Сто пятьдесят четыре «завтра».

      - Это что за иллюстрация к вечному вопросу «пить или не пить»? – интересуется Леонид Саввич, найдя на кухне Лёшу, запечатанную бутылку коньяка и паспорт Гущина в потёртой коричневой обложке на столе перед ним. – У нас праздник?       - Не знаю, - рассеянно отвечает Лёша. – То ли праздник, то ли горе. Месяц прошёл, Леонид Саввич.       График полётов, выпавший экипажу в этом месяце, оказался совершенно зверским: восемь с лишним часов до Владивостока, двенадцать часов отдыха, обратный рейс до Москвы, ещё полсуток дома. Пять дней работы, два выходных, и всё сначала. Даже повидавший виды Зинченко к концу месяца осунулся, что уж говорить об остальных. Даже жизнерадостный Лёша устал настолько, что, получив новое расписание, не стал смотреть, куда им предстоит лететь после выходных.       «Месяц прошёл», - вдруг понимает Леонид. – «Вот почему бутылка и паспорт на столе. Развели их с Сашей».       - Если ты хочешь выпить, то надо разжиться закуской, - говорит он Гущину.       - В духовку загляните, - отвечает Алексей.       В духовке находится запечённая рыба, в холодильнике стоит немудрёный салат из овощей, в кастрюле на плите – картошка. Леонид Саввич ищет по шкафчикам рюмки, они быстро в четыре руки накрывают на стол, и тут Лёша хмурится и подозрительно спрашивает:       - Леонид Саввич, вы же таблетки пьёте?       Зинченко действительно принимает таблетки, это последний этап восстановительного лечения, и курс ещё не закончен.       - Один раз можно, - недовольно отзывается он.       - Нет, - возражает Лёша. – Не надо так рисковать.       Они смотрят друг на друга, и, когда до них доходит комизм ситуации, весело смеются. Смена ролей забавна для обоих.       - Погоди, - отдышавшись, Леонид вспоминает, что у него оставалась где-то бутылка вина. – Вот это – точно можно и даже полезно. Я его из Крыма привёз.       Ароматное белое вино прекрасно дополняет ужин.       - Ты не смотрел, куда нас на этот месяц отправили? – спрашивает Леонид и сдерживает улыбку, потому что он-то как раз смотрел.       - Нет, - Лёша цепляет вилкой убежавший помидор. – Никогда бы не подумал, что скажу такое, но я жутко устал.       - А ты посмотри, тебе понравится, - подначивает его напарник. – Ладно, сам скажу. У нас, считай, отпуск на три недели. Вылет в ночь, почти сутки там, обратный перелёт, сутки здесь. Аэропорт прибытия – Утапао, Паттайя, Таиланд.       - Подождите, - Лёша смотрит на командира. – Там же океан, и если у нас сутки отдыха…       Он жмурится в предвкушении:       - Мы успеем выкупаться! И позагорать!       - А ещё там сезон и фрукты, - дополняет его Зинченко. – Можем даже на короткую экскурсию куда-нибудь успеть. Пакуем купальники, шорты и крем от загара – у нас снова лето. Заработали.       - В смысле? – вопросительно смотрит Лёша.       - В прямом, - отвечает Леонид. – Мы отлетали один из самых сложных графиков и рейсов, не жалуясь, и это оценили. Считай нынешний график своеобразной премией.       Они прилетают в Паттайю вместе с рассветом, бросают вещи в гостинице и едут на пляж.       - Ребята, у нас время до одиннадцати часов, - предупреждает Вера, она как-то проводила отпуск в Таиланде. – Потом здесь злое солнце, можно ожоги получить до волдырей.       - Удивительно, - довольно жмурится Вика. – Всю ночь работали, а спать совсем не хочется.       - Кто последний, тот…последний, - вопит Лёшка, и экипаж, раздевшись наперегонки, бросается в тёплые волны Индийского океана.       Леонид Саввич вылезает из моря первым, ему хочется погреться в лучах утреннего солнца. Он пьёт воду и устраивается на шезлонге, поглядывая в сторону резвящихся ребят.       «Красивый», - думает он, глядя на выходящего из солёной воды Лёшу. Гущин действительно хорош: широкие плечи в мелких капельках, длинные сильные ноги, проработанное тело спортсмена – Лёшка умудрялся выбираться на пробежку даже при жёстком графике работы, да и гантели в его комнате явно не пылятся без дела. Лёша подходит к нему, присаживается на соседний шезлонг и говорит:       - Целый океан воды, а пить нельзя.       - Держи, - передаёт ему бутылку Зинченко. – Ещё полчаса и едем в гостиницу, нужно поспать.       - И поесть, - добавляет Лёша. – Интересно, где тут фрукты купить можно домой?       - Разберёмся, - отвечает Леонид. – Главное – на местную экзотику сильно не налегать, чревато.       После лёгкого обеда экипаж, разморённый пляжем и начавшейся жарой, расползается по номерам, договорившись о времени сбора в холле гостиницы.       Леонид Саввич спускается в холл и видит, как Алексей, ушедший вниз чуть раньше, беседует с какой-то незнакомой девушкой. Жгучее чувство неприязни бьётся в его груди при виде улыбки Гущина. Лёша, заметивший командира, легко кивает девушке, подходит поближе и сообщает:       - Туристы наши, из Пензы. Они здесь давно отдыхают, подсказали, где фрукты домой взять лучше. Леонид Саввич, что с Вами? – встревоженно спрашивает он.       - Всё в порядке, - отвечает Зинченко. – Показывай, где там твои фрукты?       Позже, уже в кабине самолёта, когда борт идёт на автопилоте, и Лёша ненадолго прикрыл глаза в правом кресле, Леонид вдруг находит то самое слово, которое полностью описывает его состояние. Думать об этом сейчас нельзя, некогда, работа важнее, потому что есть пассажиры, которые хотят домой, и есть экипаж, за который он отвечает. Всё потом, дома, а пока… Пока можно смотреть на тёмные полукружья ресниц, на длинные сильные пальцы, расслабленно лежащие на животе напарника, на тонкую кожу, расцелованную южным солнцем. ***       - Лёш, забирай всё это добро и вези отцу, - настаивает Зинченко. – Ну что ты упираешься? Послезавтра ещё привезём, уже для Валеры. Оставь нам ананас на вечер, вот эти бананы и то, коричневое, которое тебе понравилось.       - Маракуйя, - подсказывает Лёша, упаковывая привезённые фрукты обратно в специальную корзинку, чтобы не помять.       - Вот-вот, её.       - Ещё вот это розовое оставлю, не впихивается. Ладно, Леонид Саввич, ушёл я.       Зинченко закрывает за ним дверь, убирает обратно в холодильник то, что лежит на столе, и наливает себе чай. У него есть несколько часов, чтобы подумать.       Если начинать, то сначала, верно? Точкой отсчета для Леонида стал турецкий борт, который он не увидел в тумане. До этого стажёр был просто стажёром. Да, талантливый, но на одном таланте далеко не уедешь. Упорный, работоспособный, знающий и чувствующий машину от и до, но для гражданской авиации этого было мало. То, что для Зинченко в процессе работы незаметно стало догмами, стажёр не принимал на веру, не чувствовал границ правил, не считал аксиомами инструкции, предпочитая разобраться самостоятельно. И ведь у него получалось покачнуть то, что казалось незыблемым: отношения с Сашей тому пример, ведь существовало негласное, но признаваемое всеми правило, неуставные отношения никогда не поощрялись. Лёшка же переступил через это правило, даже его не заметив.       Как же досталось бедному Лёше после приземления. Леонид печально улыбается – ему до сих пор стыдно за ту выволочку. Хорошо, хоть отчитал он стажёра, когда рядом не было никого. Лёша покорно принимал гром и молнии, вылившиеся на его голову, пылая щеками и ушами, а грозный инструктор краснел уже позже, когда его незаслуженно хвалили. Лёшка никому ничего не сказал, а Леониду Саввичу и сейчас неловко, потому что признавать свою неправоту и извиняться словами ему тяжело. Он поступил иначе: пошел в кадры, внимательно прочёл личное дело стажёра Гущина, его характеристики, отдышался от шока и изумления – парень ходил по краешку, как канатоходец по канату – и начал выяснять подноготную человека, делившего с ним кабину. И вот тогда… Тогда оказалось, что за каждой характеристикой, уничтожающей пилота Гущина, стоит своя причина, реальная, обоснованная, заставившая лётчика поступить именно так и никак иначе. Леонид передёргивает плечами: до Канву ему не приходилось заглядывать за грань, поломки были, конечно, но не критичные. Самое страшное, что с ним случилось, была глупость одного стажёра, что решил показать класс и выполнил фигуру высшего пилотажа на гражданском борте. А вот Лёшку, кажется, сама жизнь готовила к тому ночному полёту. Причина увольнения из авиации ВДВ – неподчинение приказу старшего по званию, а по факту за этой причиной стояла сотня человеческих жизней, которые сберёг упрямый Гущин, который отказался падать вместе с неисправным самолётом. Увольнение из транспортной авиации – за ущерб имуществу и снова неподчинение приказу старшего по званию, а реально:       - Лёня, - серьёзно сказал Денис, с которым Зинченко когда-то начинал работать. – Там всё не так просто. Там была гроза и загруженный под самую марку старый самолёт, причём груз был совсем не тот, что указали в документах. Гуманитарная помощь для детского дома и для людей, пострадавших от половодья, а сверху – два джипа, которые вообще нигде не значились. Чтобы перепрыгнуть грозу и облегчить машину…       - … нужно было избавиться от части груза, - договорил Леонид Саввич. «И он скинул джипы», - понял Зинченко, уж настолько-то он своего стажёра узнать успел.       - Их должны были выгнать обоих, но второй пилот взял всё на себя, - доносился голос из трубки. – Под суд его не отдали только потому, что весь полк на дыбы встал. У груза были сопровождающие, солдаты – срочники. Они-то и успели рассказать, что там в воздухе произошло, не побоялись.       «Правильный парень мне достался», - решил Зинченко, положив трубку. – «Ну держись, стажёр».       С того момента Леонид Саввич сменил тактику: он ставил Гущину задачи в тренажёре и смотрел, как тот справляется, потом корректировал, объяснял и снова гонял на тренажёре, а потом и в воздухе, закрепляя навыки гражданского пилота. Надо отдать должное, Лёша быстро понял, что к чему, и старался, выкладываясь на сто процентов. И всё чаще и чаще Зинченко думал, что позовет он именно этого стажёра к себе вторым пилотом, потому что инструкторская работа надоела ему до чёртиков. Последней каплей для принятия решения стал нечаянно подслушанный разговор Алексея с Андреем у трапа, когда Лёша сделал то, что командир не смог сделать сам.       - Ты меня прости, Андрей, я был не прав, когда тебя девчонкой обозвал, - сказал пилот стюарду перед вылетом, протягивая руку. – Мир?       - Попробуем заново, - ответил Андрей, пожимая ладонь Лёши, и тут же язвительно подкусил. – Ловелас.       - Девчонка, - среагировал Лёшка и замер. Андрей рассмеялся, Лёшка тоже, и на борт они забежали по трапу наперегонки.       «У меня есть свой экипаж», - подумал тогда Леонид Саввич. Вот только не учёл он, что свой экипаж теперь есть и у Лёши, а своих нужно защищать – это тоже правило, правило жизни. И стажёр защитил. От наглого хама, вообразившего себя центром мира, а всех остальных – безропотными слугами. Так, как сумел. Так, как снова не смог командир.       - Нет, не выгоняем, - вспоминает Леонид разговор в лифте с Шестаковым. – Потому, что парень правильный. Он такое в кабине вытворяет, я такого не могу. Без него не полечу.       А потом был калейдоскоп лестниц и алая гусеница аэроэкспресса. И Лёша – одинокий, измученный, сорвавшийся в истерику.       - Один полёт Вы всё-таки сделаете, - приказал ему Зинченко, когда Лёшка выдохся. – Потому что за Вас поручился один придурок.       «Ничего, стажёр» - подумал тогда Леонид. – «Небо всё расставит по своим местам, а ты слишком его любишь, чтобы бросить. Теперь мой черед спасать».       А потом был огненный остров Канву, и Лёша, сорвавшийся за людьми в горы, Валера и Андрей, ринувшиеся за ним следом. И страшное невозможное решение о взлёте без них.       Леонид Саввич знает до сих пор – душой он остался тогда в аэропорту рядом с заправленным самолётом. На борт грузовика зашёл пилот Зинченко – пустая функциональная оболочка, у которой была только одна задача – спасти людей. Этой задаче подчинилось всё его существо: чёткие уверенные действия в кабине, когда Саша закричала, что полосы не хватит, резкий взлёт в стиле Гущина. Ему не было страшно, когда он докладывал о повреждении топливного бака, совсем нет, оболочки бояться не могут. Страх не пришел и потом, всё тело затопило облегчение и полное безграничное счастье, которое он привычно спрятал в себе, позволив лишь короткий выдох: «Живы», ведь те, без которых он был вынужден улететь с проклятого острова, выжили. Не страшно было удерживать грузовой самолёт, пока на борт пассажирского лайнера переправлялись люди, потому что голос стажёра в наушниках подтвердил:       - Леонид Саввич, вы всё делаете правильно.       Даже на тросе не было страшно, потому что Леонид не верил, что сможет перебраться на свой борт – слишком мало горючего оставалось в баках, слишком быстро терялась высота. Но не попробовать он не имел права, за него верили сын, стажёр и экипаж, ради него рисковали. И он справился. Все они справились.       Страшно стало потом, когда неуправляемая бескрылая капсула, набитая людьми, скользила по полосе, ведь больше от них ничего не зависело. Страшно было ждать приговора врача. Страшно было потерять Лёшку, и Леонид пошёл вместе с ним до конца, уйдя из «Пегаса». И он ни разу не пожалел об этом решении.       Жить в одной квартире с напарником оказалось удивительно комфортно: Гущин не терпел беспорядка, чем выгодно отличался от того же Валерки. Единственным предметом вечного хаоса являлась его слишком большая и слишком мягкая сумка с багажом, которую он брал в рейсы.       «Надо Лёше чемодан подарить на день рожденья», - мельком отмечает Леонид в голове.       Гладить Алексей не любил, смотреть, как он издевается с утюгом над несчастными рубашками, у командира не получалось. В результате доведение формы и рубашек для обоих до приемлемого состояния Зинченко взял на себя сам. Зато Лёшка оказался отличным кулинаром. Нет, Леонид тоже готовил, но у стажёра получалось гораздо быстрее, да и вкуснее. Даже овсянка, которую Леонид принципиально не ел после лётного училища, в его исполнении оказалась шедевром: Лёша колдовал над ней, добавлял в неё цукаты и мёд, и выглядела и пахла она так, что Зинченко, заинтересовавшись, соблазнился.       - Это что? – спросил Леонид, попробовав кашу в первый раз.       - Овсянка, сэр, - голосом Бэрримора ответил ему стажёр.       - Овсянка – это серая скользкая противная гадость, - сообщил ему Зинченко между двумя ложками. – А это не она, это вкусно.       - Её просто нужно уметь готовить, - смеялся Лёшка в ответ.       У них совпадали вкусы: оба любили русский рок и старые английские детективы, правда Зинченко предпочитал Конан Дойла и Холмса с Ватсоном, а стажёр – Агату Кристи, её патера Брауна и мисс Марпл, коротали за нардами или шахматами вечера. Лёша тоже увлекался историей авиации и был интересным собеседником. Кроме того, он ещё очень любил альтернативную историю, которая в последнее время заполнила полки книжных магазинов. Леонид Саввич современные сказки для взрослых не оценил, но слушать Лёшку было занимательно. Зато Алексей не терпел телевизор, смотрел только новости.       - Невозможно же, Леонид Саввич, - жаловался он Зинченко. – Это не кино, это лапша какая-то из фильма с рекламой.       Леонид раскопал для стажёра в серванте DVD – проигрыватель, который когда-то они с Ириной дарили тётушке, нашёл коробку с дисками, и в их совместный досуг добавилось кино.       «Сколько мы знакомы?», - вдруг задумывается Леонид. – «Полтора месяца до Канву и три – после. Десять недель стажировки в Аэрофлоте, ещё два месяца ушло, чтобы собрать на своём борту наш экипаж, и полтора, пока от нас отстали. Месяц мы летали во Владивосток. Значит, года ещё не прошло».       Года не прошло, а как сильно и внезапно изменилась жизнь. Хорошо, что она вообще есть, эта жизнь. Год вместил в себя развод с Ириной, уход из «Пегаса», нет больше друга Димы – это минусы. К плюсам стоит отнести наладившиеся отношения с сыном, экипаж, что теперь стал семьёй, небо и Лёшку.       «Красивый», - вспоминает Леонид свою неожиданную вчерашнюю мысль и жар, волной прошедший по телу, а ещё он точно знает название жгучего чувства, которое толкнулось в его груди при виде улыбающегося незнакомой девушке стажёра. Ревность – вот что это такое.       И с ясным пониманием Леонид подводит итоги своих размышлений.       Отличный пилот и напарник – раз.       Правильный парень – два.       Свой – три.       - Я его люблю, - обречённо, тихо и очень честно. – Вляпался.       Принять такую правду о себе сложно. Леонид никогда не был гомофобом, но и интереса к мужчинам не испытывал. Вот только Лёша – это его исключение из всех правил.       «Я ему не скажу», - думает Леонид. – «Нет, не скажу. Он отойдёт от развода с Сашей, снова начнёт улыбаться девушкам и когда-нибудь захочет семью и детей. Я просто буду рядом. Столько, сколько получится».