Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Время идет, обрывая календарными листками дни, меняются месяцы. После Таиланда экипаж успевает поработать в нескольких направлениях: Сибирь, Европа, Латинская Америка. Шесть человек всё так же летают одним экипажем. Замены, конечно, случаются, ведь люди есть люди: умудряется простыть Андрей, попавший под дождь в Новосибирске, и декаду с командой стюардов на замене работает Даша; берёт больничный Света, потому что её Виталька подцепил где-то скарлатину и загремел на две недели в инфекционную больницу, естественно, вместе с матерью. Бывает, что и Леонид Саввич летает один, без них, пусть это случалось всего три или четыре раза.       Зинченко – грамотный и опытный наставник, но стажёрами, претендующими на должность второго пилота, он теперь занимается только на земле, в тренажёре. К этим занятиям он привлекает и Гущина. Лёша не сопротивляется, ведь это тоже опыт, но больше всего ему нравится совместный финальный полёт после ухода стажёров. Леонид Саввич от занятия к занятию усложняет задачи, пока младший лётчик вдруг не понимает:       - Леонид Саввич, Вы ведь рейс с Канву копируете. Зачем?       - А затем, стажёр, чтобы этот полёт перестал быть для нас кошмаром. Если ты не заметил, я увеличиваю нагрузку постепенно, учитывая вероятность событий. Полёт в турбулентности – самое обыденное дело. Грозовой фронт сложнее, но тоже ничего необычного, главное в самую болтанку не лезть, краем пройти. Короткая полоса и сопки в разных аэропортах встречаются. Пожар двигателя и неисправность шасси – это наименее вероятные события, ведь самолёт постоянно контролируют техники. Ты же помнишь, что на твоём борту эти поломки произошли под влиянием внешних факторов, а в реальной жизни риск сводят к минимуму. Нет, на тренажёре мы доберёмся и до них, именно чтобы отработать ситуацию и превратить её для себя пусть в сложный, но обычный, полёт, понимаешь?       - Да, это имеет смысл, - задумчиво отвечает Лёша. Он не рассматривал рейс с Канву, как учебное пособие.       - Это опыт, Лёша, - говорит ему командир. – Страшный, сложный, но опыт. Не дай Бог никому такого опыта, но, если подобное случилось с нами, я обязан научить других тоже, ведь чем больше ситуаций разобрано в тренажёре, тем лучше и уверенней будут чувствовать себя в воздухе пилоты. Закрепятся навыки, появятся реакции. Может, это когда-нибудь спасёт кому-то жизнь, как спасло жизнь нам.       Да, в основном, Леонид Саввич занимается стажёрами на земле, однако есть такая категория пилотов, которая требует для аттестации именно вылета. Аттестация на командира воздушного судна. Сложная, требующая определённого количества налёта, предъявляющая к претендентам особые требования. Не все справляются, не каждый второй пилот может стать КВС, оценить готовность к самостоятельности может только опытный инструктор, и окончательная оценка выносится в воздухе. Зинченко – один из таких инструкторов, после стажировки его привлекли к этим экзаменам, и он не отказывается от подобных вылетов.       Лёше не нравится, когда командир летает без них. Какая-то иррациональная обида поселяется внутри, отпечатывается на лице. Зинченко, собирающийся в аэропорт, реагирует на гримасу Лёшки:       - Гущин, детский сад, ей – Богу. Обычный рейс, посмотрю на Свиридова, сегодня туда, завтра обратно. Не могу я отказаться, стажёр, понимаешь? Мы и так из всех рамок выбиваемся своим экипажем.       Леонид обувается в прихожей, когда Лёша вдруг спрашивает его:       - Леонид Саввич, а отчего Вы меня стажёром называете? Нет, я не против, просто интересно.       - Оттого, - глуховатым голосом отвечает Зинченко, не оборачиваясь. – Что для меня ты навсегда мой стажёр.       До него всего два шага по небольшой прихожей, но какие длинные и долгие получились эти шаги. Они начались на лётном поле у искалеченного самолёта с одним крылом, продолжились в резко пахнувшей лекарствами больнице. Они звучали в коридорах авиакомпаний, растворялись в звуках взлетающих лайнеров. Они шли через время, обстоятельства, правила. Они закончились здесь, в маленькой тесной прихожей их общего дома, потому что Лёшка не может больше молчать. И говорить тоже не может. Может только прижаться к спине, обтянутой синим сукном кителя, обнять развёрнутые плечи и надеяться, что это реальность. И чувствовать, как замерзает душа, потому что Старший каменно замирает под его руками.       - Простите, - мёртвый ровный голос роняет слова в воздух. – Если я ошибся. Не прогоняйте меня.       Нужно отстраниться, нужно уйти, спрятаться раненым животным… Но левая рука Старшего смыкается на правом запястье Младшего, он разворачивается лицом к стажёру, цепляет футболку Лёши правой рукой и тянет его на себя.       Они встречаются на полпути, тёплые сухие губы ловят друг друга в первом обжигающем поцелуе, и мира вокруг больше нет. В груди Лёшки живёт чудовище – яростное, голодное, рычащее диким голосом – Мой! – и похожее чудовище рвётся ему навстречу из-под синего форменного кителя Леонида.       Лёша приходит в себя неожиданно, он дышит резкими короткими вздохами. Они всё ещё в прихожей. Леонид прижат к двери, он держит потерявшего равновесие Младшего в своих руках и дышит ему в унисон.       - Лёня, - тихо-тихо выдыхает Лёша в ухо напарника, и тот вздрагивает крупной дрожью. – Лё-ня.       Младший близко, так близко, что чувствует отклик тела Старшего на свою неожиданную случайную провокацию, но его не смущает подобное потому, что он тоже… реагирует. А ещё – потому что Старший невольно притягивает его к себе, отзываясь.       - Постой, - рублено говорит Леонид. – Лёш, подожди.       Он прижимается лбом ко лбу Лёшки, а потом касается губ в коротком успокаивающем поцелуе.       - Лёш, время. Я завтра вернусь, и мы поговорим обо всём. Обещаю. ***       Знали бы романтики всех мастей, что профессия пилота – это не только и не столько полёты. В ней, как и везде, есть море бумаг и очередные поправки к ним, которые доводят до лётчиков на очередных лекциях. Лёша внимательно слушает лектора, не позволяя скуке проступить на лице, делает заметки, но вторым слоем сознания в нём бьётся метроном, отсчитывая секунды, минуты, часы.       «Сегодня», - это всё, что он может позволить себе думать. – «Сегодня».       Пилоты никогда не выключают телефоны, но на подобных лекциях переводят их в бесшумный режим – правило хорошего тона. Бывает так, что лётчику нужно срочно уйти, вызов от диспетчера всегда в приоритете, и когда посреди занятия в дверь стучит человек, который озвучивает:       - Второй пилот Гущин, пройдите со мной, пожалуйста.       Он спокойно встаёт и выходит. В конце концов, командиру тоже нужно будет послушать эту лекцию, и Лёша составит ему компанию.       Когда Гущин входит в небольшую комнату перед залом для брифингов, там уже находится его экипаж. Лёша видел их сегодня, они вместе обедали, однако сейчас к нему оборачиваются взволнованные испуганные лица, и Лёшка спрашивает, мгновенно насторожившись:       - Ребята? Что случилось?       - Наш борт сбили, - глухо отвечает Андрей. - Как сбили? – Лёша оторопело смотрит на него. – Какой борт? – Он холодеет от ужаса. - Что с Зинченко?       - Нам не говорят, - коротко отвечает Света.       - Собрали здесь, сказали ждать, - продолжает Андрей.       Ждать?! Нет, Лёша на это не способен, ему категорически нужна информация о командире, и он шагает к кабинету, не обращая внимания на окрики секретаря, и за ним встаёт его экипаж.       - Что с Зинченко? – главный вопрос, альфа и омега существования.       - Почему вы врываетесь, когда вас не приглашали? – недовольно говорит незнакомый полковник. – Кто Вы такой?       - Здравия желаю, - машинально говорит Лёша, реагируя на погоны. – Капитан… Второй пилот Гущин. Мы – экипаж Зинченко. Что с командиром? Где он?       Полковника, который наливается гневной краснотой, перехватывает кто-то из директората, бросив:       - Извините, мы на минутку.       Он отводит федерала к окну, тихо и быстро что-то объясняя ему. Лёша слышит:       - Год назад … Канву… экипаж… вместе, - но ему всё равно. Ему нужно знать, что с Зинченко, и минута уже прошла.       Полковник, дослушавший до конца, ведёт себя чуть иначе:       - Моё имя Игорь Григорьевич Штейн. Я понимаю, что у вас есть вопросы, но вы – не родственники, и я …       - Мы – его экипаж, - жёстко перебивает Лёша. – Он жив? Простой вопрос. Отвечайте.       Их прерывает открывшаяся с пинка дверь, за которой оказывается запыхавшийся Валера. Он бросается к Гущину:       - Лёха, что с папой?       - Тихо, тихо, Чкалов, - перехватывает его Лёша. – Вот сейчас нам и ответят.       Он обращается к Штейну:       - Это Валерий Зинченко. Ну теперь-то Вы скажете толком, что с нашим командиром? И с остальными?       - Борт, выполнявший рейс по маршруту «Тель-Авив – Москва», был сбит через сорок минут после взлёта, - говорит полковник. – Пилотам удалось посадить самолёт, но посадка была жёсткой. Там уже работают наши ребята. Точно известно, что пилот Николай Свиридов и стюард Олег Долгих погибли, также погибли двадцать восемь пассажиров, их имена будут уточняться уже здесь. Остальных увезли в неизвестном направлении.       - Живой, - выдыхает Вера, и её голосу вторит Валера. – Жив.       - Кремень Ваш Зинченко, - вдруг ухмыляется Штейн. – Умудрился оставить нам информацию. Да и вам тоже записка есть.       Он берёт со стола знакомый чёрный ежедневник, листает его и протягивает Лёше. Остальные обступают пилота со всех сторон.       «10:42. Борт окружают люди с автоматами в черной форме с зеленым треугольником в круге», - написано на листе справа.       - Но это не похоже на папин почерк, - недоумённо говорит Валера.       - Чкалов, при такой посадке меньшее, что могло быть – это контузия, - отвечает ему Лёша ровным голосом. Он перелистывает страницу, и они видят: «Моему сыну. Моему экипажу. Я постараюсь выжить».       А ещё на листе капли крови. Валерка смотрит на них и, зажав голову руками, оседает на стул, который успел подставить Андрей.       Лёшка разделился на двоих: один, спрятанный глубоко внутри, воет от ужаса, хочет крушить всё вокруг, хочет действовать, бежать, лететь, спасать, но другой – сильнее. «Если командир не может выполнять свои обязанности, второй пилот берёт управление на себя» написано в должностной инструкции второго пилота, а её Лёша вызубрил на «отлично». Он не может расклеиться, здесь и сейчас он – старший.       - Вы знаете, куда их увезли? – спрашивает Гущин.       - Нет. Следы теряются в пустыне, - отвечает полковник. – Мы работаем над этим. Ответственность за теракт на себя никто не взял, выкуп за заложников не требовали. Сейчас единственная зацепка только форма боевиков.       - Это не удастся замолчать, - Лёша вопросительно смотрит на Штейна, и тот нехотя кивает:       - Репортаж будет вечером.       - Валера, - говорит Лёша младшему Зинченко, но парень молчит. Гущин силой отводит руки Валерки от лица и зовёт снова:       - Валера. Зинченко. Чкалов, соберись. Ну же, Чкалов, некогда нюни разводить.       - Дайте воды, - приказывает пилот. Ему удаётся напоить Валеру и немного привести его в чувство.       - Валерка, - вдруг гаркает Лёша во весь голос. – Живо взял себя в руки.       - Чего орёшь? – отвечает Зинченко-младший.       - Я сказал, живо взял себя в руки, - твёрдым голосом командует Лёша. – Сейчас берёшь Свету и Веру и едешь к бабушке с дедом, понял?       Он бросает взгляд на Веру и Свету и быстро спрашивает:       - Девочки?       Те утвердительно кивают.       - Чкалов, поедете к твоим и скажете про командира, только аккуратно, ясно тебе? Они в возрасте уже, а к вечеру из каждого чайника трансляция будет.       - У деда сердце не в порядке, - говорит Валера. – Мы и про Канву ему не всё сказали, так, в общих чертах, без подробностей.       - Вот поедешь и приглядишь за ними. Вера и Света помогут.       - Лёш, я на ночь останусь, - говорит Вера. – Подстрахую.       - Мы здесь будем, - продолжает Алексей. – Я буду отзваниваться каждый час. Если новости появятся, сразу позвоним. Валер, некому больше ехать, твои нас не знают толком, понимаешь? Такси возьмите.       - Не надо, вас отвезут, куда нужно, - говорит федерал.       - Спасибо, - автоматически отвечает Гущин.       Лёша и Вика с Андреем устраиваются в уголке зала. Ждать тяжело и очень страшно, но они не уходят. Ступор разбивается звонками Валере, Свете и Вере и стаканами кофе.       - Вика, Лёха, нам надо сняться с рейсов, - в какой-то момент напоминает Андрей.       Он прав, в таком состоянии приближаться к самолётам нельзя. Их команде дают неделю отгулов.       К концу вторых суток их пытаются отправить по домам, но экипаж совершает рокировку: Света дежурит у родителей Зинченко, которых новости, сообщённые внуком, подкосили, но обошлось без больницы, Вика и Андрей едут домой, чтобы поспать, Чкалов и Вера сменяют их в аэропорту, а Гущина уговаривать бесполезно, он не уйдёт.       - Сменная форма в шкафчике, душевые – в тренировочном зале, посплю здесь, если захочу, - коротко отвечает Лёша и замолкает.       На третий день оперштаб в аэропорту сворачивается и передислоцируется куда-то к федералам, Штейн, курирующий операцию, просит экипаж и Валеру задержаться.       - Ребята, - начинает он. – Мы будем работать, но это дело небыстрое. Сами понимаете, чужое государство. Мы поднимем всех наших в том регионе, но… - он пожимает плечами.       - Что же нам делать? – спрашивает Валера.       - Ждать, - отвечает полковник. – Надеяться. Жить. Не мешать нам работать. Как только что-либо будет известно, вам позвонят.       - Нет, - чеканит Лёша. – Так не пойдёт. Сделаем иначе: дайте свой телефон и возьмите наши. Как Вам удобнее: чтобы мы звонили или Вы сами?       - Лучше я, - с любопытством глядя на него говорит Штейн. Он не привык к возражениям.       - Тогда раз в неделю звоните Валере. Он в городе постоянно, а мы – нет. Пожалуйста. Договорились?       - Четверг, после восемнадцати часов, - называет время созвона Штейн. – Договорились. ***       Лёшке хреново. Беспомощность – самая дрянная штука. В груди жжётся сплав горя и страха, отдает горечью в горло. Возвращаться домой в одиночку невыносимо, и Лёша благодарен Валерке, который спрашивает:       - Лёш, я с тобой, ладно?       Валера остаётся ночевать, сказав, что за бабушкой и дедом присмотрит мать.       - Ты меня познакомь потом с ними, - просит Лёша. – С родителями Леонида Саввича. Вдруг помощь какая нужна, мало ли…       Дома, среди знакомых, ещё не выветрившихся запахов, в стенах, что стали роднее, чем отцовская квартира, Лёше чуть легче дышать. Можно притвориться, что командир вышел куда-то, например, в магазин за хлебом, и вот-вот вернётся. Лёша достаёт две кружки, вздрагивая, когда на табурете Зинченко-старшего обнаруживает Валеру. Они пьют чай с бутербродами, потому что Лёша сейчас на большее не способен, а Валерка просто не умеет готовить что-то другое.       - Лёх, - зовет Валера.       - Ммм, - отзывается Гущин.       - Лёш, а папа вернётся? – по-детски спрашивает Валера.       Лёшка пережидает приступ отчаяния и отвечает:       - Знаешь, Чкалов, уж кто-кто, а твой отец никогда меня не подводил. Он постарается выжить. Он обещал.       Ночью Гущин падает, падает, падает в чёрную бездну. Там, в этой бездне, есть самолет с потухшими бортовыми огнями, трос, хвостом вьющийся за ним, и человек, которого этот трос тащит за собой, до которого нужно дотянуться, добраться, спасти. У человека есть имя, но Лёша его почти не помнит, знает лишь только, что это его человек, до него нужно докричаться, позвать единственно правильным образом, и Лёшка кричит, кричит до тех пор, пока его не будит Валерка.       - Лёш, Лёша, проснись же. Гущин, твою мать, - трясёт Алексея перепуганный парень.       - Леонид Саввич, - Лёша вскидывается на кровати, но отвечает ему другой Зинченко.       - Нет, это я.       - Чкалов? – Лёша трёт глаза руками. – Ты чего тут?       - Это ты чего тут? Кричал…       - Я тебя напугал? Извини.       - Подвинься, - пихает Лёшку Валера, садится рядом и неуверенно говорит:       - Ты отца звал…       - Мне снился трос.       - … по имени.       - Он разрешил. Не на работе. Я не привык даже ещё.       Они долго молчат.       - Я больше не усну, - говорит Лёша, выбираясь из кровати. – А ты попробуй, вдруг получится. Полпятого только.       - Не, - отвечает Валера и топает на кухню следом за Гущиным.       - Слушай, Чкалов, я тут подумал… Можно я здесь поживу, пока Леонид Саввич не вернётся? Если надо, я аренду могу платить.       - Какую аренду? – непонимающе смотрит на Гущина взъерошенный Валера. – Ты вообще о чём?       - Ну, за квартиру за эту.       - Ты аренду платил отцу?       - Нет, - отвечает Лёша. – Мы на коммуналку скидывались и на продукты.       - Тогда чего ты мне голову морочишь с утра пораньше, - зевает младший Зинченко. – Живи, как жил. ***       Вера звонит Лёше на шестой день с новой точки отсчёта жизни.       - Лёш, мы у вас соберемся завтра? – спрашивает она. – Есть проблема.       Пять человек рассаживаются в гостиной. Стюарды переглядываются: их второй пилот выглядит откровенно плохо. Небритый и вымотанный, он совсем не похож на себя.       - Ребята, у нас проблема, - начинает Вера. – Я с Саней встречаюсь, с Демченко. Он диспетчер. Они хотят разобрать наш экипаж по другим бортам. Не прямо сейчас, нет. Когда график сменится, через две недели. Что делать будем?       - Только этого нам не хватало, - стонет Вика. – Ладно, я за нашу бригаду подерусь ещё, так просто развести нас не дам, но вот Лёша…       - А что Лёша? – твёрдо говорит Андрей. – Лёха, всё в твоих руках.       - В смысле? – хмурясь, глядит на него Гущин.       - В прямом. Помнишь, командир на больничном ещё был, когда тебя в небо выпустили?       - Ну.       - Ты месяц без него отлетал. Вот и сейчас давай также. Надень на себя маску Зинченко. Найди общий язык с напарником. Мы тоже постараемся, две недели – это немного, но всё же.       Это последняя капля, Лёша больше не может держать себя в руках.       - Ребят, я ненадолго, - выговаривает он и прячется в ванной, включает воду и оседает на пол.       Идей нет, он только второй пилот, не командир. Он не имеет права набрать себе экипаж. Но работать без ребят, без дотошной Вики, аккуратного Андрея, серьёзной Веры, заботливой Светы… Альтернатива этому – чужак в левом кресле. Не-командир, с которым придётся сработаться.       «Что бы сделал Леонид Саввич?» - думает Лёша и сам же себе отвечает. – «Работал бы. Виду не показывал».       Маска Зинченко – интересное название выбрал Андрей. Пусть будет так, Лёша сможет, а пока… Душ – это тоже вода, падающая сверху. Как дождь в Петропавловске, когда Лёша поверил, что они выжили. Он ушёл тогда в дождь, чтобы никто не видел, как по его лицу льются капли дождя, мешаясь со слезами облегчения. Сейчас его тоже не увидят, и Лёшка отпускает себя, чувствуя, как вода уносит его горечь, прорвавшуюся наружу.       Из ванной выходит второй пилот Гущин. Он выбрит и расчёсан, о недавней слабости напоминает почти незаметная краснота глаз, легко списываемая на недосып.       - Всё в порядке, - говорит он вскинувшейся Свете.       - Лёша, не надо так, - встревоженно говорит стюардесса. – Не прячься от нас, не надо.       - Нормально, Свет, - Лёша немного расслабляется, ведь эти четверо – его семья.       - Так, Алексей, - деловито командует Вера. – Завтра в рейс, а у тебя конь не валялся. Ни еды, ни порядка. Дуйте в магазин с Андреем, а мы тут пошуршим, верно, девочки?       - Да зачем? Я справлюсь, - протестует Гущин, но его подхватывает под руку Андрей.       - Не мешай им, - картинно шепчет он. – Они пришли причинять порядок и наводить справедливость.       Лёшка изумлённо смотрит на него, фыркает, осознав сказанное, и заходится в диком хохоте. Андрей смеётся рядом.       - Мальчишки, брысь за продуктами, - машет на них полотенцем Вика. – Живо. ***       Они ждут нового командира в зале предполётного брифинга.       - Здравствуйте, - говорит зашедший человек. – Будем знакомы – Ланской Валентин Игнатьевич.       Экипаж здоровается вразнобой, представляется. Ланской почти незнаком им, даже Лёше, он из другого лётного отряда. Обсуждение предстоящего полёта не затягивается надолго, до Хельсинки недалеко, прогноз погоды благоприятен.       - Немного лирики, ребята, - говорит Валентин Игнатьевич. – Я знаю, кто вы, и в курсе вашей ситуации. Давайте договоримся на берегу – я с вами временно, пока Лёня не вернётся.       - Вы знаете Леонида Саввича? – спрашивает Вика.       - Учились вместе, я – старше курсом. В общаге рядом жили. После выпуска он остался в Москве, а я вернулся домой в Омск. Сын вырос, поступил в Московский вуз, мы с женой подумали и переехали. Как я могу к вам обращаться?       - По имени, - отвечает Вика. Стюарды согласно кивают, они не против.       - Алексей, - коротко говорит второй пилот. – Можно по фамилии. Желательно на Вы, субординация. Если на этом всё, я в диспетчерскую.       Он выходит, и его понимающим взглядом провожают пять пар глаз.       - Вы не обижайтесь на него, Валентин Игнатьевич, - говорит Андрей. – Ему сложно сейчас.       Он переглядывается со стюардессами и, решившись, продолжает:       - Мы никогда не лезем в отношения пилотов, но Лёша нам не чужой. Они с Зинченко не просто напарники, они словно мысли друг друга читают. Случай был недавно, мы из рейса вернулись, командир документы подписывал, параллельно по телефону с кем-то разговаривал. Лёша на другом конце стойки стоял, с диспетчерами общался. Я их ждал, у меня вопрос был к Леониду Саввичу. Смотрю, он хмурится, ручка перестала писать, а Лёша из кармана свою ручку достаёт и щелчком ему перебрасывает через всю стойку. А командир ловит машинально, не отвлекаясь от разговора, и дальше подписывает.       - Со мной у него так не получится, вы это хотите сказать? – уточняет Ланской.       - Так – точно нет. И ещё, Лёша будет проверять самолёт вместе с Вами. Это не значит, что он лезет в Вашу работу или сомневается в Вас, как в командире. Ему просто нужно убедиться самому, что всё в порядке. Это у него после Канву привычка.       - В диспетчерской поговаривают, что наш экипаж по разным бортам развести хотят, - сообщает Вика. – Мы бы хотели, чтобы эти две недели до смены графиков стали для нас с Вами испытательным сроком. Вы на нас посмотрите, и, если Вас всё устроит, мы будем с Вами летать до возвращения Леонида Саввича. Только все вместе, все пятеро, хорошо?       - Это разумно, - кивает Валентин Игнатьевич. – Я тоже предпочитаю работать с постоянным составом экипажа.       - А ещё мы за год ни разу не летали в Петропавловск, - добавляет Вера. – Я не знаю, это диспетчерская нас туда не пускает или наш командир договаривался. Просто, чтобы Вы были в курсе.       Им действительно повезло с новым командиром. Ланской – настоящий профессионал, аккуратный грамотный пилот на борту и спокойный вежливый человек вне борта. Он не возражает, что Лёша берёт на себя большую часть посадок, отдавая ему взлёты, соглашается поработать с Алексеем в тренажёре. Он нравится бортпроводникам, он не болтлив, держит дистанцию, которая так необходима Гущину. Ланской не позволяет разбить их экипаж, когда сменяются графики. Нормальный адекватный мужик. Вот только есть одна проблема.       Он не Зинченко.       Лёша ловит себя за язык каждый раз, когда приходится обращаться к соседу по кабине. В аптечке Гущина, собранной по примеру Зинченко, прописываются валерьянка, ромашка и пустырник, потому что Лёша должен спать ночью, а в гостиницах он спать не может. Дома легче, кошмары всё ещё не оставляют пилота в покое, но их можно избежать, если устать достаточно сильно, поэтому Гущин переносит пробежки и тренировки на время перед сном. Лёша существует между четвергами, бездумно скользя сознанием по реальности, оживая только в кабине самолёта.       Так проходит два месяца.