Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Ранний вечер уже начал катить солнце к горизонту, когда Лёша возвращается домой от метро. Сегодня они с Леонидом Саввичем разъехались после рейса в разные стороны: Зинченко поджидал в аэропорту Валера, а Лёша собирался заехать к отцу. У Чкалова сегодня день рождения, Лёшу он приглашал тоже, но Гущин отказался.       - У тебя же вся семья соберётся? – спрашивает Алексей.       - Да, - отвечает Валера. – Бабушка и тётя с семьёй из Воронежа приехали, да и за папиными родителями мы сейчас заедем.       - Вот видишь, - поясняет Лёша. – У вас семейный праздник, а если я поеду, то праздника не получится. Чуть-чуть выпьют и начнут спрашивать, кто я такой, вспоминать Канву. Оно тебе надо?       - Это ты маму боишься? – ехидничает Валерка.       - Не самое лучшее, что со мной приключилось, - неловко улыбается Лёшка: благодарность Ирины Зинченко, рыдающей на его груди посреди приемного отделения больницы, он предпочёл забыть, как страшный сон. – Мы с тобой лучше потом в киношку сгоняем, новый развлекательный центр недавно открылся. Там помимо кинозала ещё всякое разное есть: аэрохоккей, бильярд, ещё что-то. Так что держи подарок, расти большой, радуй родителей и много не пей.       - Зараза ты, Лёха, - смеётся Валера, который является поклонником ЗОЖ и не пьёт в принципе. – Ладно, бывай, созвонимся.       Лёша хлопает его по плечу и идёт на остановку. Из Шереметьево добираться до квартиры отца не так удобно, как из Внуково, но сейчас середина дня, пробок нет, и дорога не занимает много времени.       Отец… Лёше сложно с ним, всегда было сложно. Не умеет Игорь Николаевич показывать свои чувства. Сдержанный строгий принципиальный человек, у которого родился импульсивный искренний, чуть взбалмошный сын. Такие разные на первый взгляд, на самом деле они похожи больше, чем могут себе представить – в стойкости и готовности идти до конца, не оглядываясь, не взирая на препятствия, не думая о последствиях. Вот только Гущин-старший основательно побит жизнью – дело, которому он отдал всего себя, в шторме девяностых годов двадцатого века оказалось ненужным власть предержащим. Поэтому и замкнулся в себе старый авиаконструктор. А ещё он не хочет своей судьбы своему сыну, только Лёша тоже не умеет прогибаться и отступать, особенно если решил для себя, что поступает верно.       «Как же хорошо, что я могу уйти домой», - думает Лёша, выходя на улицу. Сегодняшний визит не затянулся, у отца плохое настроение. Саша нравилась старшему Гущину своей внутренней собранностью и строгостью, умением лавировать в отношениях и при этом иметь собственное мнение, а ещё способностью настоять на своём без конфликтов. Развод пилотов Гущиных отец считает виной Лёши, досадливо машет рукой:       - Бесполезно с тобой говорить, такую девушку не удержал.       Лёша не хочет спорить, эта тема совершенно, абсолютно запретная, у развода были свои причины, но с отцом он их обсуждать не будет. Не будет, и точка.       «Пока руки заняты делом, голова сама разложит всё по полочкам», - вспоминает Лёша слова Зинченко. Ну что же, он попробует совместить приятное с полезным: ему нужно подумать и сейчас, наверное, самое время – Леонид Саввич вернётся поздно. Flashback       «Рейсы во Владивосток оказались весьма выматывающей штукой при нынешнем графике», - понимает Лёша, приземлившись. Это четвёртый рейс, завтра ещё один и потом наконец-то выходные. Последние два часа лётчики провели, сжимая в руках рога штурвалов и почти не меняя напряженную позу, грозовой фронт, который гремел позади, был опасен, его следовало обогнать, чтобы приземлиться, и у них получилось. Пилоты вымотались настолько, что выйти из кабины они смогли, когда к ним зашла обеспокоенная их отсутствием Вика. Документы на рейс были сданы и подписаны усилием воли.       Лёша приносит командиру стаканчик кофе, из второго стакана пьёт сам.       - Что, стажёр, потрепало нас нынче? – устало говорит Леонид Саввич.       - Потрепало, - соглашается Лёша. – Хорошо, что грозу обогнали и сесть успели.       Они молча допивают кофе, выбрасывают стаканчики и идут на выход.       - Садись в машину, Лёш, - зовёт Гущина Леонид Саввич. – Подвезу.       Лёшка забирается на переднее сидение и засыпает, едва Зинченко выезжает с парковки. Леонид улыбается, глядя на него, у стажёра ещё нет наработанной привычки к долгим неудобным перелётам и жёстким графикам.       - Лёша, - слышит Гущин сквозь сон. – Просыпайся, Лёша. Подъём, стажёр.       Лёша открывает глаза и смотрит на возмутительно бодрого Зинченко.       - Я чувствую себя развалиной, - говорит он хрипло. – А Вы снова, как огурчик. Почему?       - Привычка, - отвечает ему командир. – Да и в городе у меня есть дела, сейчас поужинаю, часок отдохну и поеду.       Лёша оглядывается по сторонам и понимает, что Леонид Саввич довёз его почти до квартиры Саши.       - Ой, вы меня прям на место довезли. Вот спасибо.       - Пожалуйста.       Лёшка жмёт командиру руку, прощаясь, забирает сумку и идёт к дому Саши. Жена должна была прилететь три часа назад, он помнит её расписание.       - Саш, я пришёл, - говорит Лёша, разуваясь. – Саша?       - Я на кухне, - отвечают ему. – Привет.       - Привет, - Лёшка бросает сумку рядом с диваном. – Мы сегодня наперегонки с грозой летали. Устал жутко, чёртов график садисты составляли. Покормишь меня?       - Ужин на столе, - кивает Саша в сторону кухни.       - Спасибо, солнышко, - благодарит Лёша. – А ты?       - Я уже поела, кушай.       Лёша оживляется при виде картошки с котлетами, он успел немного отдохнуть в машине. Он пьёт чай, когда Саша присаживается напротив:       - Лёша, нам надо поговорить.       Саша выглядит странно, она волнуется, и Лёшка настораживается: в последнее время они живут… непросто. Эйфория и романтика первых месяцев семейной жизни сменились буднями, с которыми оба не слишком хорошо справляются. Последние пара месяцев дались им тяжело, они постоянно спорили, раня друг друга порой из-за совершенных пустяков.       - Лёша, - голос Саши дрожит, но она справляется с собой и уже более твёрдо произносит. – Нам надо расстаться.       - Что? – Лёшка не ожидал этого совершенно. Да, у них есть проблемы, но решать их так радикально…       - Я говорю о разводе, Лёша. Нет, Гущин, сначала послушай меня, - жёстко произносит Александра.       - Я долго думала прежде, чем начать этот разговор. У него есть несколько причин на самом деле. И самая главная – мы друг друга не любим.       - Я люблю тебя, - глухо говорит Лёша.       - Нет, Лёш. Я дорога тебе, да. Поверь, ты мне дорог тоже. Но любишь по-настоящему ты другого человека. Может, ты сам себе и не признаёшься в этом, но ты его любишь. Ты говоришь о нём постоянно, улыбаешься, когда о нем думаешь, я же вижу. И, что самое странное, именно к нему я ни капельки не ревную.       - О ком ты говоришь, Саша? – спрашивает Лёшка, холодея.       - О нем, Лёша. О Зинченко.       - Саш, он – мой командир, напарник. Мой друг, наконец. Да, он – близкий человек, но…       - Кого ты спасаешь в своих кошмарах? - внезапно спрашивает Саша.       - Зинченко, - мгновенно отвечает ей Лёша и распахивает в шоке глаза, осознав сказанное. – Но это же…       - Лёша, твой первый вопрос, когда ты нас услышал той ночью, был «Леонид Саввич, Вы живы?».       - Я спрашивал обо всех. И о тебе тоже. Сразу же.       - Да, на тот момент обо всех. А когда я в кабину вошла, то уже о нём, помнишь? Ты же страшно рисковал тогда, всеми рисковал, лишь бы он успел до твоего борта добраться. Я ведь тоже пилот, я понимаю. Последние минуты ты просто падал следом за грузовиком, лишь бы трос не оборвался, и высота была минимальная, критическая… Потом из кабины меня выставил, когда к Петропавловску подлетали.       - Я не хотел, чтобы ты меня таким видела. Паникующим. Беспомощным. Слабым.       - Но ему было можно. Так кому из нас ты больше доверяешь? И после того, как мы сели, я ведь тебя обнять попыталась, а ты меня отодвинул в сторону.       - Я в шоке был, поверить не мог, что получилось всё, что всё закончилось.       - А его ты взглядом нашёл и поверил. Потому, что он выжил. Да и потом… Лёш, ты же страшно боялся, что ему не позволят летать, что травма окажется фатальной, в больницу, как часовой, ездил. Ты можешь возразить, что ездил не один, а с ребятами, но так страшно было тебе одному. А как ты радовался, когда вы снова начали работать в одной кабине? Ты возвращению в небо так не радовался.       - Саша, я… - Лёша лихорадочно ищет нужные слова, но их нет. Потому что Саша говорит правду. Зинченко нужен ему. Необходим.       - Я не знаю, как иначе назвать то, что есть между вами. Я – женщина, Лёша, я вижу то, что вижу. Ты ему тоже не безразличен, и, поверь, ваши отношения начались задолго до Канву.       - Саша, да какие отношения, - усмехается Лёшка. – Он меня выгнать через раз грозился.       - О, нет, Лёшенька. Грозился – это не про Зинченко. У него стажёры вылетали, как мячики. У него статистика в «Пегасе» по стажёрам самая худшая была. За пилотов, что до конца прошли школу Зинченко, всегда драка шла, фигурально выражаясь. На моей памяти он и после первого вылета выгонял, и когда до конца стажировки пара полётов оставалась. А вот за тебя он с директором на виду всего аэропорта сцепился.       - Что? – Лёшка, опешив, смотрит на Сашу.       - А, ты не знал, - догадывается она. – Ну да, мы же сразу улетели, а потом всё перекрыл Канву. Шестаков так в лифте орал, половина аэропорта слышала, а твой командир упёрся намертво. Кадровиков в две фразы до слёз довёл, когда узнал, что тебе документы отдали.       - Да ладно? – неверяще выдыхает Гущин, а в памяти эхом звучит: «Потому, что за Вас поручился один придурок». – Так вот о чём он тогда…       - А как он за тобой из компании ушёл? Феерично, верно?       - Это было справедливо, - угрюмо отвечает Лёша. – Ты тоже ушла. Я бы на его месте тоже ушёл.       - Согласна. Но чтобы так, не глядя на последствия, наплевав на репутацию, на квалификацию… Он ведь мог просто уволиться позже. Прийти в Аэрофлот пилотом, а не стажёром.       - Не мог. Это было бы предательством, Саша.       - Ты бы посчитал это предательством, Лёша. И он сделал то, что сделал. Так, как сделал.       - Зачем же ты за меня замуж пошла? – устало спрашивает Лёша и спохватывается. – Прости, я не должен был…       - Всё нормально, Лёша, - отвечает Саша, побледневшая на глазах. – Много причин было. Все девочки мечтают о принце, а тут ты. Без коня, но с самолётом. Ты мне стал дорог. Плюс эйфория от того, что выжили. Да и я думала, забудется всё у тебя, пройдёт. Смогу отогреть. Только время идёт, а у меня не выходит. А суррогата я уже не хочу. Хватит, наигрались в семью.       - Саш, а может… - снова пытается Лёша.       - Нет, Гущин, не может. Разные мы. Другом ты мне всегда будешь. Но мужем – нет. Мы ведь ссоримся постоянно, по поводу и без. Я себя мегерой чувствую. Я устала, Лёша. Я больше не хочу.       Саша отворачивается, и Лёшка обходит стол и обнимает её. Он благодарен ей за честность, но им сейчас больно, больно обоим.       - Спасибо, Саш, - тихо говорит он. – Я хочу, чтобы ты была счастлива.       - Я буду, Лёша, - обещает Саша. – Когда-нибудь обязательно буду.       Алексей собирает свои вещи в сумку. Отчего-то он чувствует себя в квартире Саши призраком, чужим и бесплотным. Его вещей совсем немного, не обжился он за полгода, не ощутил себя дома. Он захлопывает за собой дверь, оставив на полочке ключи, и идёт к метро под начинающимся дождём.       Лёша понимает, что он пришёл к Зинченко, только упираясь взглядом в знакомую дверь. End the flashback.       С Леонидом Саввичем удивительно спокойно летать, Лёше есть с чем сравнивать. А вот сначала… Он ощущал себя щенком, которого дрессируют, натаскивая на совесть, но без души. Потому, что так положено. А когда он, Лёша, путается в командах, ему просто ещё раз всё повторяют – что взять с непутёвого. Не он первый, не он последний.       Зинченко изменил отношение незаметно. Да, точно, после посадки в тумане, когда Лёша заметил тень турецкого боинга. Лёша ёжится от воспоминания о выволочке, досталось ему тогда изрядно.       Командир перестал натаскивать и начал учить, исподволь перекраивая стажёра под себя и свой экипаж. Он прививал Лёше не только навыки гражданского пилота, но умудрился передать своё отношение к экипажу и ту ответственность, что должен чувствовать при полёте с пассажирами настоящий лётчик. Именно поэтому Лёшка сорвался, когда им пришлось ждать вылета из-за барствующего хама, который посмел оскорбить его экипаж, нагрубить Виктории и ударить Андрея. Драка на борту поставила Гущина на грань в очередной раз, и он нырнул бы за неё, окончательно теряя возможность летать, если бы не командир.       Саша была права: о том, что Леонид Саввич не позволил его уволить, Лёша не знал. На тот момент ему было настолько плохо от ударов судьбы, сыпавшихся со всех сторон на его голову, что Лёшка просто опустил руки.       «Как же хорошо, что Леонид Саввич успел выдернуть меня с поезда», - думает Лёша. – «Что настоял на рейсе после моих слов, я ведь не сдерживался тогда, сил не было».       Канву прошёлся по жизни огненной полосой, разделил на до и после, смыл наносное и проявил настоящее. Именно тогда Лёша понял, что ему нужны эти люди, его экипаж. Его командир. Саша права, спасал он всех, а рисковал – ради Зинченко.       После Канву его выпустили в небо раньше, чем Леонид Саввич вышел с больничного. Алексей не лгал командиру – месяц полётов без Зинченко стал пыткой: в левом кресле сидел чужак, на которого нельзя было положиться. Лёша терпел, стиснув зубы, потому что за его спиной работали самые родные люди – их экипаж – и ему нельзя было подвести Вику, Свету, Веру и Андрея. Стажировка в Аэрофлоте тоже спокойствия не прибавила, хорошо хоть была возможность видеть Леонида Саввича каждый день.       Попытки развести их с командиром по разным бортам вызывали усмешку – доброй волей ни один из них от другого не уйдёт. И их экипаж тоже разбить не получится. Пилотов и стюардов пробовали на прочность полтора месяца, но они менялись сменами, выходными и упорно летали вместе.       Жёсткий месячный график на самом деле помог справиться с потерей Саши, режим существования «рейс – гостиница – рейс – дом» не оставил время на рефлексии. Лёше больше не больно.       А вот Леонид Саввич его удивил. За предложение командира о совместном проживании Алексей ухватился обеими руками – и потому, что идти ему действительно было некуда, и потому, что рядом с Зинченко оказалось неожиданно комфортно. Лёша начал для себя называть квартиру Леонида Саввича домом практически сразу. Это и правда был дом: совместные вечера, проведённые за шахматами или за книгами, домашние дела, которые распределились сами собой, беседы об авиации и об истории, тихое уютное молчание. Лёше нравится проводить так вечера, общения и эмоций ему хватает и на работе, и уж точно подобное времяпрепровождение гораздо лучше клубов, театров и тусовок, которые так любила Саша и от которых у Лёши болела голова.       Нынешний почти отпуск, выпавший им, настоящий подарок судьбы. Океан, солнце и пальмы, фрукты, экскурсии в сад камней и океанариум – и полёты, полёты рядом с человеком, которому Лёша доверяет настолько, что может спокойно дремать, пока борт идёт на автопилоте. Рядом с другими так не получалось даже в самых длинных и утомительных рейсах.       Леонид Саввич, наставник, напарник, командир… Саша заставила посмотреть на него с другого ракурса. Строгий собранный пилот – и детская дуэль на разноцветных машинках. Серьёзный жёсткий человек – и тот, кто держит в руках, успокаивая и убаюкивая после кошмара. И всё чаще Лёша ловит себя на желании подойти и провести рукой по темным волосам, разгладить вечную складку между бровей.       Лёша всегда выбирал женщин, сильных красивых женщин с характером, но Зинченко – это его исключение из всех правил.       - Влип, - откровенно и безнадёжно. – Люблю.       «Я ему не скажу», - думает Лёша. – «Нет, ни за что не скажу. Не хочу рисковать. Не хочу терять. Я просто буду рядом. Столько, сколько смогу». ***       На часах первый час ночи, и Леонид Саввич открывает дверь своим ключом. Но стажёр не спит, на кухне горит свет.       - Полуночничаешь, Лёша? – спрашивает Леонид, входя на кухню, и удивлённо вскидывает брови – Лёшка загружает обратно тщательно вымытый холодильник. Да и пространство вокруг носит следы генеральной уборки.       - Как отпраздновали, Леонид Саввич? – задаёт Лёша встречный вопрос.       - Нормально. Посидели, пообщались. Давно не виделись, вот и задержались, да и своих я домой пока довёз, - отвечает Зинченко. – А у тебя что случилось?       - У меня? – Лёшка закрывает дверцу. – Да вроде нормально всё. К отцу съездил… О всяком разном подумал.       - И опять увлёкся? – с улыбкой замечает Зинченко. Лёша молча пожимает плечами и даже не пытается улыбнуться в ответ. Леонид Саввич понимает, что визит был сложный.       - Ничего, - неловко говорит он. Утешать Зинченко не умеет. – Зато, чувствую я, нам неделю готовить не надо. И мне ведь тоже какие-то контейнеры отдали.       - Это не беда, - отвечает стажёр. – Надо наших позвать в гости и Чкалова тоже. Я ему кино обещал в новом развлекательном центре. Как Вы на это смотрите? Отпразднуем день рождения Валеры ещё раз?       - Думаешь, стоит?       - Да кто же от праздников отказывается? Но я предупрежу Чкалова и спрошу ребят. Если захотят, то придут.       - Эх ты, организатор, - улыбается Леонид Саввич энтузиазму Лёши. – Спать иди, завтра в кабине носом клевать будешь.