Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Больно. Боль тёмная и тягучая, она не даёт дышать, не даёт думать. Она есть.       В рот льётся горьковатая вода, не трогайте меня, не трогайте, больно. Но чужие руки аккуратно развязывают галстук, расстегивают пуговицы и становится легче дышать. Неловкое движение – и мир гаснет.       Всё ещё больно, но теперь боль поделилась на два очага. Один, почти незаметный, печёт справа, а второй, основной, заливает череп приливными волнами. Чужие голоса что-то спрашивают, но он их не понимает, звуки скрыты за шумом в ушах. Его снова поят горьковатой водой и оставляют в покое.       Леонид просыпается от того, что ему неудобно лежать. Кровать гостиницы отчего-то жёсткая, словно камень. Он открывает глаза, а вокруг темнота. Болит голова, он аккуратно её поворачивает, и с его лба соскальзывает компресс.       - Леонид Саввич, - наклоняется над ним Даша. – Лежите, Леонид Саввич, Вам нельзя двигаться.       - Во-ды,- выдыхает Леонид, сил нет совсем.       - Конечно, Леонид Саввич, вот, только аккуратно. Лариса Ивановна, - зовёт Даша кого-то.       На её зов приходит пожилая женщина, закутанная в цветастую шаль.       - Что у Вас тут, Дашенька? – спрашивает она.       - Леонид Саввич в себя пришёл, - отвечает стюардесса.       - Посмотрим, посмотрим, - бормочет себе под нос женщина и добавляет. – Прикройте нас.       Она быстро и ловко ощупывает Леонида, светит в глаза маленьким пальчиковым фонариком и спрашивает:       - Голова болит?       - Да, - отвечает ей Зинченко.       - Неудивительно, - констатирует Лариса Ивановна. – Классическое сотрясение мозга. Хотите, чтобы обошлось? Тогда лежите. По-хорошему, Вам бы в больницу недели на две, но тут не больница. Чем дольше пролежите, тем лучше. Боль не терпеть, обезболивающие ещё есть. Не вставать, товарищ пилот, ясно?       - Мне-то ясно, - хмурится Леонид. – А как…       - Если в туалет надо, скажете, поднесут посудину. Да не стесняйтесь Вы так, дружочек, - похлопывает Лариса Ивановна мужчину по руке. – Не один Вы тут такой, живы и слава Богу. Я Вас потом ещё и забинтую, чтобы не трогали подольше. Лежите.       Она уступает место Даше, которая снова пристраивает компресс на лбу Зинченко, а он, неожиданно устав, прикрывает глаза и засыпает.       Просыпается он от тихих всхлипов рядом. В этот раз боль ушла на задний план, но шевелиться всё же пока не стоит.       - Даша, - зовёт он.       - Даша спит, - отвечает ему девичий голос. – Вам воды дать, Леонид Саввич? Или лекарство?       - Давайте воды. С лекарством.       Над ним склоняется вторая стюардесса. «Соня», - вспоминает Леонид. Девушка спаивает ему уже знакомую горьковатую воду.       - Где мы, Соня? – спрашивает Леонид Саввич. – Сколько мы здесь уже?       - Третьи сутки пошли, - дрожащим голосом отвечает Соня. – А где… - Она снова всхлипывает. – Кто же знает, где мы.       Она прячет лицо в ладонях, а Леонид прикрывает глаза, вспоминая события, что произошли после вылета из аэропорта. Flashback       Они вылетели из Тель-Авива утром, салон был почти полон. Николай работал на штурвале, Зинченко взял на себя функции второго пилота. Они набрали высоту, заняли эшелон, отчитались башне. Обычный штатный полёт.       Леонид Саввич ухватил краем глаза тёмное пятно, и тут же самолёт сотряс удар. Запищали датчики, сообщая об отказе двигателя, облака резко ушли вверх. Пилоты удерживали лайнер, не позволяя многотонной машине падать.       - Всем, всем, всем. Я борт SN1248, рейс «Тель-Авив – Москва». Сбит через 37 минут после взлёта, иду на вынужденную посадку.       - Коля, держи машину! Держи, не опускай нос, ну держи же! – слышали диспетчеры. – Шасси не выпускай, угробимся нахрен. На брюхо садимся, Коля.       Посадка вышла максимально жёсткой, удар погасил сознание.       Леонид Саввич пришёл в себя, пошевелился в кресле и застонал от боли. Глаза открылись с трудом – из-за пореза на лице запеклась кровь.       «Коле уже не помочь», - сосредотачиваясь, отметил Зинченко. Николая вынесло из кресла и ударило о стекло, осколки засыпали приборную панель. Пилот огляделся и с трудом поднял руку, отстёгивая ремни. Вдруг Леонид увидел, как из-за бархана выскочили джипы, подъехали к самолёту. Из джипов выпрыгнули люди в чёрной форме с автоматами в руках.       «Плохо», - понял Зинченко. Он попытался связаться с кем-нибудь, но связь не работала, а самолёт брали в кольцо. Времени оставалось всё меньше. Леонид лихорадочно искал выход, пока не вспомнил, что рабочий ежедневник лежит в дипломате. Шевелиться толком не получалось, но он упрямо потянулся к дипломату, зацепил его пальцами, подвинул к себе и достал ежедневник. Блокнот расплывался перед глазами, буквы водили хороводы. Леонид резко выдохнул, сосредоточился и сделал запись.       «Лёшка», - вдруг подумал Зинченко. – «Валера. Ребята».       Вторая запись далась тяжелее, а ещё нужно было спрятать ежедневник так, чтобы сразу не нашли.       «Прости, Коля. Не хотел я тебя тревожить, но выбора нет».       Опираясь на подлокотники, мужчина пытался встать. Он перевалил себя из кресла на приборную панель, дотянулся до тела напарника и спрятал блокнот под ремень на его спине, прикрыв кителем. Назад в своё кресло Зинченко возвращался уже на ощупь, голова болела всё сильнее. Как открылась дверь в кабину, он уже не услышал. End the flashback.       - Соня, - снова зовёт Леонид Саввич девушку. – Не нужно отчаиваться. Мы живы, нас ищут и найдут, обязательно. Нужно только подождать.       - Вы верите в это? – всхлипывает Соня.       - Знаете, в моей жизни уже было чудо, - серьёзно отвечает Зинченко. – Мы выжили тогда, когда никакой надежды быть не могло. И сейчас тоже постараемся. А пока – расскажите мне, кто уцелел?       - Из экипажа – Вы, я, Даша и Серёжа, у него рука сломана, - отвечает Соня. – Из пассажиров – все дети в порядке, восемь малышей и три подростка. Раненых много, Леонид Саввич, но тяжёлых, как вы, всего четверо, остальным повезло больше. Погибшие были, но я не знаю, сколько, мы не успели… - она умолкает.       - Ничего, - подбадривает её Леонид. – Разберёмся. Я посплю немного, устал. И Вы тоже поспите, хорошо?       - Мне нельзя, Леонид Саввич, я дежурю. Я позже посплю, через час, когда меня сменят. Отдыхайте. ***       Валерка звонит в среду, когда экипаж вернулся из Астаны.       - Лёха, - возбуждённо говорит он в трубку. – Штейн звонил. Нашли женщин и детей с того самолёта. Приезжайте.       - А Леонид Саввич? – быстро спрашивает Лёша.       - Нет, - погасшим голосом отвечает Валера. – Но хоть что-то расскажут. Подберите меня у метро.       Света и Лёша забирают его с остановки автобуса недалеко от метро. Андрей с Верой и Викой поехали напрямую.       В вестибюле их встречает знакомый полковник, раздаёт пропуски, проводит через вертушку охраны.       - Я вас в кабинет отведу. Вас ждут.       В кабинете находится знакомая девушка. Стюардессы окружают её, здороваясь.       - Здравствуйте, - улыбается им Даша. – Рада снова вас видеть. У меня для вас весточка от Леонида Саввича.       Она смотрит на шестерых людей, стоящих перед ней.       - Для Валеры и родителей, - Валерка шагает к стюардессе. – Со мной всё в порядке, я здоров. Я люблю вас. Мама, не переживай сильно.       - Вика, Вера, Света, Андрей. Я рад, что именно вы мой экипаж, - память отбрасывает людей назад, в ясное солнечное утро, в немудрёный интерьер гостиницы Петропавловска, расположенной при аэродроме. В утро, где они окончательно поверили, что выжили после Канву. В утро, где экипаж стал семьёй. – Я постараюсь вернуться. Приглядывайте за стажёром, хорошо? - Мы приглядываем, Леонид Саввич, - отвечает Света. - Лёша, - говорит Зинченко чужим голосом, чужими губами. – Я помню, что обещал. За тобой наш экипаж, стажёр. Я тебе доверяю.       Короткие слова, а в них жизнь. Надежда в них. С души Лёшки сваливается камень – Старший тоже помнит. Помнит и доверяет самое дорогое, что есть у них двоих. Их семью. Их экипаж.       - Даша, - Лёша берёт девушку за руку и подводит её к стульям, стоящим у стола. – Присаживайся, пожалуйста. Ты расскажи нам, что у вас произошло. Что сможешь, что захочешь. Мы поймём.       Даша смотрит на экипаж – да, эти люди поймут её. Они пережили подобное. То, что навсегда изменило их мир и их самих. И она начинает рассказывать.       Как самолёт неожиданно пошёл вниз, как кричали в страхе люди – и бортпроводники понимающе переглядываются. Как не успел пристегнуться Олег перед ударом, а дальше была темнота.       Как им всем невероятно, нереально повезло – в Москву возвращалась от подруги Лариса Ивановна, отработавшая двадцать лет на жёлтой скорой и ещё двадцать лет в травматологии, которая в силу привычки и возраста возила с собой не дамскую сумочку, а полноценную укладку. Как она быстро сориентировалась, увидев, что самолёт окружают люди с автоматами, и распихала по карманам выживших блистеры с таблетками, заставив выбросить бесполезные телефоны, которые бы всё равно отобрали. Как Серёжа, морщившийся от боли в сломанной руке, раздавал людям тонкие авиационные пледы, которые пригодились тысячу раз. Как она, Даша, открывала дверь в кабину, на которую пришлась вся тяжесть первого удара, как вынимали из кресла Леонида Саввича.       - Ему повезло в самом деле, - говорит она успокаивающе, когда на неё с тревогой смотрят шестеро. – Он был пристёгнут, и крепления удержали его, а вот Коля… Синяки от ремней – это не страшно. Порез от стекла – тоже не критичная травма. Сотрясение – вот что было опасней всего. Но нам снова повезло, они не знали толком, что с нами делать, и двадцать дней нас просто держали взаперти и не трогали.       Даша говорит о том, как их снова перевозили в наглухо закрытых грузовиках, долго, почти сутки, как их разделили на четыре группы и заперли в одном сарае, но по разным клеткам. Как вставший на ноги Зинченко незаметно и привычно взял управление на себя – и экипаж с пониманием улыбается, признав своего командира – и распределил мужчин по группам поровну. Как мужчин, а потом и женщин, начали каждый день уводить в поля на работу, и кормили только тех, кто работал, а они утаивали часть порций, оставляя еду детям и женщинам, присматривающим за ними.       Как однажды их сторожили малолетки с автоматами, над которыми не было старших, как они, одурманенные какой-то наркотой, попытались вытащить из клетки молодых женщин, а Зинченко и ещё четверо встали между женщинами и озверевшими нелюдями, как на шум пришёл кто-то из главарей и отогнал охрану, а на следующий день увёл тех, кто посмел сопротивляться. Как было страшно, когда мужчины не вернулись ни вечером, ни на второй день, ни на третий, и только на исходе четвёртого дня их, избитых, израненных и высохших от жажды, забросили обратно в клетку. Как увели пятерых, а вернулись лишь четверо. Как женщины выпаивали мужчин, по глотку, понемногу, но постоянно, и выходили их, хотя на тот момент из лекарств остались лишь вода и упаковка парацетамола. Как Леонид Саввич попросил её заучить слова, которые она передала тем, кто ждал его дома.       Как три дня назад засуетились люди с автоматами, забегали, зашумели, вывели мужчин, а женщин и детей заперли снова.       - Эти уехали ночью, а нас нашли на рассвете. В сарае не было окон, и мы не видели, куда увезли остальных. Нас сначала в местный госпиталь отвезли, на месте расспросили, а что мы сказать толком могли? Как на полях горбатились? Потом на самолёт и в Москву. Вот сюда привезли, наверное, тоже расспрашивать будут. Я расскажу, что видела, только вас попросила привести поскорее.       - Спасибо, Даша, - отвечает за всех Андрей.       - Спасибо, - Лёшка подносит тонкие пальцы к губам. – За всё спасибо. За командира. За надежду.       - Что вы… - краснеет Даша, отбирая у него руку. – Не надо. Леонид Саввич… Без него было бы сложнее. Сначала у всех у нас дело было – за ранеными присмотреть, а потом, как время прошло, стало хуже. Неизвестность выматывала. Взрослым было страшно, а дети – они везде дети. Мама рядом, что ещё нужно. Они от скуки на стены лезли, а шуметь там было нельзя, так Леонид Саввич, как поднялся, мячик им соорудил из платка. Никогда бы не подумала, что так можно: в платок песок насыпать, затянуть потуже, уголки спрятать и готово. Они этот мячик и набивали, и друг дружке перекидывали, играли часами. А младший, Лёвушка, подобрался раз к нему и спросил, почему самолёты летают, а крыльями не машут, так Леонид Саввич ему сидел и подробно объяснял, чертил на полу что-то. В следующий раз они уже вчетвером к нему пришли, про динозавров спрашивали, а он кого-то ещё подтянул, чтобы малышам рассказывали. В крестики-нолики их играть учил. Потом и остальные как-то собрались, старались занять детей и друг друга. Так и выживали. ***       Лёша невидящим взглядом смотрит в окно автомобиля и понимает, что его привезли вовсе не домой, когда Андрей окликает его:       - Лёш, ты чего там завис, выходи давай.       Лёша оглядывается – пейзаж ему знаком, в этом доме он бывал несколько раз и сам, и с остальными. Здесь живут Вика и перебравшийся к ней Андрей.       - Вы зачем меня к себе привезли? – интересуется он. – Мы же после рейса, мне домой надо, поесть, поспать. Да и вам тоже отдохнуть не помешает.       - Лёш, ты сам-то в это веришь? – отвечает Вика. – Поспать, ага. После Дашиных рассказов самое оно. Ты же не думаешь, что один кошмаришь по ночам?       Больная тема. До сих пор больная. Лёша знает, что страшные сны снятся не ему одному, это видно сразу, каждый из них прекрасно замечает, когда другой не в форме. Просто берегут они друг друга, стараются не акцентировать внимание на проблемах, не говорить сочувственные бесполезные фразы. У каждого из их экипажа есть маленькие хитрости и приятности для того, чтобы напомнить «ты не один, мы вместе». Лёша, например, носит с собой конфеты «Белочка» - в память о небольшом спонтанном празднике, что устроили они, когда их командира выпустили в небо, и бортпроводники всегда легко улыбаются, получив шоколадное напоминание в зелёной обёртке. А сам он навсегда пропитался вкусом кофе с корицей, который раньше изредка и вот уже два месяца постоянно готовят на борту только для него.       - Так что на сон сегодня не надейся, - перебивает мысли Гущина Андрей. – Устроим киномарафон до победного. Ты «Машу и медведя» видел?       - Только первые двадцать серий, - улыбается Лёша. – Мы с Леонидом Саввичем… - он коротко вздыхает и заканчивает. – Оценили. Забавная мультяшка.       - Ага, мы с парнями тоже. Под пиво зашло, - отзывается Андрей. – Кстати, о пиве. Ты какое будешь?       - Я – никакое, - категорически отказывается Алексей. – Лучше чай или квас.       - А чего так? – удивляются ребята.       - Да я, в принципе, к пиву равнодушен, - пожимает плечами Гущин. – А водку, не поверите, на дух не переношу.       - За таким заявлением стоит какая-то история, - проницательно замечает Вика. – Расскажешь?       - Обычная история, - смущенно отвечает Лёшка. – Вы же моего отца видели? Ну вот. Мы с пацанами как-то после школы накидались портвейном, сами толком и не поняли, как так получилось, сидели, общались, ну и… Я домой пришёл, вешалку своротил, папа на грохот вышел, меня увидел. Я думал, он меня на месте прибьет, но нет. Он выходного дождался, бутылку на стол поставил, напоил меня вусмерть, а как я очухался, так и сказал, что либо водка, либо небо. А мне тогда так плохо было, что рефлексом закрепилось, как водку понюхаю, так с души воротит.       - А как же в армии? – любопытно блестит глазами Вика.       - А в армии на меня смотрели сначала, как на придурка – что же ты за военный, если водку не пьёшь, потом – как на эстета, я приспособился рюмку коньяка на полвечера растягивать, а дальше никому не интересно было, что я пью или не пью вовсе. Зато на следующее утро я точно знал, где заначена бутылка на опохмел страждущим.       Правда, недавно меня вином угостили. Белое крымское, очень вкусное. Если вдруг в Крыму будем, надо домой привезти. И красное тоже – на пробу.       - Крымские вина действительно хороши, - подтверждает Андрей. – Родители привозили из отпуска на юбилей. Мне Пино Нуар понравилось, жалко – закончилось быстро.       - Ну, Пино Нуар у нас дома не водится, - сообщает Вика. – Но домашний сок есть. Будете? Вкусный, яблочный. Под пиццу с мультяшками, м?       - Будем, - в один голос отвечают парни.       Вика делает заказ, а, пока его не привезли, отправляет Лёшку в ванную, а Андрея за компьютер – найти обещанный мультфильм. Телевизор у Виктории с Андреем хитрый, к нему можно подсоединить комп и смотреть скачанные фильмы без надоедливой рекламы.       Киномарафон действительно затягивается до победного: посмеявшись над Машей и её другом Мишей, ребята переключаются на похождения улётной белки и доисторической компании из «Ледникового периода». В какой-то момент Лёшка прикрывает глаза и незаметно проваливается в сон. Ему ничего не снится этой ночью, может потому, что засыпает он уже под утро, а может потому, что спят они на диване вместе, словно котята в коробке.       Наполовину открыв один глаз – чтобы не промахнуться мимо дверей – Лёша бредёт умываться. По ощущениям, уже хорошо за полдень. Полноценно проснуться получается только после долгого контрастного душа, благо что его дорожная сумка в итоге оказалась у Андрея в багажнике, а не уехала вместе со Светой, и там ещё есть чистые футболка и бельё.       Вика проснулась раньше, она чем-то шуршит на кухне.       - Привет, - говорит ей Лёша. – Тебе помочь?       - Привет, - отвечает ему Вика. – Нет, спасибо. Завтракать будешь?       Она оборачивается, роняет из рук ложку и смотрит на Алексея странным взглядом.       - Я не голодный, спасибо, не буду, - отказывается Гущин. – Вик, ты чего?       - Ты в зеркало смотрелся?       - Мельком. Я пастой перепачкался?       - Да нет, Лёшенька, не пастой, - вздыхает Виктория. – Приморозило тебя.       - В смысле? – непонимающе смотрит на неё Лёшка.       - Виски сединой присыпало. Лёш, - зовёт она присевшего на табурет парня. – Ты так за него боишься?       - Боюсь, - коротко отвечает Гущин. – До чёртиков. До ужаса. Ты слышала Дашу: они там не люди, даже не заложники. Имущество. Полезная скотина. Рабы. С голыми руками против автоматов. Я каждую секунду за него боюсь. Безумно.       Он спохватывается:       - Вика, я … - и замолкает.       - Да ясно всё с тобой, Гущин, - треплет его по макушке Вика. – Захочешь – расскажешь.       - Не расскажу, - Лёшка не поднимает на неё взгляд.       - Потому что он – личное?       - Да.       - А он знает, что он – личное?       - Да.       - Тогда сами разберётесь, когда он вернётся.       - Вик, - мнётся Лёша. – Ты…       - Никому не скажу. Уже забыла. Но если что, ты обращайся.       - Спасибо. --- 1: Жёлтая скорая – реанимация 2: Укладка – набор лекарств и приспособлений для оказания медицинской помощи.