ИНБТН

Когда люди говорили, Фёдор может с снисхождением и «страшной» для каждого улыбкой, но внимательно слушал. Тем не менее, сегодня нужно было не использовать эту способность. Повсюду в комнатах, в коридорах играла музыка, он ушёл в библиотеку, но и мозг был сильно перегружен информацией. Можно сколько угодно работать для себя, чтобы достичь определённой, важной в некоторых рамках цели, но у Фёдора получилось уехать и учиться в Японии только в то время, когда он прекратил мучить себя странным, может быть, и не своим желанием изменять свои умения, свою жизнь и её обстоятельства. — Подожди… Ты видела воздушный шар, падающий с неба, он упал прямо на дорогу? Воздушный шар упал. Он загорелся? Возможно ли такое? Фёдор не разбирался ни в каких темах кроме тех, что проживал на собственном опыте, но догадывался, что и об этом знает Дазай, которого с ним снова не было. — Бедные люди. Там же они были? — воскликнула собеседница. Две девушки стояли в трёх метрах от него, но Фёдору казалось, что прямо над ним. Фёдор направил на стол свет лампы, повернув её, и вместо выполнения работы в тетради взял большую книжку с красными буквами на обложке. Они вообще знают об убийстве? Или о смерти с истёкшим сроком годности можно не вспоминать и не жалеть?       

***

Вечером Фёдор сталкивается с ним в широком коридоре. Справа столовая, слева двери в зал. Гоголь бежит и толкает плечо Фёдора. Последний легко, почти неощутимо, случайно касается его рукава, и Гоголь останавливается. У Гоголя длинные белые рукава-фонарики рубашки и набекрень надетый на шею чёрный бант, а в руке телефон с вибрацией входящего звонка, который он мгновенным движением большего пальца сбрасывает. — О, ты. Привет! Фёдор кивает вместо приветствия, но Гоголь не оставляет попытки вызвать реакцию у Фёдора. (Разговаривают они на русском. Всегда.) — Чем занимаешься? Надорванным вздохом: — Пытаюсь выжить. А ещё Фёдор просыпается в одиннадцать утра, открывает глаза и видит свет — необычайно действие, о радости которой никто не задумывается ежедневно. Фёдор старается больше смотреть в окно, за которым падающий снег и яркие фонари. Там темно. Темнота его не пугает, но Фёдор надеется, что все ещё не опоздал. Громко: — Поздравляю! — С чем? — Как вижу я, это хорошо получается. Ещё каких-то планов нет? — А что? — настороженно. — Что-то по делу? — Нет. Бежал на сегодняшнюю тусовку — ужасно хочу выпить коктейли за барной стойкой, ты же знаешь, её вчера поставили в столовой для вечеринки, — на выражение «зачем-ты-мне-это-рассказываешь» лица Гоголь вздыхает. — Зову тебя. И вдруг Фёдору представилось— он лежит в кровати, напоенный, в кровати с простынями, облитыми вином, а не коктейлем. На его шее верёвка, а вокруг него игрушки: куклы, юла, мишки, на лапы которых можно нажимать и слушать признания в любви, неваляшки и пирамидки. — Нет. — Один коктейль. Я даже не буду докучать тебе. Что дальше? Один поцелуй? Одно укрывательство? Одна могила?       

***

Гоголь выполняет своё обещание: молочный коктейль… и вот он уже сидит в зале, полным людьми. «Я ухожу, но только напиши мне — я тут же буду». Фёдор рассматривает зелёные столбы зала, пол и мигающие тени. «Хорошо. Приходи» Фёдор пробирается в толпу и видит Гоголя в окружении молодых людей. Он разговаривает с ними так увлечённо и сконцентрировано, это что-то о истории, потому что Федя точно слышит: тысяча девятьсот тридцать третий год. Что-то важное и интересное, о чём Фёдор бы и поговорил, но точно не сейчас. Федор хочет пройти мимо незаметно, но рука Гоголя вытягивается, останавливает и почти как шлагбаум преграждает ему путь. Фёдор не оборачивается до самого последнего момента. — Здравствуйте, вы, наверное, друг Коли? Алекс. Пушкин, — высокий парень с широким лбом и то ли фиолетовыми, то ли зелёными глазами (ему только так казалось в этой темноте) улыбается ему и ждёт ответа. Улыбка у него широкая и красивая, идёт его лицу, а ещё он наверняка тёплый или даже горячий. Фёдор, обыкновенно вежливый, вдруг не может открыть рот. Плечи сковывает, язык прилипает к небу. Нужно ли что-то говорить, когда его имя и его любое слово — пустой звук в этой длинной-широкой вселенной? — Это Фёдор! Мы тут познакомились в первый день как я приехал сюда, Алекс — адвокат, и он тоже интересуется, почему убийца взял и оставил на месте преступления такую улику и даже не выстрелил в неё. А, одногруппники Алекса, — Гоголь живо размахивает руками. — Пётр Яковлевич, — парень с светлыми кудрявыми волосами на голове протягивает ладонь для рукопожатия и Фёдор замечает, что та холоднее, чем его собственная. — Дельвиг. Как же много людей с похожим опытом, что и у него. До встречи с Гоголем он считал себя одним в этой стране как луна в небе, которая так редко появлялась здесь на нём, уступая восходящему солнцу. Фёдор так искал лунный месяц, а когда нашёл — не стал держаться крепко. — Хорошо, — и повернулся опять. Зашагал назад молча — направился к выходу под громкую музыку. — Федя! Подожди. — Николай, ты… — Фёдор идёт дальше, но для того, чтобы прекратить этот цирк, нужно было что-то сказать ему. Беги от меня? Звучит глупо. Фёдор и не собирался за ним гнаться, но зачем-то выполнил его пожелание. Услуга ли это за помощь в расследовании? Фёдор останавливается. Гоголь. Смотрит. Зачем что-то объяснять ему? Зачем он идёт и не оставляет его? Молочный коктейль был вкусным, но и он закончился, стоило продолжать двигаться дальше. А всё-таки улыбается и ждёт. Чего он ждёт? Вместо этого Фёдор задаёт другой вопрос: — Что было в коктейле? — Сыворотка правды. Улыбается, но не натянуто, по-человечески. П-адла. Такой взрослый-маленький мальчик. Такой обычный, обычный, светлый человек. — Надо же? — Правда. Мистер-Яркий-Свет, отречённый от самого же себя. — И для чего? — Я скоро покажу им представление и фокус, ты должен сказать мне правду: понравилось ли тебе или нет. — Думаешь, совру? Фёдор не получает ответа. Вскачь убегает Гоголь обратно туда, к людям. Он выхватывает человека с гитарой за руку и берёт микрофон. По ушам ударяет неприятный звон. Музыка выключается. — Дорогие дамы и господа. Как мы можем веселиться, когда среди вас находится убийца?  — Сумасшедший! — Выступаем я и Сигма с гитарой композицией… э-э, — придыхание Гоголя слышится на весь зал, — С песней «Эти глаза напротив». Алекс, да, спасибо за второй микрофон. Что ты улыбаешься? Да, я на сцене. Теперь слушайте внимательно. — Уберите его оттуда. — Посмешище… Звучит первая нота. Фёдор тихо просит недовольного однокурсника ещё до начала песни выйти, но это именно то, чего Гоголь и хотел. От негодования до восхищения - такой же широкий диапазон, как и у вселенной.       

***

— Коля, почему? — Почему? Я думаю… здесь неправильно поставлен вопрос. Ради чего? Или… о-о… — он поднимается на стул с ногами и тянется к люстре. — Или «что»? Что? Что? Прекрасный подходящий вопрос. — Коля, красть чужих кошек некрасиво. — Она слишком зловещая. Что я мог сделать? — Ты бы мог не начинать с этого шага. Ты бы мог подумать. Ты настроил всех против себя, — Пушкин оказывается хорошим другом, даже слишком высоким для него во всех смыслах, но он даёт слишком много бесполезных советов о прошлом. — Она была в актовом зале. Откуда она явилась послушать моё пение? О чём мы говорим? — Коля. — Коля. — Коля! — Хоть повтори сотни тысяч раз повтори мое имя. Эта зверюга точно инопланетная. Все они с другого мира. Не люблю их. — И из-за нелюбви ты оставил её себе?       

***

— Он и поэзией интересовался, и философией. Тут даже Юнг. Постоянно спрашивал — что же будет дальше в будущем и возвращался в прошлое? Столько интересов у того, кто так сильно хочет умереть, — Дазай читает ещё одну страницу — Поль Верлен оказывается для него знакомой и интересной, но всё-таки скукой. — Живее всех живых? — спрашивает Достоевский. Следователь Ранпо внимательно смотрит за ними, пока Акико пытается вести диалог с Гоголем и Пушкиным, оставшимся ещё на неделю из-за академического отпуска. Гоголь притащил его и сюда в полицейский участок. Пушкин обольщает следователей лучше всех, он заинтересованно расспрашивает про особенности раскрытия преступлений, про образование Акико, которая настойчиво твердит, что сейчас это не относится к расследованию. В последнее время Акико сильно злится: подъехав к дому Фукудзавы, они поставили под угрозу ее работу, но до сих пор она позволяет им оставаться здесь. — Что-то в этом роде. Уже закрытое дело зашло в тупик. Федор понимал, что скоро все устанут биться в одну точку. Почему они просто не поставили видеокамеры? Но и даже они бы не помогли от смерти. Существует ли безопасность жизни Фёдора и других людей или это просто иллюзия таковой? — Что тебе сказал Чуя? — тихо спрашивает Фёдор. Дазай будто не слышит вопроса, живые черты пропадают с его лица, оно каменеет. Он внимательно читает страницу. — Они отравляли детей, Федя. Все для того, чтобы проверить работают ли их лекарства. Тут есть телефон. Фёдор смотрит в тетрадь, действительно огромными синими цифрами выделялся номер телефона прямо на исписанной странице. — Звони. Пару гудков, они привлекают внимание всех вокруг, разговоры затихают. — Алло? Достоевский слышит чьи-то крики и шорохи. Дазай повторяет ещё раз: «тут кто-то есть?». И женский голос отвечает ему вопросом: — Да, Ода, это ты?