Пора домой

Кэйа боялся. Боялся открыть дверь таверны и увидеть красноволосого бармена, равнодушно протирающего полки с вином. Почему он вообще постоянно все чистит, дел больше других нет? Но нежелание попадаться брату на глаза было сильнее ливня, который сейчас больно бил по коже. Он потерпит. Вроде бы тогда они мирно поговорили, но с тех пор прошла неделя, и сегодня они впервые увидятся. Если, конечно, Альбериху хватит духа переступить через порог Доли Ангелов. Сейчас бы расслабиться, но напряжение бьет по всему телу, и ноги снова ведут прочь из города. Капитан стал чаще брать задания на мысе Веры, чтобы возвращаться домой поздно ночью, когда даже на винокурне не горит свет. Иногда после полуночи на втором этаже блестело что-то, пламя свечи, видимо, и так хотелось постучать в дверь два раза, чтобы сам хозяин поместья спустился тебя встречать. Но Альберих не уверен, что его ждут. Может, они и попытались уладить старые обиды, но забыть все, что было, невозможно. И даже проводи они больше времени вместе, картины прошлого будут появляться перед глазами, очерняя раз за разом души. Когда конфликт исчерпан, извинения приняты, но осадок нестерпимо давит, стоит прекратить общение совсем или попытаться что-то предпринять? И возможен ли положительный исход в такой ситуации? Кэйа не видел здесь выхода. Точнее, в любом случае выход есть, вопрос в том, устраивает он тебя или нет. Оборвать всякие связи было самым логичным шагом, на который только можно пойти. Да, сердце будет болеть, но если Кэйа вдруг исчезнет, никто же не заметит, да? Каково жить на земле, где тебе не за что ухватиться? Нет друзей, которые после твоей смерти вспоминали бы, каким замечательным человеком ты был. Нет родных, которые бы тихо плакали, вглядываясь в звёзды в поисках их самой яркой, которая однажды приведет кого-нибудь такого же заблудшего в дивный сад. Не было любимого человека, который бы смог коснуться руки и избавить одним поцелуем ото всех бед. Сейчас это чувство одиночества остро пульсировало, раз за разом нанося раны на сердце. Ему не за чем жить. Существовать просто ради того, что нужно что-то делать — это самый отвратительный вариант. Когда ты понимаешь, что на земле тебе нет места, но раз уж ты родился, будь добр — веди себя, как все. Иногда Кэйе казалось, что он один такой. Приходил каждый раз на работу, чтобы просто отметиться и взять заказ, а в душе надеяться на то, что руинный охотник пронзит его своим копьем. И от победы никакой радости, если ты всем сердцем желаешь проиграть. Дилюку, наверное, такие мысли в голову не приходят. Его ждут дома, на работе, иногда в Ордо Фавониус, особенно Джинн. А если Кэйа вдруг заболеет, она никого за ним даже не пошлет. В детстве была одна мечта — заболеть так тяжело, чтобы оба Рагнвиндра сидели возле его постели и жалели, гладили, обнимали. — Как же жалко. Тебе так нравится наслаждаться чужими переживаниями, если они о тебе? А о других ты не думаешь никогда. — На самом деле никто и не беспокоится. У них своих проблем хватает. — Ты сам это придумал, так же проще: закрывать глаза на чужую заботу, чтобы почувствовать себя жертвой. Тебе никогда не бывает достаточно. Ты принимаешь помощь, утешения и чужие слезы, наполняешься ими, а потом по новой. Знай, что людям однажды это надоест и ты останешься один взаправду. Борьба с этим голосом в голове шла по сей день. И сегодня, когда Дилюк весело общается с Действующим Магистром, а Кэйа стоит и смотрит на это снаружи, снова появляется это противное чувство. Чувство, будто им и без них хорошо. Ты правда не от мира сего. — А? Альберих быстро обернулся, глядя на прикрывшегося плащом Тарталью. Тот явно спешил в таверну, запыхался, и Кэйю снова укололо чувство вины за то, что теперь они мокнут вдвоем. — Я говорю, ты правда не от мира сего. Пойдем внутрь, а то заболеешь. — Какая разница. — В смысле? — Чайлд удивленно покосился на Альбериха и только сейчас заметил его красное лицо. — Ты плачешь? — А? — раз за разом Кэйа возвращался к Дилюку и Джинн, ничего ведь не стоит зайти как ни в чем не бывало, заказать выпивку и присоединиться к беседе. Его ли вина в том, что он не может заставить себя переступить порог? — Что с тобой происходит? — внезапно холодную кисть окутало легкое тепло, и, переведя взгляд на руку, Альберих обнаружил чужую поверх своей. Ответить на этот вопрос он и сам не мог, спрашивал себя столько раз, а в ответ одно молчание. — Аякс, я так хочу уехать отсюда, — горло вдруг сдавил ком, и Кэйа не нашел ничего лучше, чем уткнуться в чужую шею. Объятия были неловкими и неожиданными, но Тарталья молча положил подборок на макушку и медленно начал гладить от затылка и вдоль спины. Тело трясло то ли от холода, то ли от подступившей истерики, и в рыжую голову не пришло ничего лучше, чем. — Ай, поставь меня на землю, Аякс, — Кэйа взвизгнул и крепче сцепил руки на шее. Он же не барышня, носить его так. Последний раз это был Дилюк, но ему можно. Хотя сейчас он скорее бросит его на тротуар, если вдруг Альберих захочет на него запрыгнуть. — Пойдем домой, ты замерз. Домой. Где он, этот дом? Та крохотная квартирка рядом со штабом, в которую не хотелось возвращаться? Его личный кабинет? Винокурня, где он провел свое детство и юность? Дом там, где тебя ждут, а значит Кэйа — бездомный. Они шли по пустынным улицам, завидуя тем, кто сейчас сидит у теплого камина всей семьей и жалуется на бурю снаружи. — Извини, из-за меня ты промок. Кэйа сжался. Он виноват, везде, во всем, сам себя убедил в этом, а чужие шутки лишь подстёгивают. Неприятности преследуют тебя по пятам, да? Смотри снова не накосячь, дружок. Не ходи со мной, ты притягиваешь неудачи, вдруг по пути на нас нападут хиличурлы? Он ненавидел такие фразы больше всего, потому что ответить нечего, и он смеётся. Смеётся так громко, что иногда пугает самих шутников. Пусть они знают, что его невозможно задеть, невозможно оставить отпечаток своими словами — он неразрушимый для других. А для себя? Впервые Кэйа погружался в самокопание так глубоко. Бросай, дружок, ты просто драматизируешь. Люди же шутят, так смейся. — С ума сошел? Я сам захотел остаться рядом, почему ты просишь прощения? — голос Тартальи вывел из раздумий, да таких глубоких, что Альберих вдруг забыл, что говорил. Он лишь устало прижался к чужой груди, прикрыл глаза и позволил нести себя до самого дома. Ему снились пушистые облака, сверкающие в лучах закатного солнца. Давно же он тут не был. Кэйа не чувствовал в ногах усталости — всегда приходило чувство невесомости, ограждающее пеленой от суровой реальности. Сон был единственным способом вернуться в тот волшебный сад, снова прогуляться по незатейливым улочкам, вдохнуть тот аромат растущих здесь цветов с хрустальными лепестками, которые рассыпаются под пальцами, хотя и кажутся крепкими на первый взгляд. Под веками потеплело, Альберих знал — он здесь. Царь всего живущего, верный его спутник в этом мире, такой грациозный и опасный, огромный огнегривый лев. Под его лапами облака ничуть не мялись, от чего создавалось ощущение, будто животное плывет по воздуху. — Ты снова здесь, мальчик мой, — пасть не открывалась, и Альбериху чудилось, что это голос в его голове. Царь впервые говорил с ним, в детстве они просто играли, мальчик катался на нем на манер лошади, часто теребя пламенную гриву. Это был тот огонь, который никогда не оставлял ожогов, поэтому Кэйа позволял зарыться в шерсть лицом и наслаждался лизающим щеки теплом. — Вы меня ждали? — вопрос вырвался сам собой, но лев утвердительно качнул головой. — Ты здесь всегда желанный гость. Что тебя тревожит, мальчик мой? — Царь вдруг лег у ног, хвостом-кисточкой подзывая к себе. Кэйа опустился, осторожно откидываясь на золотистую гриву. — Я и сам того не знаю. Иногда хожу по земле и чувствую, что все это мне чуждо. Будто я где-то допустил ошибку, и теперь не тот, кем должен быть. Вроде живу, имею пару друзей на работе, но где я свернул не туда, — внезапно хвост прошелся по лицу, стирая подступающие слезы. Такой мягкий и пушистый, оставляющий тепло на промерзшей насквозь коже. — Ничего никогда не случается просто так. Ты сам поймешь это потом. За любым поворотом что-то есть. Если бы ты не оказался в Мондштадте, не добился бы высот, не обзавелся бы полезными знакомствами. Если бы ты не покинул Винокурню несколько лет назад, не понял бы, как тебе дорого все, что с ней связано. Запомни, после любой грозы выглядывает солнце, и оно в тысячу раз прекраснее от того, что желанное. Так и ты, набравшись опыта, выстрадав право на счастье, станешь сильнее прошлого себя, и никто не сумеет тебя сломить. Принимай все как данность, а ежели настанет час, когда ты встанешь на распутье и будешь готов опустить руки, я приду и помогу тебе, укажу дорогу и уйду лишь тогда, когда пойму, что ты больше не нуждаешься в моей помощи. — Кто ты такой? — Кэйа впервые задумался над тем, что все, что вокруг — нереально. — Я — та сила внутри тебя, которая ждёт своего выхода. Если я знаю, что ты справишься, то... — То это лишь озвучивание моих собственных мыслей, — все так просто. — Да, мальчик мой, ты ведь и сам понимаешь, что достаточно силён, чтобы вынести все, что уготовано судьбой. Тебе просто тяжело бродить во тьме, но прогони ее — свет здесь, — хвост льва прошёлся по груди у самому сердцу. — И он никогда не погаснет. Улыбка больше не сходила с лица. Легкие расправились на полную, впуская сладость цветущих садов внутрь. Сердце было словно окружено куполом света, который не рухнет, каким бы сильным ни был натиск. Он обязательно наладит отношения с Дилюком, чего бы ни стоило, извинится перед Джинн за то, каким вялым был на работе. Она поймет его, конечно, такая добрая и заботливая. Ох, если бы в его сердце было место ещё для одного человека, то он бы… Дилюк Сон оборвался слишком резко, и поначалу Альберих даже не понял, где находится. За окном все ещё шумел дождь, в камине потрескивали дрова, а сам он лежал рядом, обложенный многочисленными подушками. Впервые за столько дней он по-настоящему выспался. — Ты уже пришел в себя, — Кэйа чертыхнулся, заметив в дверном проеме рыжую макушку. — Быстро. Прошло всего полтора часа, я даже поесть не успел приготовить, так что только чай. Из кружки тянуло травами и чем-то сладким. Такая обстановка, домашняя, уютная, давно забытые чувства колыхнулись, кольнули под ребро и улеглись снова. Что-то он слишком часто плачет. Тарталья, не теряя времени, осторожно приземлился на одну из подушек, отхлебывая ароматный напиток. Он будто бы не замечал состояния гостя, лучезарно улыбался и все шутил, но без толку. — В чем дело, пирожок, ты какой-то хмурый. Кошмары снятся? — дружеский тычок в бок Кэйа почему-то тоже не оценил. Дело плохо, видать. Говорить не хотелось, но язык всегда жил своей жизнью, трепал направо и налево, за что его хозяин неоднократно получал от других. — Тебе когда-нибудь казалось, что твой глаз бога на самом деле не твой? Чайлд удивленно моргнул и снова пригубил чай. — Нет, даже наоборот, вода мой друг, хотя долгое время я хотел управлять ветром, чтобы задирать соседским девчонкам юбки, — Альберих слабо улыбнулся, представляя Дилюка в платье горничной, который отчаянно опускает непослушный подол наряда. Да почему снова он. Тряхнув головой и оставив так и не начатый напиток, Кэйа откинулся на спину, чувствуя под головой чужие колени. — А я вот чувствую, что крио стихия стала моим проклятьем. Она не моя, не родная, я люблю зиму и лед, но внутри меня живое сердце, а не кусок айсберга, — для таких откровений голос оставался слишком спокойным. — А как ты получил свой глаз Бога? — Чайлд поднял кружку и вложил в чужие руки. — Отпей, хотя бы скажешь, как тебе, я же старался. И Кэйа поддался. Осушил, влил в себя терпкий напиток и сморщился. — Что это? — Чай. Ладно, если ты вдруг не хочешь рассказывать, могу прийти позже. Вдруг решишь все же поделиться? Не помню, говорил или нет, но я скоро возвращаюсь на родину. Видимся, может, в последний раз, поэтому облегчить душу не помешает. — Моя история не такая интересная, так что увы. Тарталья нарочито равнодушно пожал плечами и скрылся в соседней комнате. Кровь кипела, шумело в ушах, и Кэйа поднялся, отбросил подушки и направился вслед за фатуйцем. Может, он прав, и чувство вины отступит хоть ненадолго. — Мой народ послал меня в качестве шпиона сюда, в Мондштадт. Чайлд, до этого копавшийся в мешочках с травами, развернулся и сел поудобнее. — Всё-таки решился? — Я был ребенком и на какие только секретные дела мог согласиться? Шпион Каэнри’ах, звучит грозно, но по факту от меня не было толка. Я только плакал и звал отца, который выбросил меня в тот отвратительный день, и скрылся навсегда. — Каэнри’ах? Ты их потомок? — Чайлд резво вскочил на ноги и бросился к Кэйе. Поймав подозрительный взгляд, одернул себя и нетерпеливо подошёл, сел рядом и кивнул, слушая. — Когда чудовище, одолевшее Крепуса, растворилось в воздухе у нас на глазах, мы увидели его, великого мастера Рагнвиндра, пораженного глазом Порчи, отвратительно скулящего от боли и молящего вонзить меч ему в грудь. И Дилюк решился. В тот же вечер я признался, что напали на дом по моей наводке. Вывалил все на ребенка, который только-только потерял самого близкого человека. Я надеялся, что отправлюсь вслед за Крепусом, извинялся все время и уродливо рыдал. Сейчас я даже не знаю, было ли то искренне или же я пытался надавить на брата. В первый раз в ту ночь мы сошлись в битве. — Чайлд боялся выдохнуть и каждой клеточкой тела впитывал рассказ. Да, это тот, кого он так долго искал. — Он уже тогда обрел глаз Бога и не побоялся использовать его против меня. Думал, что огонь сожрет меня целиком, спалит до тла, но в тот миг, когда меня коснулись языки пламени, меня охватила дрожь. Боль была настолько сильна, что я упал на колени, схватился за голову и закричал. Готов поспорить, что даже Дилюк, явно не ожидавший такого, испугался до смерти. Перед глазами все помутнело и расплылось. Кэйа по мере рассказа ускорялся, будто боялся, что не успеет все вылить. Набухшие раны, за столько лет наконец-то вскрытые, жгли. Под повязкой закололо. - Мои руки покрылись кровью, и я даже не осознавал, что все это время она была моей. Падало откуда-то с лица, но я щупал рот и нос - все чисто. И знаешь, я не сразу смог понять, что дело в этом - Кэйа ткнул на повязку, которую он никогда и ни при ком не снимал. - Оказалось, я видел только одним глазом. Тарталья уже перестал шевелиться. Он знал, что развязал Альбериху язык, но получить такие подробности и не надеялся. Да, это точно находка. - Представь себе ребенка, который еле стоит, искалеченный и побитый, с вытекающим глазом, и улыбается. А Дилюку это навсегда запомнилось, врезался в память мой образ и возможно мучает до сих пор. Но я заслужил, да, заслужил все, что со мной происходит. И для меня смерть от этих прекрасных пламенных рук была и остается самой ценной наградой. Кэйа сидел, опустошенный и уставший, хлопал глазами и боролся с болью в голове. Что происходит? Образ испуганного брата, держащего в руках трясущийся меч, стоял так четко, что протяни руку и коснешься волос пропустишь огненные пряди сквозь пальцы и разрыдаешься. - Солнышко, ты даже не представляешь, какой вклад ты внес в наше дело. Спасибо за рассказ, оставайся сегодня на ночь, а завтра мы отправимся вместе на мою родину. Кэйа в ответ промычал что-то нечленораздельное и закатил глаза. Плыло все вокруг, даже от Чайлда осталось одно лишь рыжее пятно. Непослушные руки теребили душащий воротник, но вдруг чужие ладони нашли его собственные. - Засыпай, Кэйа, уже через пару дней ты вернёшься домой, туда, откуда тебя так нагло вырвали.