – обычный пропуск... –А это на что-то влияет? Дает особые привилегии? — Ну, как сказать, господин... Пожалуй, вам моя Помощь не требуется. - Что? Почему? — спрашивает путник – Трущобы не самое приятное место. К Тому же у меня срок дежурства подходит к Концу... Решайте сами: ради исключения Могу Показать местных ПЬЯнчужек и Отвести до ОДНОГО ЦИВИЛЬНОГО ДОмишки, где можно Отдохнуть, поесть и развлечься, хе-хе-хе. Но я настаивать не буду. Странный тип этот Трещина. Сначала помощь предложил, а после того, как карточку дал, вдруг передумал. Хм... Пожалуй, не хочу лезть в трущобы, — говорю я. — Мало ли что... — Ага, — охотно поддакивает доходяга. Мало ли. Ну, тогда, господин, я пойду! Рад был с вами познакомиться! Трещина разворачивается и пружинистой походкой скрывается в трущобах. внимание привлекает пять циклопических идолов, поражающие воображение своей высотой. Сделанные из гранита, они, точно немые стражи, следят за каждым твоим движением по крайней мере, создается такое ощущение. Можно ощутить их злые взгляды на своей шкуре еще в трущобах. Теперь, когда хлипкие домишки расступились, стою на большом холме и завороженно смотрю на чуждых мне богов. Сделаны они грубо, неаккуратно, но Оттого, глядя на них, сильнее волнение, а на грудь словно давит невидимый кулак. Вот страшилище с двумя загнутыми рогами; его морда кривится от злости, рот широко раззявлен, обнажая ряды треугольных зубов. Вот старуха, чье лицо прячется в капюшоне; на её одежде поблескивают черные маслянистые дорожки. Вот человекоподобная птица с острым клювом и горящими красными глазами с огромными темными точками зрачков. Эти трое богов разительно отличаются от остальных двух звериной грубостью исполнения и затаенной силой. Идолы окружают массивный каменный алтарь на небольшом холме. Возле него вещает высокий жрец в белой рясе. Он широко размахивает посохом, кричит и вскидывает руки. За его спиной, точно гранитные истуканы, стоят забинтованные фигуры в рваных красных плащах и шаманы, на чьих головах поблескивают в ночном небе стальные черепа птиц с загнутыми клювами. Внизу, на склоне, толпится разномастный народ. Тут и оборванцы с синими от холода лицами, и стражники в закованные костяные доспехи, и даже богачи в лоснящихся шубах. Но в основном много родителей с визжащими и хнычущими детьми. Наш герой решает добраться до толпы и Послушать, о чем там вещает жрец. Уже возле дороги, ведущей к священному холму, до меня доносится красивый низкий голос: –И пожалел Чумной Бог проклятых на вечные муки! Он Поднял свою руку и порезал старым ржавым ножом, что валялся под его ногами, себе ладонь! Из раны тут же полилась кровь - густая, зеленая, пахнущая смертью, однако исцеляющая душу! «Пейте, дети Мои!» — закричал бог. Проклятые в надежде получить искупление пали ниц, принялись по одному ПОДПолзать к своему владыке и Подставлять рты под слабую струйку его крови. Они морщились, плакали, кричали, ибо их рты и глотки нестерпимо жгло. Но исполняли приказ Высшего, так как После всех Катаклизмов у них не было другого пути — все дома были уничтожены, Посевы Померзли, а скотина ПОДОхла... Влившись в толпу, под неодобрительные взгляды и ругань приближаюсь к холму. Пока осторожно протискивался сюда подметил, насколько же истощенные и худые местные, лица Восковые, носы заостренные, щеки впали, кожа обтягивает скулы столь сильно, что проступают желваки. Их глаза до дрожи пугают болезненным блеском. А на детей совсем страшно смотреть... Все, кто испил божественной крови, в муках умерли, – продолжает вещать жрец. Несмотря на то, что он находится высоко на холме, слышно его отлично. Никто не спасся, ибо грехи их страшны и непростительны. Никого не пощадил Чумной. Однако не в гибели людей был его смысл. У мертвых, присыпанных снегом женщин распухли животы, и на восьмой день из их утробы появились дети – Здоровые и осененные святостью бога! Растить и воспитывать несмышленышей Чумной поручил Старухе Боли и Красной Птице, а чтобы семена человеческие не погибли от страшных Холодов, наступИВШИХ После Катаклизмов, он разогнал черные тучи и разбудил Алый Шар! Фанатики. У жреца длинное, вытянутое лицо. Из-за чуть опущенных вниз уголков глаз и тонких плотно сжатых губ у него надменное выражение. Одежда в отличие от шаманов и забинтованных доходяг выделяется искусным покроем и чистотой Ни пятнышка грязи, полы плотной рясы белые, как свежевыпавший снег. На многочисленных ремнях поблескивают драгоценные камни. Головной убор представляет собой вытянутый цилиндр с падающими на щеки и шею полосками черного шелка. Опирается жрец на длинный костяной посох, увенчанный человеческим черепом. Этот витой, замысловатый посох, украшенный вдобавок нитями с клыками животных, привлекает к себе внимание тем, что странно поблескивает в ночи, точно присыпанный изумрудным крошевом. Старуха Боли из-за черных слез была слепа, однако умело следила за детьми: вскармливала молоком Танцующих-В-Пурге, прятала в своем замке, куда холод и ледяные ветра не могли добраться. Красная Птица же наоборот не ухаживала за двуногими выкормышами – это было неинтересно, ей бы летать в серых свинцовых тучах да разрывать тишину карканьем! Так прошло не меньше пятнадцати лет... И когда Чумной Бог явился забирать детей, то Старуха Боли Отдала всех не умер. НИКТО Все оказались здоровыми, крепкими, умными И ПОЧТИтельными с высшими. Тогда как у Птицы выжили лишь двое мальчиков и одна девочка, да и те едва стояли на ногах, были злыми и жадными. Зевнув, я оглядываюсь по сторонам. Большинство людей слушает без особого интереса, хотя есть и те, кто повторяет шепотом слово в слово за жрецом, лица сияют фанатизмом. ИХ Xнычут дети, родители пытаюсь успокоить их по-разному – кто оплеухой, кто криком, Кто ласково гладит по голове и что-то Втолковывает. –От тех детей, что воспитала Старуха Боли, и пошел наш род, — говорит жрец, оглядывая толпу. — Славный, великий, добрый, могущественный! Мы заселили Назарет, Центр и десятки других мелких городков, Покинутых давным-давно забытыми богами! Мы – единая часть богоизбранного народа, избранная, чтобы очистить мир от скверны и грехов! Лучшие из лучших удалились в священный город Гилгал, где теперь проводят дни и ночи в молитвах и разговорах с высшими! Я там был и... О-о-о, остался бы навсегда, настолько прекрасны там люди! Ни тени rpexa! Но — к сожалению или к счастью! — я вынужден жить в Назарете и наставлять вас на путь истинный! Не забывайте: мир полон страданий! — продолжает вещать жрец. — И Катаклизмы могут вернуться, Чумной Бог больше не пожалеет нас и уничтожит всех! Всех! Никого не пощадит! Потому что человеческий род, воспитанный Алой Птицей, не сгинул. Наоборот — он окреп за счет нас с вами! Мы пожалели больных и немощных, приютили в своих жилищах! Зря! Зря! Потому что их души черны, и никакой свет ничего не исправит! Вспомните их злодеяния: они уговорили некоторых из нас пойти в заброшенный подземный город Вирсавию и поклоняться Мясному Богу! Предатели! Знаете ли, что они едят человечину и занимаются темным колдовством? И их ждет смерть – такова цена тех, КТО Отринул истинную веру! Будьте бдительны, ибо те, кто воспитан Алой Птицей, среди нас! На миг показалось, будто взгляд жреца остановился на нашим герое, а затем – скользнул по толпе. Девушка рядом принимается качать заплакавшего мальчугана лет пяти. Даже несмотря на страшную худобу, она красива: короткие до плеч Волосы цвета ночного неба, чувственные губы, большие голубые глаза, в которых так легко утонуть. Прямая осанка и манера держаться выдают в ней гордячку; незнакомку можно было бы назвать аристократичной, если бы не поношенный тулуп и длинная грязная юбка. — Пожалуйста, прекрати плакать, шепчет она, опустив мальчика на землю. Скоро всё закончится, потерпи чуть-чуть. — Я хочу домой!.. Давай уйдем отсюда! - Ты знаешь, зачем мы пришли, — говорит черноволосая. — Мы не можем. Мальчишка недоверчиво смотрит на все это. Под его измученными серыми глаза пролегли черные круги, как у мертвеца. Он выглядит совсем слабым и Tщедушным: руки и ноги напоминают длинные тростинки, от голода живот вспух. Тонкие пальчики впиваются в юбку черноволосой. Маленький старик. От одного его вида становится не по Себе. Подняв посох высоко над головой, жрец Говорит: - Богоизбранные! Будущие святые! Начнем ежемесячный обряд очищения! Откройте свои души, ибо сейчас необходимо впустить Высших в себя, ощутить их присутствие! На миг забудем о всех страхах, ЧТО Поджидают нас дома и вне городских стен! Забудем о детях Алой Птицы! Есть только я, вы и боги, что ждут Воздаяний! Чувствуете? В воздухе пахнет гнилью — Чумной скоро Явится сюда! - Чтоб меня собаки сожрали, выблевали и обоссали, если это не треклятые фанатики! сквозь зубы цежит наш герой. Толпа оживает, шумит, стекается ближе к Холму. Многие из родителей поднимают руки и что-то неразборчиво кричат. Их дети, рыдая и горланя, жмутся к ним. Напряжение, повисшее в воздухе, нарастает, становится едва ли не осязаемым. Мне несколько раз едва не впечатывают по лицу плечом, поэтому приходится закрывать голову руками, согнутыми в Локтях. Шаманы возле жреца спускаются по щербатым ступеням чуть ниже, начинают выбивать ладонями на огромных белых барабанах жуткий ритм. Он, отдаваясь ударами в ушах, постепенно ускоряется, в нем возникает напор и решительность. Жрец, оглядев толпу, кричит: – Я слышу дыхание богов! Они Говорят через меня! Возрадуйтесь, ибо я стану вашим проводником! Он показывает пальцем в толпу, спустившиеся к основанию Холма забинтованные служки выхватывают родителей с детьми, и те поднимаются к алтарю — с широкими улыбками, горящими глазами, счастливые. Начинается давка. Стоящая рядом со мной девушка с мальчуганом на руках пробует протиснуться вперед, но её тут же отпихивает назад какой-то грязный оборванец. Она бы упала, если бы наш герой к ней вовремя не подскачил Вокруг проходят всё больше и больше людей, — многие бесцеремонно задевает плечами, ругаются, толкают. Наконец, жрец что-то вскрикивает, и давка прекращается. Наконец, жрец что-то вскрикивает, и давка прекращается. На холм больше никто не поднимается. — Ребра не сломали? В ответ она не удостаивает даже взглядом. Нахмурив бровки, смотрит вперед. - Вот они, избранные мой, — те, кто Получит божественное искупление! Посмотрите на них изможденные, печальные, придавленные тяжестью жизни! Разве они заслужили быть такими? А их сыновья и дочери? Положено ли им скитаться по холодным темным улицам в надежде раздобыть несколько крошек хлеба? Посмотрите, как они прекрасны, как чисты! Пора ЧТО-ТО изменить! Жрец ходит туда-сюда мимо ряда мужчин и женщин. С каждым произнесенным словом он словно становится выше, больше. Его посох громко стучит костями. Детей отводят в сторону от родителей. Малыши больше не хнычут, лишь на щеках остались грязные разводы от слез. Барабанный бой смолкает. Повисает абсолютная тишина. толпа успокоилась, люди больше не лезут друг на друга. Многие родители разочарованы, шепчут молитвы. Их глаза странно поблескивают. Черноволосая тоже выглядит расстроенной – плечи поникли, нижняя губа прикусана, пальцы едва заметно дрожат. Мальчишка же наоборот выпрямляется, победно обирается по сторонам. На вершине холма возле мужчин и женщин появляется ведьма с перевязанными глазами. Её сгорбленную фигуру скрывает длинный черный плащ, полы которого стелются по земле. На голову накинут бесформенный капюшон. Большие толстые губы перепачканы сажей. На шее – ожерелье из детских черепов. Старуха достает из поясной сумы белые шарики, кладет их в протянутые ладони. Я присматриваюсь. Что это за шарики? Они из хлеба сделаны? — Забудьте о страданиях, все они Позади, вещает жрец. – Судьба привела вас сюда не просто так, а чтобы показать нужны богам. ВЫ Высшие ждут! Полученные души они не растерзают во мраке небытия, а сохранят при себе! Откроют врата к прекрасным местам, где еды и воды вдоволь! Будете вкушать сладкие плоды, пить Хмельные настойки, ха-ха-ха! Вы удостоились великой чести! А ваши дети больше никогда не узнают о Голоде! Люди принялись есть мякоть, кто проглатывает целиком, кто Отщепляет по кусочку и тщательно прожевывает. Я отмечаю, что никто из них старается не смотреть в сторону детей, будто их больше не существует. Эти доходяги, оборванки и нищие на миг выпрямляются, кидают горделивые Взгляды в толпу у их ног. Все в них говорит о превосходстве... люди возлеалтаря Один за другим теряют равновесие, падают, трясясь в лихорадке. Из их ртов течет густая белая пена, грязные худые пальцы царапают шею. Мое сердце успевает сделать несколько ударов прежде, чем мужчины и женщины умирают в муках, но кажется, что времени прошло намного больше. Страшная картина валяющихся, скрюченных тел впечатывается в сознание. Вереницу рыдающих детей забинтованные уводят на обратную сторону холма. Картина полностью складывается: родители приносят себя в жертву, чтобы детей забрали жрецы и шаманы, ведь так они будут всегда сыты и В тепле... Наш герой пораженно смотрит на черноволосую с ребенком. Получается, она тоже хочет умереть. Нет, нельзя этого допустить! Необходимо переубедить ее! Он начинает разговор как можно спокойнее: - Тяжелый сегодня денек, да? Нахмурившись, она с подозрением смотрит на меня, но отвечает: - А тебе чего надо, торговец? Пришел Поглазеть на страдания местных? Как мы тут мучаемся и унижаемся? Что ж, оставайся, любуйся. Мне наплевать, Только не подходи близко. — Я не торговец, – С роду таких плащей красивых не Видала! – хмыкает черноволосая. – Те, кто живет в Назарете и не прислуживает Коменданту, никогда не смогут заработать на такой. Так что ты ври да не завирайся. К тому же морда у тебя лощеная, Ухоженная! Небось, и не знаешь, что это такое — Голодать. А мне вот приходилось. Легко никогда не было, вечно в этой заднице обитаю! Продавай себя, кради, убивай — бесполезно. Она отвечает мне, но смотрит на холм, ожидая, когда жрец вновь выберет «счастливчиков». Мальчик, прижимаясь к ней, поглядывает на меня исподлобья. Какая тирада! Поживи среди нас немножко, — говорит черноволосая. — На своей шкуре прочувствуй все удары. Уверена, сломаешься быстро. Те, у кого много денег, всегда слабы душой. Монеты их отупляют, делают неженками. — Она на миг замолкает, резко меняет тему. - Хотела бы и я перед смертью Погулять немножко, Пожить красиво! Как подумаю только, что не надо будет Ютиться в лачуге, ЧТО не надо унижаться ни перед кем, так легко становится! Но нет — я здесь. И рано или поздно оказалась бы тут. Иного выхода нет. Я хочу всё исправить. Мой брат больше не будет ни в чем нуждаться. И тут до меня доходит: брат, она сказала так! Сколько же ей лет на самом деле? Неужели бедность столь сильно старит? Каменные истуканы издают хриплый рев, от которого Толпа вскрикивает и чуть отступает от Холма. По нитям, связывающим их всех, Пляшут, шипят, искрятся синие огоньки, похожие на миниатюрные звезды. Из ноздрей рогатого идола бьют клубы сероватого дыма, ветром их уносит в сторону трущоб. До ушей доносится далекий тяжелый стон. Этот стон эхом прокатывается по холмам, отдаваясь резью в ушах. Я готов поклясться, что из-под гранитного капюшона ближайшего ко мне истукана на землю упало несколько огромных черных капель. — Жертвы приняты! — возвещает жрец. Забинтованные спокойно и быстро кидают тела погибших на алтарь, будто это Поленья. Мне даже начинает казаться, что там, на холме, собрались не люди, а некто, притворяющиеся ими. Да, они ходят на двух ногах, у них есть руки и головы, однако их выдают движения немного нервные, неестественные, словно кто-то дергает марионеток за невидимые ниточки. Возможно, у меня всего лишь разыгралось воображение. Жрец продолжает что-то вещать, но я его не слушаю. Поворачиваюсь к черноволосой. -Поверь, будет очень больно. Я видел, как людей протыкали ножами и стрелами, как издевались над ними О-о-о-о, они невероятно страдали, девчонка.–Я где-то слышал, что смерть от отравления самая болезненная. Просто подумай об ЭТОМ. Готова ли ты умереть? Она кусает нижнюю губу, в её глазах Появляется сомнение. - Я давала обещание. И выполню его! А вдруг возникает какой-то урод и пытается переубедить меня! Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Не лезь! Иначе еще и с дырой в боку окажешься. До дома не дойдешь! Плюхнешься на свою кровать и сдохнешь! - Хорошо, ты давала обещание, я всё Понял. Она сжимает пальцы в кулачки, воинственно выпирает нижнюю челюсть. Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Вместо этого перевожу взгляд на мальчика: –Кажется, твоя сестра полная кретинка. Но он ничего не отвечает, лишь сильнее впивается пальцами в юбку черноволосой. — Торговец, я отвечу тебе в последний раз, чтобы ты уже окончательно отстал от меня! Будь мне на три или четыре года меньше, я бы, может, испугалась твоих слов и передумала лезть на холм, но сейчас – нет, решение давным-давно принято. Мои мать и отец были слабаками и не смогли умереть ради нас. Именно из-за них мы Голодали, побирались, воровали. Если бы они отдали свои жизни, то мне бы не пришлось стоять здесь. Всё бы у нас с братом было хорошо, но они ЭТОГО не сделали... Уходи, торговец. Мне больше не о чем с тобой говорить. В ответ я лишь киваю. Толпа вновь оживляется, подаётся вперёд к подножию Холма. Шаманы бьют в барабаны, отчего земля Под ногами начинает дрожать. Под их грохот, рычание идолов и шипение сияющих звёзд на нитях худые, измoждённые, забитые родители с детьми поднимают руки высоко вверх. Черноволосая, схватив мальчугана за шиворот драной робы, протискивается сквозь ряды людей, толкается локтями и плечами и вскоре растворяется в толпе. Вскинув посох над головой, жрец объявляет об искуплении и пальцем показывает на тех, кому позволено подняться к алтарю. Черноволосая, схватив мальчугана за шиворот драной робы, протискивается сквозь ряды людей, толкается локтями и и вскоре растворяется в толпе. плечами Вскинув посох над головой, жрец объявляет об искуплении и пальцем показывает на тех, кому позволено подняться к алтарю. Только при мысли о том, что вновь увижу как повторится страшный обряд, мне плохеет, желудок болезненно скручивает, к Горлу подступает ком. Зря полез сюда. Теперь по ночам мне будут снится кошмары, больше чем уверен. Когда толпа остается далеко позади, я все-таки оборачиваюсь. Нечеловеческий холод пронзает меня, растекается по Венам. Черноволосая стоит на священном холме и жует хлебный шарик.