ИНБТН

Чуя открыл дверь квартиры, положил ключи на тумбу около зеркала, разулся. У него возникло подозрение — в квартире был обыск, а быть понятыми наверняка пригласили соседей, так сильно интересующихся его жизнью. У них он и забрал вторые ключи. Но даже они не знали о том, что с ним случилось. Чуя постарался создать из себя копию Дазая, который всегда был так вежлив и мил с людьми, и его прощали даже в тех случаях, когда они шумели в четыре утра в подъезде, танцуя вальс («Чуя, давай, раз-два-три, раз-два-три»). У Чуи ничего не вышло — печально-усталое выражение его лица снова сменилось на усталое и невыносимое; Чуя не выносил: «какая чертова разница, где я был?!» и никто не выносил его. Чуя зашёл на кухню, дверцы шкафов были открыты, а на столе стояла коробка вина «Каберне», которую тоже посчитали за предмет обыска, но не забрали. Он открыл серый холодильник и взял бутылку минеральной воды, налил воду в прозрачный стакан. За окном поднималось огненное солнце. Чуя подумал, что встречается с рассветом один на один сегодняшним утром и медленно пил, проживая эту минуту. Телефона у него так и не было, но он решил не спешить и снять всю одежду, в которой был на крыше. Маятник антикварных часов на стене методично отрезал время по кускам. Чуя мог бы все бросить. Чуя мог бы закончить с прежней жизнью, сбежать отсюда. Через некоторое время Чуя вышел из ванны и распахнул двери спальни — он не чувствовал приватности, словно после обыска его дом и прежнюю жизнь разворошили как муравейник. Чуя мог бы все бросить. Чуя мог бы сбежать отсюда. Напротив кровати стоял компьютерный стол — Чуя открыл ноутбук и пальцами, дрожание которых он не замечал, напечатал: «я дома»       

***

— Чуя, ты слышишь меня? — Да. — Они обязательно отпустят тебя, — повторил Дазай слова Ранпо. — Расскажи, что произошло? — Я был на крыше. Достоевский услышал это в двадцать первый раз и не то, чтобы он привык считать собственные шаги, стучать по дереву, замечать каждый раз, когда человек врёт, таким образом понимая, кто самый страшный обманщик, но это раздражало каждого. Достоевский закрыл глаза. — Кто был там вместе с тобой? — Незнакомый мне человек. — Они не говорили, зачем они сделали это? —Ты можешь описать этого человека?.. Чуя, как ты мог выбраться, если дверь была постоянно заперта? — Чуя, что это была за крыша? — Чуя, ты понимаешь, что они не смогут обеспечить тебе гарантию безопасности, если ты не расскажешь, где она? — Крыша многоквартирного дома. Мегаполис, Токио, выбрался я, потому что этот мужчина отвлёкся, и я успел выбежать, — Чуя пожал плечами. — Сообразительный и быстрый, — Ранпо куда-то звонил и что-то писал на бумажке, скрипя стулом. Чуя заметил, что Дазай никогда не спрашивал у него так много вещей. Дазай любил разговаривать, в основном, на отвлечённые темы или про то, что волновало их двоих, но личные подробности были просто ни к чему: они знали друг друга очень долго, но даже вне зависимости от количества времени. Раньше Чуя думал, что неравнодушие от Дазая можно было получить только в мелочах, к которым он привык, но которыми дорожил. Теперь же это было так прямо. Чуя даже зашевелился — возможно, это побудило бы его к ответу, если бы он слышал только ровную интонацию голоса Дазая, а не видел его лица. — Это бесполезно, — сказал Ранпо и вышел из кабинета, в котором обжились следователи. Достоевский очень сильно захотел пойти с ним. Дазай был готов терроризировать Чую ночью и днём — Чуя никогда не переставал отвечать и всегда говорил, что слышал его. Но проходили часы, а ничего кроме того, что Чую похитил незнакомый мужчина на крыше, они так и не узнали. Достоевский понимал, что Чуя мог оказаться подозреваемым — появившись последним в кабинете Сакуноске и внезапно пропав, затем рассказывая это событие без каких-либо доказательств и доводов, он дал много подозрений полиции. Дазай отчаянно пытался вернуть прежнего Чую к жизни, но ни один словесный метод не сработал. Чуя-Приспособление-А-Не-Человек сломалось и скрестило руки на груди. — Хорошо, давай так, — Дазай снова пододвинулся к спинке стула между его ног (он сидел на стуле наоборот) и посмотрел на Чую напротив. Чуя не отводил взгляда и смотрел на него в упор, редко моргая. — Что ты хочешь? Что ты хочешь прямо сейчас? Достоевский вздохнул и обвёл глазами линию, соединяющую зеленоватую стену и белый потолок. Чуя даже снял шляпу. Он долго думал, и, может быть, не знал, что попросить (второй телефон он себе купил). После он произнес первое, что пришло на ум. — Сахарную вату.       

***

Достоевский почувствовал, что дрожит изнутри и извне, неприятное чувство покалывания напоминало ему касание крыла живой бабочки. Он был в серой футболке и куртке с мехом внутри, одна пуговица которой оторвалась и упала прямо на асфальт, закатилась под строение — детскую карусель. Но Дазай и Чуя шли, не останавливаясь, поэтому ему пришлось идти за ними. (Достоевский все шёл за ними и не понимал: это действие — знак ли дружбы с Дазаем или странный долг?) Чуя огляделся, выбирая — в парке было около шести или семи различных аттракционов, и все они были почти пусты. Батут, карусели, колесо обозрения, комнаты смеха — Достоевский точно знал, куда не стоило заходить. Сонные работники парка лишь изредка поглядывали на посетителей и нажимали на кнопки, включая механизм резкого падения с небольшой высоты. Достоевский был готов совершить прыжок вниз со скалы с помощью специальных веревок, но его мутило от того, что взрослые люди падали на сто-двести метров, находившись внутри капсулы в виде разноцветной лягушки. Дазай купил Чуе сахарную вату. С того момента, когда Достоевский увидел Чую впервые, лицо Чуи не было омрачено ни одной искренней печальной эмоцией, которую он и не пытался показать (Достоевский был уверен: от чего-то он стал расстроенным и отстранённым), никакого и яркого изменения не происходило. Достоевский догадался, что раньше Чуя был не таким — он смыкал челюсти, зафиксировав свой взгляд, проявлял через него чистый гнев, постоянный на его лице и исчезавший в редкие минуты изумления или спокойного сна. Сейчас на протяжении долгого времени Чую, казалось, не беспокоило ничего. Это могло быть признаком жизни обычного человека, но не Чуи, обычного в другом состоянии. Его могли подменить? Достоевский почувствовал, что Дазай мог бы медленно и тихо убить его за этот вопрос, произнесённый вслух. — Куда дальше? — спросил Достоевский у Чуи, но тот молчал, моргал, будто Федя говорил на другом языке и был каким-то иностранцем, и хотя он, в общем-то, и был, Чуя не реагировал ни на кого… кроме Дазая. — Тогда пойдём на колесо обозрения, — Осаму не выражал своей ярости. Чуя послушно следовал за ним. Федя задержался. Чуе была необходима помощь, и он понял, что даже Дазай не смог бы эту помощь оказать. Ему пришла в голову неожиданная идея, он достал телефон и, осознав, что ответ придёт только утром, поменял раскладку клавиатуры в телефоне. «Что значит, когда взрослый человек ведет в час ночи в парк каруселей молчит?» Через полминуты его телефон завибрировал. «центральный?» «Нет круглосуточный Рядом с этим метро» Достоевский отправил адрес. Может быть, что Гоголь совсем не разбирался в парках. Может быть, что он не мог бы дать Достоевскому ответа. «скоро буду» Гоголь приехал один, пока Чуя с Дазаем катались на колесе обозрения и молча наблюдали за ночным городом. Он зашагал к Достоевскому, сидящему на стойке вместо контроллёра под колесом. На нём был надет ещё один, другой пиджак — темно-блестящий, синий, снова не подходящий по цвету цилиндр, и на его голове распушились наэлектризованные волосы. Под глазом его, на щеках и губах рассыпались разноцветные блестки: он ехал не из дома, а с большой вечеринки в ночь с пятницы на субботу. Достоевский подумал, как же сильно гудит голова Гоголя на осеннем холодном воздухе, особенно сильно, если он выпил, особенно, если там была очень громкая музыка. — И вы здесь? — пока кабинка Дазая и Чуи ехала к земле, Дазай смотрел прямо на них, Чуя любовался пейзажами и более красивыми вещами, а не этими людьми. — Я приехал обсудить мою афишу, — так уверенно сказал Гоголь что даже не чувствовалось фарса: действительно, деловые встречи продуктивны только ночью. — Мы планируем дать спектакль в этот вторник, сроки рекламы поджимают. — Прямо сейчас? — в безразличии Дазая Достоевский увидел его покосившийся взгляд. Он понял, что Федя что-то решил за него. Достоевский подумал, что при других обстоятельствах или другой Вселенной, не такой большой и холодной, они были бы врагами. Кто был бы Дазаю Чуя? Кто был бы Гоголь? Кто он сейчас? Он не был совместим с этими улицами, он не был создан для этих стран и реальности, в которой жил Достоевский. Это был персонаж бредового сна, нелепой мечты, глупой фантазии — это был не человек. Достоевский, несмотря на то, что и для него самого это появление оказалось неожиданным, был спокоен как ледяная статуя, в которую он постепенно превращался. Все идёт по плану, Дазай. Захотелось произнести перед всеми подходящую русскую поговорку — Гоголь бы рассмеялся. Но лицемерие и высокомерный смех не входило в мысленный список его добродетелей. — Нет, ничего, — вдруг оживился Чуя и обратился прямо к Гоголю. — Пойдёмте. Чуя спрыгнул с ступенек лестницы и с мощной силой схватился за руку Гоголя, который подал свою ради шутки и сразу же об этом пожалел. Он потащил его к выходу и не обратил никакого своего внимания на остолбенелого Дазая.       

***

В открытом на улицу до самого конца осени баре играла музыка. Люди отмечали чей-то День рождения до утра. Чуе принесли новый стакан колы с ромом, он застегнул пуговицы бежевого пальто и продолжил щёлкать по клавиатуре ноутбука. Затем он повернул его к Гоголю. Колю вполне устраивал шрифт, снежинки на красном фоне, Снегурочка и рамка в стиле иллюстрации к русской народной сказке как на картинах Билибина. Оставалось только сохранить афишу и напечатать в множественных экземплярах. — Красиво получилось, — похвалил Коля, трубочкой мешая кубики льда в бокале химического коктейля ярко-голубого цвета. — Красиво… — Чуя вдруг усмехнулся. — Что смешного? — удивился Гоголь. — Николай, что для вас красота? Коля закрыл сухой от недосыпа глаз и ногтем царапнул кожу, усыпанную глиттером. Чуе было скучно и пресно, он захотел пофилософствовать, он даже не желал видеть Дазая, спящего за соседним столиком, тем более, Достоевского, который там же пил чай и что-то в своей тетради. Для них троих ночь и сон не были бессмысленно потеряны, но Коля всё-таки не понимал, зачем они потащились за ними. Чуя мог бы сейчас ответить на все вопросы Дазая, но тот уже потерял возможность поговорить с ним. — Красота — безграничное, чёрное пространство… — Коля продолжил говорить, не обдумывая перед этим свои мысли. — Это туннель, по которому ты едешь с огромной скоростью. Когда ты лежишь с закрытыми глазами. Ну и конечно, наш спектакль, который мы покажем вам, если вы придёте. Огонь в колёсах, не освещающий темноту этого тумана, смех, крики, но тогда он не успел что-либо понять. Вопросы про будущее той, другой жизни, которая для Коли не наступила и не наступит. Боль в лице и по всему позвоночнику, потеря сознания. Уродство. Красота? Часто люди говорят после такого: какой грех совершил я, чтобы Бог наказывал меня так? Гоголь не спрашивал, он подумал, может быть, это наказание авансом и Он знал, что Гоголь окажется великим грешником, грешником, которого Он запомнит. Коля почувствовал на себе взгляд человека за другим столом и смутился. Он хотел сменить тему и спросить Чую про Оду — он обещал Фёдору. — Понятно, — Чуя зевнул и говорил как ни в чём не бывало. — Красивый человек — счастливый и свободный… Коля посмотрел на Чую. Он не отрывал головы от ноутбука, и Коля запоминал его рыжую макушку. Если Чуя потеряется ещё раз — Коля найдёт его среди восьми миллиардов людей. — Вы похожи на Сигму, моего лучшего друга. Да, именно так я и думаю, — он выдохнул и подтвердил это для себя самого. Кажется, Фёдор собирался просверлить дыру в спине Коли своим взглядом. Ему даже не хватило сил поворачиваться и начать играть в гляделки. Как же много энергии уходит на новые действия — признания. Коля решил признаваться почаще, чтобы это вошло в привычку. — Так почему администрация навела так много шума от того, что вы уехали? — Коля снова взглянул на спящего Дазая: он раскинул руки на столе и, наклонив голову к столу, сопел. — Что происходит с университетом? — Если хотите знать, это нас не касается… — в голосе Чуи послышалось едва заметное, зарождающееся раздражение — как же Дазай может жить с таким деспотом? Но Коля не колебался. — Что мы можем сделать? Я рассказал полиции все, что знаю. Коля засмеялся. — Чуя, вы простите, конечно, но вам просто… — он замер и постарался подобрать нужное слово, — Слабо. Он начал задыхаться от смеха, с трудом говорить. — Беру свои слова назад. — Слабо… что? Гоголь ответил серьёзно. — Признать, что вы тут целиком и полностью замешаны. Даже если вы и дело Ода Сакуноске не связаны, вы слишком упрямы вместо того, чтобы помочь закону и другим людям. Сакуноске может быть не первым. Задаю не так сильно нужна информация, которую вы дадите, а мир, в котором вы будете жить без… непонятной угрозы. За дальним столом поздравляли именинника, ради него включали новые песни, но не чокались (Коля был поражён: почему-то в Японии делать это было не принято) бокалами шампанского. Коля захотел присоединиться к ним и отметить День рождения также во второй раз в его свободной жизни. В первый раз это было с Сигмой: они сидели на скамейке на холме под палящим солнцем. Внизу была равнина и зелёная, зелёная трава. Он, словно мальчик, сделавший пакость и только смеющийся над наказанием, ожидал гнева или взгляда в упор на повязку, ведь почему-то всегда смотрели именно сюда, будто это было его слабым местом, будто напоминали, Гоголь, ты инвалид, ты ниже нас, а мы нормальны. Осчастливь нас своим горем. Но всего этого не последовало. Чуя захлопнул ноутбук и с суровым выражением лица посмотрел на Дазая. Заиграла весёлая, громкая музыка. Коля нашёл в себе силы повернуться — Фёдор держал большой палец вверх без лишней эмоции.       

***

Гоголь отправил Сигме, предупредившему, что он вечером поедет на вечеринку с какой-то русскоязычной девушкой, работающей не в ресторане быстрого питания, а в библиотеке, смайлик клоуна и подошёл к шкафчику. Повернув голову, он увидел Фёдора. Тот сидел на скамейке посреди коридора, разбирал вещи из своей чёрной сумки-рюкзака, в котором был такой постоянный бардак, и от этого он терял вещи. Он по-царски надел шапку, кинул пачку сигарет в рюкзак, надел на шею крест на толстой верёвочке, поднёс его к губам, прикоснувшись. Гоголь широко открыл глаз. Он засунул голову в шкафчик, спрятавшись за его дверцей. Ему даже не хотелось смеяться, хотя это было смешно — так выражать свою веру было просто комично. Радоваться воскрешению Господа и заставлять детей в честь этого есть хлеб с изюмом, креститься перед видом церкви, где и нога Его никогда не ступала, во время экскурсии с детдомовцами. («Боже, помоги нам спастись от болезней, убивающих наших детей, дай нам денег на нормального врача.» При тех обстоятельствах, заключавшихся в том, что это был центральный город России.) Гоголь остановил поток своих мыслей, посмотрел через щель на Фёдора, теперь разговаривающего по телефону. Что удивительного может быть в обычном поцелуе? Кто придумал этот социальный конструкт порицания или волнения за какие-либо опасные и безопасные действия других? Умирать свободно — свободно жить. Что воздействовало на него так сильно? Убеждения детского дома, живого организма, с которым он никак не срастался? Простая социализация, повлиявшая на его отличающееся мнение? Гоголь был готов уничтожить это всё, но проблема была в том, что он больше ничего бы не почувствовал, если бы увидел Федю, целующего крест. Поцеловать крест — что удивительного? Поцеловать землю, губы белой античной статуи, безжизненные, приятно-холодные, гладкие на ощупь. Любить каждый цветок и одновременно рвать все его лепестки. Вот, что для него значила настоящая жизнь, но Гоголь не задумывался об этом слишком сильно, а знал об этом где-то в подсознании. Он надел цилиндр и спрятал под ним косичку. Затем он закрыл шкафчик и подавил в себе желание биться о него головой. Фёдор собрал рюкзак и направился в кабинет, где уже был Чуя. Гоголь немного подождал, чтобы он спустился по лестнице и повторил его путь. Поцеловать Бога? Он представил, как может докоснуться до всех предметов пальцами и помнил, как это чувствуется на ощупь. Он не знал, как чувствуется Федин крест. Наверное, в христианстве это было грехом — все приземлять, делать физическим и бездуховным. Гоголю было всё равно. Гоголь безумно захотел сделать это.       

***

Достоевский сидел в правом углу кабинета, в котором признавался Чуя напротив Ранпо, Акико и ещё одного следователя, очень авторитетного на вид человека. Он был одет в токийскую форму полиции и был ростом больше двух метров. — Держи, — сказал он Достоевскому, вручив ему в руки пистолет. Оружие было тяжёлым, и Достоевский буквально взвесил этот груз тревоги. Дазай сидел в левом углу, и само пребывание тут посторонних формально мешало, но Чуя дошёл до кабинета вместе с ними, а потом они зашли, и их уже никто не выгонял. — Записывай. Достоевского осенило какое-то странное прозрение части личности, о существовании которой он не подозревал. На месте Чуи Федя бы смирился. «Просто посадите меня в тюрьму.» — сказал бы он. Он бы не устраивал психологических игр, не прятал улики, не возвышал себя над другими, теми, кто считал, что знает лучше него, и из светлой любви заботится о том, чтобы с ним было все хорошо и он жил дальше. Он бы послушал их и сделал «собственный» выбор. Он бы просто сдался. — Ода Сакуноске… он был убит Юкичи Фукудзавой. Он помешал делу в бизнесе, он… узнал что-то. И он, Юкичи меня похитил, чтобы меня выкупил Поль Верлен. Достоевский ужаснулся своим мыслям. В душе его возникло сомнение в том, что такое хорошо и добро? Странная мысль пришла ему в голову — виноват Гоголь, тело его стало сосудом, в который вселился Лукавый. Именно это вместе с убийством стало новым испытанием для него. — Да что за бред! — следователь ударил по столу обеими руками. — Что за чушь вы несёте? Достаточно. Всё, это дело мы закрываем тем, что он просто задохнулся. Всё равно родственников нет. Достоевский вспомнил про то, что им рассказывали в художественном центре и думал, сколько же лет Ода не разговаривал с женой? Каково жить его дочери, не зная, где сейчас её отец, пребывая в собственно придуманных иллюзиях о его деятельности и местонахождении? — Значит, тебе что-то известно об этом человеке? — спокойно продолжала допрос Акико и включила видеозапись на планшете. Следователь затих. — Член преступной группы иноагентов, Поль Верлен, находящийся в розыске в течение пяти месяцев был найден погибшим на тридцать четвёртой улице около станции метро Морисита. Специалисты предполагают, что причиной послужило падение с семнадцатиэтажного здания. О подробностях… — Акико приостановила видео и подняла взгляд на Чую. — Он написывал мне. Говорил, что от кровного родства не уйти, звал меня с собой в побег, я не знал его постоянного местоположения, но знал, что он совершает преступления и нарушает закон. Он считал меня своим братом. — Считал? — Мачеха… Она часто сбегала, общалась с Полем. Поль вообразил, что если у нас рыжие волосы, то это значит, что мы семья, — рычание Чуи сменилось на смешок. — Сейчас её нет на территории Японии. Она точно не опасна. Достоевский заметил взгляды Ранпо и Акико друг на друга. Это было так бесстрашно — заявить о том, что убийца — крупный чиновник их города. Достоевский понял, что сейчас вокруг него происходят ужасающие изменения, но сейчас ему, как и Дазаю, не важно было ничего кроме безопасности Чуи. «Куникида?» — прошептал он, повернув голову к Дазаю. Тот помотал головой. Ответив на все вопросы, его отпустили, поблагодарила за участие в следствии, и все три следователя вышли из кабинета из-за возникнувшего стремления передохнуть. А Достоевский продолжил сидеть, держа забытый следователем пистолет на коленях. На протяжении всего разговора ему казалось, что их слушал кто-то ещё, там, за дверьми, но по неизвестной причине не заходил. И дверь резко открылась. Достоевский рефлекторно сжал ручку пистолета обеими ладонями и направил пистолет на предполагаемую опасность. Вошедший Гоголь, грустно улыбнувшись, всплеснул руками, поднял их в знак капитуляции, но не закрыл дверь — он не сбежал. Он приготовился к тому, что Достоевский нажмёт на спусковой крючок, прицелившись прямо ему в голову. Достоевский опустил пистолет. — Прости, — сказал он на русском языке. — Да ничего, — улыбка Гоголя становилась шире, но хриплый, приглушённый голос отличался от образа прежней невинной весёлости. — Защищаешь наш университет от опасных преступников? — Пытаюсь. Пока получается их только привлекать. Гоголь понимающе кивнул. Достоевский положил пистолет на полку. — Нам нужна твоя помощь, — медленно проговорил он. — Мы с Дазаем скоро поедем в здание Министерства, ему нужно будет встретиться с ним… с Фукудзавой. Второй целью будет исследование документов в полицейском участке, мы совершенно не знаем, кто такой Поль Верлен. Он не хочет, чтобы это повторилось. — При чём тут я? — Нам нужен кто-то ещё. Мы не сможем сделать это только вдвоём. Ты… единственный оставшийся вариант. После того, что ты сделал с Чуей… Это большая ответственность, поэтому подумай прежде чем соглашаться. Достоевский ожидал, что сейчас Гоголь будет издеваться, говорить, что они просто бессмысленно проникают в дом Правительства совершенно чужой для него страны и будут совершать страшные поступки против Божьей воли, лезть в самоуправство и тайны, которым следовало оставаться тайнами. Но он ничего не сказал. Он взглянул на пистолет и просто кивнул.       

***

Это было просто безумием. Это было плохой идеей. Это было такой ужасной идеей.       

***

— Значит, мы не сможем найти его на работе? — Я не буду повторяться, — ответил консультант, но повторил ещё раз. — Юкичи Фукудзавы сейчас нет на рабочем месте, по всем вопросам — телефон его личного секретаря. Видимо, маскировка, которую придумал Гоголь не спасла их. Дазай, единственный из их компании, кто выглядел старше всех, мог бы сойти за важного деятеля в официальном костюме, но расстегнул верхнюю пуговицу. Он пытался. — Слушай сю… — нервы Гоголя не выдерживали, его резким движением слишком длинного рукава серого пиджака остановил Сигма. В любой момент люди вокруг могли вызвать полицию и тогда они бы все вместе отправились за решётку. Что было делать? — Юкичи-сан… Да, мы понимаем, что ничего не получилось… — Кто-то разговаривает с ним, — Достоевский заметил длинноволосую девушку за дальним столиком. Обе руки её были заняты стопкой бумаг, а телефон около уха она держала плечом, перед ней стояла недовольная женщина. Всё это напоминало контрольный пункт перед вылетом из аэропорта, а не высшей правительственной точкой. Дазай и Сигма подбежали к ней. — Нам нужен один звонок. Это срочно. Пару слов! Девушка опешила и посмотрела на них как на инопланетян, как будто у них из головы торчали длинные уши-локаторы, а во лбу горели звёзды. — Что они хотят? — донеслось из телефона. — Говорят, что срочно нужно поговорить с вами, — протянула девушка медленно и настороженно взглянула на Колю — тот глупо улыбнулся ей. — Пускай едут ко мне домой, — с раздражением в голосе сказал он, когда. — Хару замучается от того, что вы всех посылаете к ней. Оставь им мой адрес. Домой? Гоголь даже приоткрыл рот, а Сигма старался выглядеть более чем хладнокровно и сделал вид, что это само собой и должно было случиться. Дазай взял листочек, на котором девушка написала его адрес и изменил выражение лица, как только отвернулся. Они поспешили выйти из этого здания, в котором Достоевский только и слышал вечный звук то поднимающегося, то спускающегося лифта, чьи-то переругивания и клацание ручкой.       

***

Дом Юкичи отличался от обыкновенной архитектуры этого района. Он больше походил на европейские коттеджи: три этажа, большие окна, аккуратная покраска в серый тон и совсем не выделяющаяся, прямая крыша. Достоевский позвонил в звонок забора: оказалось, что ему и не нужно было выходить из машины. Он махнул сидящему за рулём Дазаю рукой — двери в заборе открылись, и Дазай проехал через проём. Дом изнутри участка выглядел ещё больше — огромная пристройка с стеклянными дверями занимала почти столько же места, сколько и сам дом. В ней через прозрачное стекло Достоевский увидел бассейн с голубой водой и белые пляжные шезлонги. Достоевского удивило это богатство этого имущества, это напомнило ему российскую деревню под Москвой, где он проводил летние выходные с родителями. Многие дома были стандартными и простыми, но некоторые из них выделялись своей величиной, высоким огороженным забором и внешним видом. Дазай прошёлся вокруг этого особняка, пока они оглядывались. — Где дверь? — спросил Сигма. Дазай кивнул в сторону пристройки — у них не было другого входа, как пройти через неё внутрь дома. Он отпер стеклянную дверь и зашёл в тёмный коридор в конец бассейна, прокричав: «не торопитесь».       

***

Было очень тихо. Гоголь заметил сверху на левой стене объектив видеокамеры. — Эй ты, Фукуджидзе! — поднял голову и прокричал Гоголь, глядя прямо в видеокамеру. — Хотим знать, какие грязные дела ты проворачиваешь, пока твои подданные лишились из-за тебя учителя! Он шёл за Сигмой и Фёдором, те, были относительно недалеко от бассейна. Такие сосредоточенные, обеспокоенные, осторожные, совершенно неустойчивые на своих ногах. Соблазнительно. Гоголь подумал, что мартобря восемьдесят шестого числа он просто толкнет Фёдора в бассейн. Ему было все равно помешает ли это действие их расследованию — ему хотелось искупаться, а ещё больше посмотреть на реакцию Фёдора. Он, конечно, мог сделать это в своей фантазии, но это не представлялось ему так живо и так ярко как момент, который он проживал сейчас. «Плюх». На самом деле, все оказалось даже хуже, чем ожидалось ему изначально. Плечи и спина Достоевского были жёсткими как дерево, и ему пришлось совершить реально много усилий для того, чтобы толкнуть его и заставить упасть в водную массу. Но ослабленные ноги его не держали, эта усталость и расшатанные нервы подвели, и он упал туда с громким хлопком и множественными брызгами. За ним не полетел Сигма — он знал эти неожиданные фокусы и, возможно, ожидал какого-то из них в течении всего дня. — Обалдеть, Коля, — прошептал он, снова как-то странно посмотрев на него. — Круто, да? Как водичка? — Гоголь рассмеялся и посмотрел на Достоевского. Он вынырнул из воды, глубоко вдохнув воздух. Фёдор намок с ног до головы — ткань белой рубашки облепила его тело и слилась с цветом его кожи, мокрые волосы закрыли половину лица. Фёдор плыл хорошо, и слава тебе Боже, ведь от Чуи он уже узнал о том, что Дазай не умел плавать; в этот раз Коле не хотелось убить Фёдора. — Тёплая, — под Фёдором лопались пузыри. Он откинул волосы назад со лба, закрыл глаза, снова открыл их, двинул ногами, привыкая воде, и приподнял брови. Он не удивился поступку Гоголя и расслабился. И Коля увидел наконец то, что хотел, но и это его не удовлетворило. Даже взбесило — как он может оставаться таким спокойным? Почти как если бы он устроил войну, и Бог просто взглянул бы на него и позволил веселиться, запускать снаряды в людские дома и см (гр)ешно убивать. - Приятного отдыха, - Дазай вернулся как раз вовремя и увидел Достоевского, вылезающим из бассейна. Он выжимал из рубашки воду на самом себе. — Господин Юкичи ждёт нас… — он твёрдо подчеркнул. — Всех на диалог. Рядом с ним стоял черноволосый мужчина в костюме, телохранитель Фукудзавы или охранник этого дома. Он увидел мокрого Достоевского и сразу же доложил об этом в голосовом сообщении. Он походил на главного героя фильмов, которые пытались смотреть Сигма и Коля — агента ноль-ноль-семь, американского психопата, ребёнка шпионов. — Американ бой… — прошептал Сигма, подумав о том же, что и Коля. — Американ-бой, американ-бой, уеду с тобой, Москва, прощай! — подхватил громко Коля.       

***

Где же был Юкичи? Расставив колья и сеть как паутину над городом с помощью связи с местной полицией, он стал их первым доверенным авторитетом. В некоторых словах, которые люди вокруг Юкичи часто использовали в речи, была такая большая глубина смысла и значения для обычной жизни, но о ней никто и никогда не задумывался кроме него. Со словом «оборона» было наоборот. Оно не раскрывало его смысл. Недавно Юкичи позвонили два следователя — на ещё одном заводе нашли новые пачки химической отравы. Они так сильно верили, что он просто устраняет их. Юкичи смотрел в монитор. Лицо мальчика в бассейне показалось ему забавным — повязка на глазу не делала его похожим на пирата. Как же много он видел молодых людей похожих на Гоголя, презирающих его, которые смело смотрели в его глаза, не понимая ничто в этом мире, но если бы был только шанс, то они бы сели на его место. Сегодня настроение Юкичи не было хорошим, постоянные звонки, споры выматывали и не прибавляли радости, но вторжение в собственный дом немного повеселило его. Он захотел увидеть Гоголя и подтвердить свои предположения.       

***

Ветер очень полюбил Чую, вероятнее всего, за то, что внутри него был огонь, и он раздувал его. Волосы его запутывались и мешали полноценно видеть, из-за этого Чуя ещё больше злился, но завязал их. Чуя ходил по пристани и рассматривал огромные корабли. Чайки летали около воды, садились на камни, выступы лайнеров и столбы. Япония была так велика, но и в ней он не нашёл того, что искал. Перед этим Чуя оставил дома шляпу и золотой перстень, который отдала ему мачеха во время очередного праздника («Это отца, береги»), купил лекарства от аллергии и зубной боли, взял книжку, которую они читали с Дазаем по очереди и с маленькой сумкой поехал в Осаку — он никогда не бывал в этом прибрежном городе. Дорога заняла у него больше четырёх часов, но Чуя ехал на собственной машине в одиночестве по пустой трассе под неоценённый Дазаем плейлист из 80-х с подходящей под случай песней «Should I stay or should I go». Осеннее море было холодным. Пенистые синие волны разбивались о каменистый берег снизу, Чуя шёл по деревянному мосту, сунув руки в карманы, и чувствовал кожей холод волн. Внутри Чуи плескалось такое же море — он состоял из воды и огня, которые превосходно соединялись и сочетались в нём, нарушая законы физики. Чуя заметил человека, курящего на краю моста, — он отвернулся от моря и смотрел на холмы, небоскрёбы, антенны и провода. Дым, который он испускал, поднимался в тёмное небо и растворялся. Сзади него стоял на воде белый лайнер, и море, оно было подобно маленькой луже позади его мощной фигуры — этот мужчина стал повелителем моря, современным Посейдоном. Чуе сильно захотелось это нарисовать, и он достал телефон, издалека сфотографировал это, надеясь, что остался незамеченным. Затем Чуя направился прямо к греческому Богу воды. — Когда отправляется самый ближайший круиз? — спросил он, и морской ветер хлестнул его по лицу. — Круиз? — капитан-Посейдон хохотнул, но решил продолжить: по его виду, он не говорил ни с кем на суше на протяжении долгого времени. — Через два часа мы везём партию военной техники в Пусан, вот так круиз — одна вода да небо. Чуя задышал чаще. — Возьмёте меня с собой? — Долговато придётся плыть, — капитан задумался, и Чуя увидел в его зрачках собственное лицо. — Дней девять, если не будет никаких штормов, — заметив удивление Чуи, капитан улыбнулся толстыми губами. — Шучу, штормы нам не страшны. Да и дорого, зачем же тратить столько денег? Ты парень молодой, и на самолёте можешь полететь. Или захотел приключений? Это тебе не «Остров сокровищ». — Всё равно на стоимость, — ответил Чуя. — Мне не нужна каюта… я могу прилечь где-то на полу. Я не буду вам мешать. Капитан внимательно посмотрел на него, погладил свой бритый подбородок. У него в голове зародилось много вопросов, но вместо этого он задал всего один. — Ты уверен? Как же сильно он хотел сбежать отсюда. Был ли он уверен?