ИНБТН

— Да? В дверь тёмного кабинета постучались, дверь открылась, и Полю показалось, что с ней к нему впустили мокрый снежный дождь и ураган, бушевавший на улице. — Простите, вас хочет видеть незнакомый мужчина, — сказал молодой человек, работник с испуганным взглядом. — Мы пытались задержать, но… по-видимому… это срочно. С тяжёлым вздохом Поль встал и вышел в коридор сам. Раздавались его шаги по паркету, в узких коридорах здания была беда с освещением, быстро перебегали туда и обратно чьи-то тени. Он дошёл до конца коридора (за ним все также следовал молодой человек), спустился по лестнице и увидел взрослого человека в шляпке, пытающегося зайти из прихожей сюда через охранника, преграждающего ему дорогу. — Ах, вот вы где, — возмущённо воскликнул знакомый, свёл брови и сердито нахмурился. — Вы знаете, что на вас объявили в суд? Ко мне в квартиру ломятся какие-то типы и постоянно говорят о каком-то выкупе, вы, что… кому-то задолжали? Я помню, у вас были какие-то мутные дела! — он оглянулся, но никто не разделил его негодования. — Постоянно приходили какие-то боеголовые! — Так, хорошо, секунду. Поль спокойно набирал номер из десяти цифр, пока его бывший сосед переругивался с охранником. — Что это такое? — голос его был севшим. — Почему ты донимаешь моё бывшее место жительства? — Мы уже поняли, что оно такое. Тебе придётся с нами встретиться, мы… — тут голос собеседника пропал, и было слышно шуршание. — Взяли твоего братишку. В ту же секунду ему по мессенджеру прилетела фотография мальчика с такими же рыжими волосами как у самого Поля. Он лежал, свернувшись под серым пледом, и спал так сладко, как будто к нему пришли домой и застали в таком виде. Но Накахара был не дома, Накахара был в распоряжении этих людей, посчитавших, что им можно пользоваться чьей-то жизнью для своей цели. — Сколько? — Скажу тебе при встрече. — Ты же понимаешь, что я не смогу. — Только встреча. Телефонный звонок прекратился без гудков. Полю сильно захотелось с кем-то обсудить это, как в былые времена это было с Артуром. Это желание настолько распирало его, что он даже мог бы рассказать молодому работнику, но тот, вероятно, ужаснулся бы тому, что Поля шантажируют похищенным в плен человеком и совершенно бы не понял того, что, на самом деле, Поль хотел сказать.       

***

Коля смотрел на него через розовое стекло. Надев цветные очки, он ещё больше привлекал к себе внимание. Сегодня цилиндр его был немного потаскан, помят, покручен как юла: он обнаружил его на скамейке, когда выходил из библиотеки, где помогал заведующей перетаскивать книги (тогда он и упал с его головы). — Коля, у тебя сегодня собеседование, ты ничего не пил? — с беспокойством спросил Сигма с сумкой в руках, подбежав к нему от шкафчиков в коридоре. Коля приподнял взгляд из-под очков и поправил лямки комбинезона. Он даже поднял левую ногу и покрутился всем телом. — Ой… Ладно, перестань, сегодня такой хороший день, — Коля зажмурился и потянул шею. — Солнце на улице. — Коля, на улице ураган, — ответил Сигма по-японски и посмотрел на него так, как будто ему что-то стало очевидно и ясно. Коля шёл на такую чудесную философию: Сигма допроваживал его до аудитории. Колю держал в сильном напряжении тот факт, что Сигма совсем не учился. Но ему только недавно исполнилось восемнадцать, и он говорил про то, что, если они не вернутся в Россию и освоятся тут, он обязательно пойдёт учиться на следующий год, а не работать. Они жили на деньги от бизнеса, связанного с программированием, в котором участвовал Сигма, стипендию Коли, оказавшегося и тут первым в рейтинге, редкие отправления от российского университета. — Нет, — тут же настроение Коли поменялось, он стал мрачным. В пустом желудке заурчало, ему нестерпимо захотелось съесть пельмени, которые он купил в супермаркете вчера вечером и оставил лежать в морозильной камере. — Нет, ничего. Коля вошёл в аудиторию и вспомнил про драму, которую он смотрел с Сигмой неделю назад: главный герой там тоже одевался очень эксцентрично в своем учебном заведении, и однажды его избили за это. Коля решил повторить этот перфоманс, чтобы ещё раз доказать себе, что в жизни нет предсказуемых сценариев, повторяемых сюжетов (они всегда хоть чем-то отличались). Он снял с себя второй слой одежды — расстегнутую джинсовку и потащил её как тряпку на своём плече. Вот и с убийством все оказалось совсем непредсказуемо. Кто знал, что Дазай посмотрит на него как на подозреваемого. Карие глаза (Коля сравнил их с цвет с осенними листьями) Дазая глядели прямо на него, чуть опоздавшего. Молодые люди сидели на верхнем ряду, и пока Фёдор что-то списывал с доски, Дазай не отводил с него взгляда. Недавно ночью Гоголь выходил на кухню, там из коридора доносились чьи-то голоса, и Коля решил посидеть на табуретке, чтобы послушать. Дазай и Достоевский спорили о том, как будут искать убийцу Оды, это показалось ему не таким интересным, и он вышел из кухни за ещё одним счастливчиком, который ел гёзды, а Коля — обычный хлеб. Коля не совсем понимал, почему именно он. Давайте, что уж. Гоголь был готов протянуть оба белых запястья, чтобы на них замкнулись наручники или связались толстые верёвки. Коля бы мог закрыть глаз и ничего не видеть, он бы мог поиграть в прятки или догонялки в заброшенном замке или их пустом университете, свободным от людских глаз, это даже весело, ему показалось, что Дазай и Фёдор просто созданы для таких игр. Играть, играть, играть, но только по его правилам. Гоголь сел за парту подальше и сидел там, где ещё пару рядов никого не было. Был слышен звук соприкосновения мела с доской, речь преподавателя, но в остальном было необычайно тихо; Гоголь слышал свое дыхание и предпочёл, чтобы его вообще не замечали. Он почувствовал, что ему совсем не обидно от того, что Дазай подозревал его. Но если бы и Фёдор отвлёкся от учебного процесса и пошушукался с Дазаем, что он вскоре обязательно сделает, его уже что-то кольнет в печень. Коля даже потрогал собственный лоб — от этой мысли ему показалось, что он очень нагрелся, у него температура? В таком случае, нужно возвращаться в кровать и лежать там, а не сидеть на бесконечной паре, медленно проваливаясь в глубокий сон. Зачем ему было убивать Оду? По заповедям, которые Коля не признавал как истину, это было страшным грехом, по логике у него даже не было ассоциаций, связанных с этим преподавателем, и ему даже не представлялось, как он мог бы построить цепочку причинно-следственных связей и дойти до того последнего действия, в котором нужно было убить человека, но мотив у него был (ведь люди убивают друг друга в этом мире из-за самых разных вещей). Коля зевнул. Мотив был. Очень невероятный, и Коля рассмешил этим сам себя — его смех привлёк внимание, и студенты оборачивались с глупыми улыбками, даже не зная, почему они улыбались при виде него. Люди смотрели на него и его повязку под очками, будто ожидая, когда же он ее снимет, чтобы все увидели его слепой глаз. Коля никогда не был слепым даже наполовину, он не смотрел на себя чужими глазами, одного было достаточно для того, чтобы понять, кто он в этом мире, и зачем ему (Коле) он (мир) был нужен.       

***

— Что делать дальше? Достоевский уже понял, что Дазай ненавидел состояние, когда за него решалось что-то за него и без него, и эти решения влияли на его жизнь. Он не смирялся ни с чем — его личность была изменена и вывернута наизнанку, люди подчинялись ему, время работало только на него. Дазай ненавидел — и было ли это божественным чувством? Достоевский знал, что такой вопрос бы задал ему Гоголь и в ответ бы получил молчание. Нет. Это было очень просто. Любовь — добро, ненависть — зло. Дазай, ты злой человек. Давай же, произнеси это вслух. — Дазай. Дазай ты… человек. Дазай посмотрел на него искоса и даже замедлил шаг. — Спасибо, в последние дни уже давно сомневался в этом. Они оба остановились, и вдруг одновременное движение уголков губ вверх поразило их обоих. Эти невольные улыбки позволили Достоевскому рассмотреть ямочки на щеках Дазая. Достоевский подумал, будет ли он вспоминать их дольше, чем они пробудут вместе.       

***

По мнению Поля Верлена, но не только его Ода Сакуноске считался довольно влиятельным человеком в городе. Но это было в прошлом. В двадцать лет после юридического института он получил место помощника в отделе Японского Министерства Юстиции. Спустя много лет, несмотря на скромную должность заместителя, он расширил свой авторитет и познакомился с тысячами людей. В первую их встречу — тогда Поль был за решёткой из-за незаконного проникновения в жилплощадь одного научного работника (Поль даже не помнит это дело), Поля удивил Ода. Он, обладающей властью в змеиной норе, словно сам был мышью. Полю запомнились его твёрдый подбородок с щетиной и большие, голубые глаза, глядящие на всех так прямо и безэмоционально даже при очевидных провокациях. Впоследствии, выходя из зала суда, Ода раскрыл Полю секрет — Поль расхохотался и не поверил. Якобы Ода так был спокоен и знал, что Поль выйдет только потому, что умел видеть будущее на пару секунд раньше. Ода преподносил это как магию, Поль поверил, что он хорошо умеет играть шахматную партию, но до того момента, когда он закончил ее уходом с игры — его неожиданно заинтересовало преподавание. Ода снял свои полномочия и всё это десятилетие связанное игры с мафией и законом, преступлениями и наказаниями. «Вот если бы он остался на своей должности, такого не было» — размышлял Поль. — «Кто бы сунул нос в правительство с пистолетом в руке?» Пока Поль думал об этом, он дошел до двери ресторана, в котором назначил ему встречу главный убийца в городе, работающий в подразделении обороны и защищающий жизни, в том числе и жизнь Поля. Ресторан с яркими люстрами и красными скатертями был полупустым в девять вечера, поэтому он сразу же заметил стол, к которому необходимо было идти. Поль сел, кивнул Юкичи Фукудзаве, достал из поясной сумки папку и передал её через стол. Поль не был ни секретным агентом, ни взрослым и всемогущим злодеем. Поль был обычным человеком, который выбрал просто недостаточно обычную работу. — Что дальше? — спросил Поль, а Фукудзава перечитывал купюры, не доставая их, просто дотрагиваясь до краёв длинными пальцами как до бумажных страниц книги. — Мы хотим знать, какие склады ты нашёл, когда искал вакцину на научных фабриках, — Юкичи чётко подчёркивал каждое слово интонацией и доставал, в свою очередь, другие папки с документами, — От кого она была получена и кем изготовлена. И как сейчас с помощью тебя твоя банда ввела их в свой товарооборот. Поль откинул голову на спинку стула и ухмыльнулся. — Вот это обвинение. Вы до сих пор об этом помните? Такая ерунда, сейчас все их производственные здания прикрыли. Поль лицемерил: это задание было самым значимым за всю его карьеру. После этого ушёл Артур. После этого его жизнь разделилась на «до» и «после». Юкичи не издавал ни звука. Он долго и мучительно смотрел Полю в глаза, и этим ожиданием задевал все нервы расслабленного на вид Поля изнутри. — Где мальчик? — не выдержал он. — Открою тебе секрет, Накахара сейчас на крыше соседнего здания, — Юкичи улыбнулся, когда Поль поднял голову вверх к потолку, а потом посмотрел в окно. — Выпустите его, в чём виноват мальчишка? — Мы выпустим, когда ты поможешь нам. Пальцы Поля стучали по столу. Он колебался. План строился у него в голове как ступени в небеса, но не по одной лестнице не пройдёшь, если у тебя дрожат ноги. — Хорошо, — сказал Поль, — Но я расскажу тебе это на крыше. Поль не знал, как они подтвердят, что он говорит правду — видимо, им остаётся только ему поверить, а после найти и убить. Поль решил идти по по воздуху как по воде и не упасть, не утонуть.       

***

Достоевский вёл машину Дазая, и это было действующим лекарством от желания умереть: движение в Токио было левосторонним, в отличие от Москвы, где Федя увеличивал скорость под восемьдесят километров все два месяца, а сейчас весь его организм был напряжён, глаз дёргался, когда видел светофор, перекрёсток и чужие машины. К его счастью, они ехали вечером — Достоевскому почему-то показалось, что в темноте смерть или штраф уже не настолько ужасны, как среди бела дня. — Ранпо попросил меня съездить в центр их секты около реки, — Дазай наоборот был максимально расслаблен, (если можно было так охарактеризовать его постоянное состояние внутренней напряжённости) допивал через трубочку вишнёвый алкогольный коктейль в стаканчике, что-то говоря Достоевскому, который вцепился белыми руками в чёрный руль и не отрывал взгляда от дороги. — Он ездил туда раз в три месяца, но я думаю, что можно опросить знакомых, тем более, что у меня есть значок Ранпо, я теперь полицейский, — Дазай рассмеялся, а потом тон его голоса вновь сменился. — Если и там ничего, то известим и их о его смерти. Достоевский вздрогнул. — Он, что, был масоном? — В каком-то смысле, да, — подтвердил Дазай. — Масонство и твоя религия же тоже что-то творческое и про создание. Но Ода был художником, они встречались, обсуждали картины известных авторов и рисовали что-то сами. Вот тут заворачивай, да. Тут недалеко твоя православная церковь, смотри. Достоевский знал, что в Токио и областях есть множество таких соборов, храмов и церквей, но не был ни в одной из них. Воскресенский собор был по-настоящему великолепен: белые стены и окна украшены чёрными рамами, на барабанах сияли купола нефритового цвета, завершали всё кресты. Он не задержал взгляд на этом слишком долго — дальше асфальтированная дорога заканчивалась, а большие высокие многоэтажные дома сменились деревенскими. Справа пролегала река Сумида, цвет который стал темно-синим из-за дождливой погоды. — Останавливайся, — попросил Дазай. Грунтовый путь обрывался около какого-то домика. — Федя, ты так классно тормозишь. Это был сарказм. Под его миниатюрной машиной взлетел огромный столб пыли, Достоевский еле удерживал руль, и в конце со скрипом остановился. Он выдохнул, тряхнул головой с взъерошенными волосами и посмотрел на Дазая. Дазай поднял брови, молча покачал головой, и они вышли из машины. — Аккуратно, — тихо сказал Достоевский по-японски, но хотел сказать «благопристойно» как говорила его бабушка, взглянув на двухэтажный деревянный домик с красной черепичной крышей. Дом был огорожен синим забором, Дазай позвонил в слишком современный, выбивающийся из экстерьера звонок. Дверь поддалась, и они зашли на территорию. — Работают ли? — спросил Достоевский. Дазай был также в замешательстве. Несмотря на их опасения, дверь в дом была открыта. — Вы к кому? — спросил охранник в кепке, сидящий на входе за столом. Достоевский рассмотрел широкий коридор с низким потолком и длинными окнами. — Есть ли у вас заведующий? Мужчина набрал чей-то номер по мобильному. — Минами, тут вас хотят видеть двое молодых людей, — мужчина посмотрел на Дазая. — Судя по всему, будут стоять долго. Спустя десять минут к ним приближалась молодая темноволосая женщина в красивом, обрамляющем её фигуру синем платье, и она не ходила — летала в нем. — Здравствуйте, Минами Джоу, заведующая творческого центра «Южная лилия», — ласково зазвучал её голос, когда она открыла рот. — С какой целью вы звали меня? Достоевский ожидал, что Дазай скажет про то, что они приехали расспрашивать людей про убитого Оду, но вместо этого, улыбнувшись и спрятав значок Ранпо, Дазай ответил на вопрос: — Здравствуйте, вы знаете, мы хотим к вам записаться. Что у вас тут есть, какие клубы? А ещё, не могли бы вы провести экскурсию по этому… зданию? Мы не могли долго до вас дозвониться и решили узнать информацию из первых уст, — он провел рукой по столу охранника и смущённо улыбнулся женщине. Минами оказалась очень понятливой — она послушно кивнула и через некоторое время, Достоевский с Дазаем уже поднимали головы на картины, висящие по всем коридорам этажа. Многие из них не были похожи на такие, которые рисовали не профессионалы, а любители — особенно понравилась Достоевскому картина, нарисованная маслом на холсте, подобная картинам в Третьяковской галерее, куда он часто ходил с мамой. Картина не имела чётких очертаний и понятного рисунка, но в ней Достоевский увидел степь с фиолетовыми цветами, стройную лошадь светлой масти и белые облака. Это снова напомнило Феде детство. — Наш художественный коллектив встречается три раза в месяц. Но порядок может быть абсолютно нерегулярным, если ребята чувствуют, что готовы, устраивают встречи раньше. Кто-то не приходит. Задача не только научиться хорошо рисовать, а успокоиться искусством, найти дружелюбную компанию, жить осознаннее и видеть самое лучшее в каждом моменте. Минами обернулась и посмотрела на него вдохновленно, ища в глазах Достоевского отклик, но, если бы она попросила нарисовать то, что внутри него сейчас — Федя бы измазал белый холст чёрной и серой красками и сказал бы, что это пепел. Все бы хлопали ему и улыбались, а Федя искал бы насмешки, Федя желал, чтобы с ним спорили и обесценивали его «искусство». — То есть затянувшийся эксперимент работает: вы получаете деньги, художник получает терапию. А что это за картины? — Дазай подошёл ближе к стене. Несколько картин и правда были похожи: кажется, это была серия — раз, два, три. На первой был человек, мужчина с косой в пшеничном поле. Мужчина был одет в чёрный деловой костюм с галстуком, но лица его не было видно — большой, разноцветный мазок краски. Небо было фиолетово-чёрным, на картине собиралась большая туча. Этот человек, словно в рассказе Рэя Брэдбери, о котором они читали текст на японском языке с Одой Сакуноске, был вынужден косить пшеницу всю его жизнь или до того, как не уничтожится картина. На второй и уже портрете были изображены две женщины — мать и дочь. Мать прижимала к груди маленькую девочку, а у самой в голубых глазах стояли слезы и пелена. Мать была слепой, но, возможно, это показалось только Достоевскому, с Дазаем он точно не собирался обсуждать эти картины. На третьей — камни и одуванчики, похожие на маленькие солнца, растущие между этих двух огромных, серых глыб. Достоевский и не подозревал, насколько красиво можно нарисовать камни. На заднем фоне можно было рассмотреть голубое море, чёрные колья и белый песок. — Эти картины написал очень хороший человек. Делает нам пожертвования, мы уже строим детскую площадку в деревне. Могу поспорить, что если спросить у каждого из группы про него, то любой отзовётся о нем очень, очень хорошо. — Не Ода Сакуноске ли случайно? — протянул Дазай, даже не взглянув на Достоевского. — Он! — радостно кивнула Минами, превратившись из женщины в маленькую девочку. — А вы знакомы? Достоевский понимал, что сейчас произойдёт: Дазай доставал из кармана значок и поворачивался. — Дазай. Но Дазай уже не слышал, он, или часть его души и личности не понимали эмпатии. Холодно и ровно он проговорил: — Ода Сакуноске был нашим преподавателем в университете. Он был застрелен пять дней назад. Мы расследуем то, кто его убил и за что.       

***

Коля зевнул ещё раз — независимо от того, насколько он сильно суетился сегодня, усталость где-то на фоне все равно текла по всему телу. Сев на стул, он посмотрел на сцену и с недовольством на девушку, выбранную на главную роль. Она играла не милую японскую школьницу-тян, а простую девушку Машу со злой мачехой, поэтому должна была добавлять русские слова просто как родные, не изменяя их. Нобуко кивнула и надела реквизит: в шапке и варежках она выглядела не так нелепо. — Нобуко, «по-жа-луй-ста», — проговорил слово он по слогам, широко открывая челюсть и рот. — Не «пожайлуст» и не «пошалуйста». — Ты уверен, что это сработает? — Сигма подсел к нему на соседнее сидение и проводил взглядом Микайо, который перетаскивал декорации для спектакля на сцену. Многие из большой группы актёров-парней смеялись на сцене, дурачились и не повторяли тексты их ролей, поэтому Коля мог заслуженно побыть тираном. — Где ель? — крикнул Коля. — Я же просил принести ель. Где она? Господи, боже, всё самому. За что мы пропускаем пары? За что ректор даст нам дипломы к портфолио? За сцену без ели? Хорошо, я завтра привезу её, Микайо, в эту сторону, да. Остаётся ещё перепроверить музыкальное сопровождение и подготовку рассказчика, — сказал он Сигме устало. — Я понял, может быть это и сработает.       

***

— Чтобы хоть раз кого-то обидеть, — мужчина свёл брови на лбе и макнул кисточку в краску. — Ну нет. Ода был человеком очень порядочным. Всегда выслушивал всех, сочувствовал, помогал советом. Да и рисовал он тоже неплохо. Осаму решил последовать примеру своего друга Куникиды и тоже записал что-то в блокнот. Достоевский рассмотрел лицо художника, внешний вид которого по стереотипам не походил на него. Он был полным и лысым, одет в обычную черную футболку, узкие глаза его прищурились и смотрели на каждую деталь картины. — То есть ничего подозрительного? — спросил Федя и почувствовал, как кровь внутри неприятно холодеет. — Да нет, вроде… А, была одна вещь. Он же нам сам признался, что жена в другой стране с дочкой, и эта тема очень сложная для него. Сразу таким жестким… нет… грустным становился. — Что-то ещё про семью рассказывал? — Нет, ничего… Достоевский посмотрел на Дазая, тот сидел, не шелохнувшись. Художник завершал летнюю картину: яркие, оранжевые апельсины, лежавшие на столе. — Что-то не так? — Нет, все хорошо, спасибо за помощь, — ответил Дазай и поднялся с дивана, кивнув Достоевскому, который шёл за ним как за своим родителем. Они, никого больше не ждав, покинули дом и вернулись в машину. Ночь была холодная и тихая. Достоевский положил руки на руль и, задумавшись, упёрся взглядом в одну точку. Он повернул ключ и завёл машину. «что-нибудь про Чую есть?» — напечатал Дазай сообщение. Тут же звук на телефоне оповестил: «нет». — Я не знаю, Федя, — все как во сне слышалось и виделось Достоевскому — эти слова, фонари ночного города, вывески ночных клубов, чёрное небо, дождевые капли по лобовому стеклу, шорох кассеты в радио, которое Дазай включил, когда они проезжали по пустой трассе. — Может, убийца — это я?..       

***

Может, убийца — это я? Когда ты не оставляешь надежду и продолжаешь молиться, рано или поздно твоя слабость возьмёт вверх. Достоевский жил без ожиданий, но сейчас слишком много неожиданностей встретили его на пути, и он оказался к этому не готов. «То есть увидеть Его, я не готов тоже?» То есть, люди не готовы к исполнениям своих желаний, поэтому они и не сбываются? «Может, убийца — это я?» — осенило Достоевского. Музыка в проводных наушниках била по черепу и смешалась в водовороте мыслей, не заглушая их. Достоевский собирался идти на пару, но что в учёбе могло быть важным, когда Земля, большой приплюснутый шар сузился до огромной проблемы? В один момент Достоевский понял, что больше не мог идти, слева на стене он увидел черно-белую, небрежную листовку с фотографией: «Помогите найти человека, Чуя Накахара. Рыжие волосы, учился на компьютерном дизайне…» и дверь в кабинет при концертном зале. Достоевский открыл дверь, закрыл её и скатился спиной по ней, сев на пол. Достоевский чувствовал физически, как его изнутри проглатывает огромное чудовище — собственное сердце. Он считал пульс на запястье. Оно билось гораздо быстрее обычного, и он закрыл руками лицо. Мелодия закончилась, и Достоевский понял, что тут он не один. Гоголь вышел к нему из угла помещения с огромной елью на плече. — Привет, — посмотрел на Федю он. — Хорошо себя чувствуете? У Гоголя за ухом был карандаш, а серебряные волосы собраны в длинный хвост. Гоголь каждый день носил что-то новое и очень яркое: сегодня на нем была футболка цвета неба, которое сегодня было на улице и чёрные штаны из мягкой, бархатной ткани. Гоголь не выглядел как робот в иррациональной, несуществующей реальности, в которую так часто Достоевский попадал. Наоборот, Гоголь почему-то приземлил, и мир стал спокойнее и реалистичнее — приём-приём, вызывает планета Земля — но теперь ещё и с приятным запахом одеколона. Федя приоткрыл рот, но что-то мешало выговорить ему всего две буквы. Он не смог ему соврать. — Хотите, посмотреть на репетицию нашей постановки? — внезапно спросил Гоголь, чуть опустившись к нему на согнутых коленях. У него была красивая, светлая кожа, не острый, но нос миловидной формы, улыбающиеся губы, голубой глаз со светлыми ресницами; свет из окна падал на его лицо, но виделось так, как будто оно само излучало свет. Федя рассматривал эти мелочи очень долго, но Коля, все ещё ожидающий ответа, ничего не говорил по этому поводу, а лишь ненавязчиво наблюдал за ним. Медленно прежнее состояние вернулось, дыхание стало размеренным. — Да. — В таком случае, пойдёмте, главную сцену вы уже вряд ли увидите, но хотя бы конец. — А какая главная? — он приподнял подбородок и часто заморгал, все мышцы его тела не подчинялись ему и сильно ослабели. Он наверняка выглядел как больной, но ему уже было не стыдно. Перед Гоголем не хотелось скрываться. — Вы знаете, что это только Дазай назвал спектакль «Снегурочкой», японцы, оказывается, очень любят такое: образ русских красавиц. Правда жаль, что у нас нет настоящей русской девушки в институте, но и вы тоже неплохой вариант, — Достоевский чуть не задохнулся. — На самом деле сюжет на основе «Двенадцать месяцев», главная сцена, где все эти двенадцать месяцев сидят и встречают Машу, а она ищет ландыши, ой… подснежники. Вы, видите, русские слова уже забываю. Он продолжать болтать про это своим бодрым, полным жизни голосом и словно невзначай протянул руку сидящему Достоевскому внизу. Федя не дал себе на раздумывания ни секунды и положил свою ладонь на ладонь Коли. Он почувствовал что, его, ребёнка приласкала мать, словно он плакал от удара до ободранных локтей в крови. Но сегодня он не плакал, и разве это когда-нибудь будет? Достоевский приподнялся, отпустил руку Гоголя, другой он держал ель, и они направились в зал, оставляя волнение Достоевского где-то в прошлой секунде настоящего, так теперь уже мало значащей для них.       

***

Когда Федя вошёл в зал, он подумал, что попал в сказку: светилась только сцена под двумя прожекторами. Он сел вместе с Колей впереди. Тихо играла музыка, по сцене перебегали актёры. Маленькая девочка слушала возмущенные напутствия совсем взрослой актрисы, наверное выпускницы их университета, зачем-то участвующей в этой пьесе: — Сходила бы ты в лес да набрала там подснежников. Завтра сестрица твоя именинница. Кулиса закрылись, заиграла другая мелодия. Коля постучал по бедру ей в ритм. Сцена переменилась, и прозвучал вой вьюги — на сцене стояли деревья и падал белый пух, сильно похожий на снег. С корзиной в руках девочка Маша шла, с трудом не сбиваясь с пути. Наконец потеплело, и она увидела языки пламени, — вокруг костра сидело двенадцать братьев-месяцев. — Надо мне набрать в эту корзинку подснежников… — Это в январе-то подснежников? Чего выдумала. — «Пожалуйста», — Достоевский замер. — Эта не я выдумала, а мачеха моя. Этот спектакль отличался от простой школьной самодеятельности: что-то в игре светотени, подходящей музыке, хорошей игре выступающих лиц заставляло забыть о том, что они сейчас находились в зале и очароваться странной сказке. И Федя в первый раз подумал, что и на уровне объективности то, что делает Гоголь — неплохо. Он поднял взгляд на балкон третьего этажа — там стоял Огай Мори и тоже внимательно смотрел на главную репетицию спектакля. Под громкие реплики актёров Достоевский повернул голову к плечу Гоголя и прошептал: — И это ты сделал сам? — В основном помогал Дазай, и девочки с нашего потока. Но да, меня назначили режиссёром, потому что ставить русскую сказку было моей идеей. Надеюсь, это решение не выльется во что-то ужасное. Достоевский не знал, каким образом объяснить это в точности, а Гоголь был абсолютно искренен и не напрашивался на комплименты, но Достоевскому и хотелось только хвалить. Поэтому он просто промолчал. Это так красиво, когда из пустоты или текста рождается история на сцене как в жизни, и это определённо входило в его список причин жить. Гоголь снова улыбнулся, но улыбкой, отличающейся от той, что Достоевский видел всегда. Он вглядывался в умиротворенное выражение лица Гоголя. Гоголю не шла его нестабильная радость, ему шёл покой. И по какой-то причине Достоевский теперь имел право достаточно долго рассматривать его шрам на глазу, и он не пренебрегал этой возможностью. Он предполагал, сколько же раз люди думали насколько это портило его, но красная линия, оборвавшаяся на скуле не казалась ему чем-то ужасно страшным или уродливым. Достоевский не хотел представлять, что было под повязкой, но и не отгонял эту мысль: наверное, Гоголь мог бы быть эффектным актёром, а не режиссером, но сам уже уставал от внимания к его внешнему виду, хотя и не переставал привлекать его. Спектакль кончился: гора подснежников оказалась у Маши в руках, и эти цветы были настоящими. Они пахли свежестью весны, до которой им было так долго ждать. Гоголь зааплодировал, Достоевский похлопал тоже и взглянул наверх. — Если выступишь мне также через неделю перед комиссией, будешь следующим ректором университета, — оповестил Мори. — Как дела с пропавшим мальчиком? — Гоголь разговаривал с ним, подняв голову. — Сейчас я хочу только того, чтобы его нашли. Мори ничего не ответил, и как чёрная тень он скрылся со своего места. Достоевский подумал, что это подозрительно и поймал такое же ощущение у Гоголя, тот почему-то сильно срезонировался с ним. Привыкать к такому поведению Мори было недопустимо: хоть где-то они должны были получить надёжную защиту, а не простое избегание.       

***

С высоты серого неба крыша виднелась единственным местом преступления — и видел Бог страдания, и с каким трудом они выносились. Там собралось еще четверо, и Адам со своим охранником сегодня были некстати. Поль подходил к парню, стоящему около края, ближе. — Здравствуй, Чуя. — Уходи! Поль кинул на Чую удивленный взор. Он шел к нему, а Юкичи не двигался с места. — Я здесь для того, чтобы спасти тебя. — Мне не нужно спасения, — надрывный крик душевной истерики зазвучал над городом, и его унёс ветер. — А что тебе нужно? Чуя открыл рот: хотел сказать что-то важное, но Полю некогда было думать об этом. Впервые и в таких обстоятельствах, он подумал о себе. Поль подходил всё ближе и ближе к границе между крышей и пропастью, а после прозвучало такое же бессмысленное, но необходимое: — Беги! После его схватили чьи-то руки, на него был направлен револьвер (разумеется, Юкичи было лет за пятьдесят, но всё равно это было слишком старомодно даже для него), Чуя скрылся в провале лестницы, за ним побежал Адам. За Чую оставалось только молиться, и Поль надеялся, что за него это сделает кто-то другой. Можно ли молиться в аду за живых? Эта детская мысль показалась Полю слишком глупой. Поль направил вес тела на пятки и медленно опустился вниз. Последнее, что он почувствовал — невесомость в голове и тяжесть в теле. Артур ни о чём не узнает.