ИНБТН

Капитан не представился Чуе. На второй или третий день пребывания на десантно-грузовом корабле он решился спросить его имя. — Меня зовут Дэниел, но ты называй меня, пожалуйста, как все, — сказал он, державшись за край борта крепкой рукой. Он смотрел вдаль, на берег, от которого они уплывали всё дальше. Всё было спокойно как море, но теперь мучила грусть, она ложилась на сердце и тянула его вниз. Весь экипаж, состоявший из двух механиков, технического специалиста и помощника, называл капитана-Посейдона Джейком или Джейкобом. После историй, рассказанных на палубе, где было не очень много места, Чуя из обрывков ностальгических фраз составил общую биографию Дэниела: он жил в маленьком штате Америки, в юном возрасте выучился управлять морским судном, и с этого момента вода не захотела отпускать его жизнь. Чуя просыпался в крохотной комнатке на твёрдом диване и видел через маленькое окошко доски и корпус, а за ними маленький кусочек моря. Он вставал утром в сумерках, у них не было лампочек, электричества для нужд экипажа. Ему позволили отвинчивать крышечки бутылок вина и воды. Чуя не знал, зачем они пьют воду, которая и так была повсюду. Они плыли по воде, механики постоянно работали в трюме и проверяли военную технику — мёртвый металлолом, зенитные ракеты стоимостью миллиарды йен, предназначенные для пользования чужими войсками. Дэниэл и Чуя же не делали ничего, от этого Чуя сам начал искать работу, чтобы не тосковать от вида стен и воды — убирал закрытые комнаты, после же выходил на палубу, ложился на пол полностью измотанным, смотрел в небо, из которого падал снег. Он вытащил старую карту номеров из нового телефона: на месте прибытия он планировал купить новую.       

***

С второго этажа Юкичи увидел мальчиков, идущих друг за другом в гостиную. Они оглядывались и рассматривали белый потолок, широкие окна, люстру в хай-тек стиле с треугольными лампами. Он собирался спуститься вниз по ступенькам крутой винтовой лестницы, но застыл на месте. Навстречу им побежала Тикю. За своими друзьями последний в сопровождении его охранника Джеймса вышел молодой человек с одним глазом. Этот длинный серый костюм («точно не его собственный» — подумал Юкичи) шёл ему как дополнение к лицу и серебряным волосам, собранным в косичку только наполовину — остальные шапкой на голове были взлохмачены. Он казался самым спокойным среди остальных. — Скажи им представиться, — прошептал он в микрофон, провод которого тянулся от уха. Представляться не нужно было, потому что Тикю могла рассказать про мальчиков и сама, даже про то, чего они сами о себе не знали, но Юкичи решил проявить хоть немного гостеприимства. Девушка открыла рот, и Юкичи увидел, что одноглазый парень внимательно смотрит в него — он заметил, что у его единственного любимого робота нет языка. — Вас приветствует гиноид Тикю. Представьтесь, — наступила пауза, после которой механически отделённым последовало: — Пожалуйста. Они явно не ожидали этого, но кто бы позволил им оставаться анонимными? Дазай попытался назваться именем Фёдора — интересный, но бессмысленный трюк. — Коля Гоголь, — он сделал лёгкий реверанс и, попытавшись сделать его, покачнулся и чуть не упал. Кто-то зашипел на него, но в ответ Гоголь лишь засмеялся. — Вижу то, что не совпадает с данными. Субъект — Яновский. Никто даже не повернулся к нему, но субъект, чувствуя всеобщее напряжение, решил разрядить его, громко поговорив о себе. — Это моя старая фамилия. В восемнадцать лет я сменил её, возможно, по документам где-то в Японии что-то осталось. Да, Юкичи, твоя машина это круто, но даже она совершает ошибки. Я Гоголь. — И что же вы, Гоголь, хотите от меня? По идеально гладкому полу Юкичи прошёл вперёд. — Мы хотим задать вам вопросы. Мы знаем, что вы не принимаете прессу, но мы не они. Прежде всего нас интересует ваше молчание на заявление директора научного центра… — увидев лицо Юкичи, Коля вдруг запнулся. — Вам нужно рассказать? — О, нет, я знаю, — кивнул Юкичи и посмотрел на них, свёл брови и постучал пальцами по столику. — Почему вы как куратор обороны касаетесь этой научной отрасли? Ядерное китайское оружие может быть в мирных лабораториях? — Сколько же раз мне задавали эти вопросы… — Юкичи даже отвернулся от них и подошёл к шкафчику, рассмотрел стеклянную статуэтку на полке. — Вы не читали интервью? — То, последнее, которое вы давали полгода назад? Читали. А ещё мы читали дневники Верлена. — Кого? Охранник вопросительно наклонил голову. Юкичи кивнул. На что они рассчитывали? Неужели не понимали, чем грозит им их клевета. Они учились в престижном университете, некоторые из них в другой стране. Разве они готовы отказаться от всего этого ради вмешательства в эти дела, восстановления их юношеской справедливости? Для чего? Иногда взрослые правы, Николай. Иногда надо перестать сходить с ума и послушать их. — Поль Верлен — преступник, которого вы шантажировали. Какую информацию вы хотели получить от него? — Покиньте мой дом, — попросил Юкичи. Джеймс угрожающе шёл на мальчиков, пугал их, не делал ничего кроме этого, но даже этих действий не хватило. — Вы больше ничего не скажете? Одноглазого мальчика схватили за локоть, после он скрылся за дверью. Юкичи с облегчением выдохнул. Статуэтка упала и разбилась из-за вызванного ими шума и грохота.       

***

Коля захлопнул дверь автомобиля и отдышался. Они поехали быстро, Дазай прибавил скорость. Слева сидел Сигма, он повернулся назад и следил за домом, не моргая, что-то говорил Дазаю про запись на диктофоне, но Коля не мог вслушаться в смысл слов. Когда они выехали на дорогу, Коля вдруг заметил дрожащего Фёдора впереди. От его мокрой одежды сиденье стало влажным, он закрыл глаза. Через зеркало Коля рассмотрел его лицо, и от одного только вида нездоровой бледности тошнило. — У него анемия, — прошептал Сигма на ухо. Он не сказал «Гоголь, ты дурак», но Коля отчётливо это услышал. «Ну, ладно, можно взять отвественность и за это, кто ж знал? Анемия анемией, а что теперь купаться нельзя? Сам говорил, что тёплая!» — подумал он. Не важно, знал ли он о том, будет Фёдор мёрзнуть и стучать зубами от холода или веселиться в бассейне, он пошёл на этот риск, совершил преднамеренное… Нет. Лучше не думать об этом так громко, потому что даже мысли его могли прочитать. Кто? Коля достал телефон и открыл фотографию. Он прочитал тот единственный сохранившийся фрагмент. — Я знаю, что скрываюсь не напрасно. Не знаю, сколько я здесь просижу… к-ха… Артур, я буду ждать. Я буду ждать того, чтобы мы смогли спокойно жить с этим. Ты говорил, надо что-то делать — твои действия чуть не погубили тебя, как и погубят этого человека… Юкичи. Он делает зло, но те, кто знает об этом, хотят, чтобы он продолжал, а те, кто могли противостоять этому, не знают об этом. Лишь я остался на краю. Я обещаю тебе. Я дождусь нашей встречи, и жизнь будет прежней. — Очень артистично, — ровно похвалил Дазай, сворачивая на перекрёстке. Фёдор повернулся к нему, его тёмные глаза с голубыми кругами под ними посмотрели на него устало, но вовсе не грубо и совсем тепло. — Не нравится? — поник Коля и понял его многозначительное молчание. — Как будто стихотворение, — Фёдор старался не критиковать так явно. — Он писал это более в уверенном, а не поэтичном состоянии. Ведь это происходит вживую, а не игра. Но… — Талант к художественному письму у него есть. Но даже с уверенностью он решил… — Коля замолчал. Говорить с ним на японском было сложно. — Был талант, — поправил Фёдор и отвернулся, закашлявшись. Коля почувствовал укол где-то под рёбрами. Сказать бы сейчас «прости», да слишком уж это давит на гордость и страшно неуютно продолжать разговор. У свободного человека нет совести. Может ли он сам выбрать её осознанно, а не принимать как навязанное? — Почему так много смертей вокруг меня? Как я могу сделать из этого шутку? — снова пожаловался Коля, лёжа на коленях Сигмы. Они подъезжали все ближе к территории университета. Дазай остановил машину около входа, тут же вышел Достоевский надел куртку и шапку, зажёг сигарету и, не задерживаясь, пошёл к зданию. Коля открыл дверь — в уши и в нос врезался холодный воздух. На ресницы упало что-то лёгкое и белое. — Первый снег, Коля, — прошептал Сигма где-то далеко от него. — Первый снег, который мы встречаем не дома. Сигма называл домом посторонние вещи. Коля желал, чтобы снег был сугробом, а не мелкой порошей, рухнуть бы в него, но вместо этого лишь подставил ладонь. Снег таял водой, обжигал и делал красными пальцы, но это и нужно было Коле. Коля хотел почувствовать хуже того, что чувствовал Фёдор. Коля злился на себя за нелогичность собственность поступков — злость была ценой, ценой его свободы.       

***

Фёдор спит и видит — он бежит, а охранник Фукудзавы направляет ему в спину оружие, слышится звон, затем хлопок и смерть. Его убили. Фёдор спит и видит чёрный потолок и чёрные стены, чёрные зеркала. Ни одной двери. Он в закрытой чёрной-чёрной комнате. Вот он, конец жизни. Вот он — тот момент, для которого живут люди. Для которого он жил. Но где же?.. — Где же твой Бог? — смехом раздаётся голос Гоголя, но не в комнате, нет, в сознании громогласной тишиной. Фёдор не понимает, что это сон, ужасная пугающая темнота как пустота разрывает его живот. Фёдор ходит по комнате и сжимает в руке появившийся пистолет охранника Фукудзавы. Он смотрит в зеркала. Навстречу ему на него смотрят собственные глаза. Зеркал много, Фёдор считает, сбивается, считает заново, отворачивается, идёт по лабиринту между зеркал. Он бросает пистолет вниз. — Раз, — первое жалобное лицо. — Два, — первый слабый кулак в жизни и в зеркало. — Три, — первый плач без слёз. Он пытается вспомнить слова из молитв, но не может. Он забывает, к кому они обращены. Он смотрит на своё отражение, дотрагивается до зеркала окрававленными кончиками пальцев — до чего же он красив. Как же он мог обвинять себя в грехах? Что за преступление против себя самого? Этот человек прекрасен — вот он, вот он, вот он, вот он. Он один. Его много. Он есть. Больше никого. Фёдор просыпается и слышит — где-то в общажной комнате кто-то плачет. Затем звуки прекращаются. Он открывает глаза, отрывает лицо от подушки и поворачивается боком. Дазай в футболке с белыми и чёрными полосами читает книгу, но не с иероглифами на обложке, что-то иностранное, с какими-то буквами, Фёдор не может прочитать. Сознание распутывается и постепенно приходит в себя. Это русские слова. «История России», в самом деле, они вернулись домой? Но как же Гоголь? Вернулся ли он? Куда ему идти? Откуда он? — Читаю твою литературу и не понимаю — почему же вы не догадались найти нового лидера? Ваша русская история так странна. — Что? — Фёдор вытягивает голую руку из одеяла и закрывает ей горячий лоб — кажется, после вечеринки с бассейном он долго проваляется в кровати. — Да, проблема не только в лидере… может быть, в людях. — Тебе стоит развеяться, — подпрыгивает к его кровати Дазай и улыбается сжатыми губами. Он все ближе к его лицу, он пахнет фруктами. — Ясно, после того, как выздоровеешь. Похороны завтра, я поеду один, а через неделю приезжают студенты из другого университета на юридические дебаты. После этого будет концерт и собрание, туда точно иди, с кем-то познакомишься, а? В опухшую голову ударяет боль — он вспоминает, что пил из бутылки, которую они достали из шкафчика Дазая вечером после возвращения. Он зевает. — Может… лучше книжный клуб? Странное дело. Вчера они совершили преступление, а сегодня жизнь продолжает идти, словно ничего не произошло. — Никакого, — отрезает Дазай. — Никаких книг, из-за них ты захочешь писать. А наши творения вызывают только хохот.       

***

— Где этот Чуя?!