канарейка

      Утро столь же туманное, как и вечер, прошедший в клубе. Катори приоткрывает глаза — свет из окна слишком яркий, неприятно бьёт в лицо, заставляя жмуриться. Висит тяжёлая, затяжная тошнота: алкоголь, не покинув её тело за ночь, сидит глубоко внутри, прочно и неприятно.       Вялое тело отказывается слушаться — нет сил двигаться. Катори продолжает лежать, зажатая между опустошением и холодом, пронизывающим каждую клеточку. Хочется лишь сильнее укутаться в мягкое одеяло.       В памяти всплывают образы вечера: музыка, лица людей в неоновом свете, аплодисменты и, разумеется, самодовольная улыбка Риндо. Странное чувство. Катори морщится, пытаясь прогнать мысли. Становится труднее дышать — лёгкие словно забиты воспоминаниями.       Нужно отвлечься.       Катори нехотя переводит взгляд на часы. Половина седьмого, пора вставать — здесь нельзя оставаться надолго. Забавно, но в этих стенах, где она вроде бы дома, всё ощущается чужим. Даже сильнее, чем в клубе.       Она предпринимает ещё одну попытку подняться, но едва успевает сесть, как головная боль стискивает виски, вынуждая схватиться за одеяло.       Из кухни доносится сладковато-солёный аромат — тётя и дядя скоро уедут на работу — это её последний шанс избежать очередной встречи с Такуми. Одна лишь мысль о том, что ей снова предстоит столкнуться с его взглядом, с его голосом, заставляет ещё крепче сжать зубы.       Стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать новую волну тошноты, Катори медленно поднимается с кровати, еле-еле переставляет ноги, направляясь в ванную, чтобы наспех почистить зубы. Зеркало она игнорирует — ей незачем смотреть на своё уставшее лицо с тёмными кругами под глазами.       Останавливается у приоткрытой двери, ведущую на кухню. Из-за неё доносятся голоса: тёти, дяди и, конечно, Такуми. Они уже за столом. Катори замирает, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Ей хочется просто развернуться и уйти.       Пытаясь собраться с мыслями, она глубоко вздыхает и, наконец, толкает дверь чуть шире, преодолевая себя. За столом тётя аккуратно раскладывает по тарелкам золотистые кусочки тамагояки, слегка блестящие от соевого соуса. Такуми, сидя напротив, шутит о чём-то с дядей, и его смех звучит слишком громко для Катори. Её ладони становятся влажными, а в горле застревает комок.       — Доброе утро, — раздаётся мягкий голос тёти. Госпожа Исикава смотрит на неё, и, хотя в глазах заметно беспокойство, они полны теплоты. — Ты вчера поздно вернулась... Всё в порядке?       Ей хочется сказать что-то, чтобы успокоить тётю, но язык немеет, а мысли путаются, не находя нужных слов. Катори садится за стол, чувствуя, как дядя бросает на неё короткий, но внимательный взгляд. Она знает, понимает — он тоже переживает, просто выражает заботу молча, давая ей пространство.       — Я... Просто задержалась, — наконец выдавливает Катори, глядя в тарелку.       Госпожа Исикава слегка наклоняется вперёд, собирается что-то добавить, но затем останавливается, понимая, что сейчас не время для расспросов. Вместо этого она просто улыбается — и в её улыбке проглядывается печаль с почти неуловимой жалостью.       — Ну хорошо, что ты дома, — говорит она, возвращаясь к своим делам, — Кушай, пока не остыло.       Катори берёт палочки, но едва прикасается к еде. На фоне тихо играет телевизор, диктор с экрана сообщает о погоде:       «Сегодня, 11 марта 2011 года, ожидается ясная погода. Температура днём поднимется до 15 градусов, ветер слабый. Идеальный день для прогулок или начала новых дел».       Услышав это, госпожа Исикава ласково улыбается, от чего на щеках проступают ямочки. Она на мгновение задерживает взгляд на Катори, затем переводит его на Такуми, пытаясь включить обоих в разговор.       — Слышите? Сегодняшний день обещает быть удачным, — начинает тётя, немного растягивая слова, давая им время подумать, — Солнце всегда поднимает настроение.       Катори смотрит на экран, где расстилается яркое голубое небо, такое безмятежное, что кажется почти нереальным. Губы чуть подрагивают в сдержанном недоверии — она сжимает их плотнее, не позволяя себе сказать то, что думает. Но этот образ — мягкий и светлый — постепенно захватывает её, и не замечает, как поддаётся этой иллюзии бескрайнего простора, от чего рождается что-то смутное и тёплое, что она боится назвать надеждой.       Такуми, не отрываясь от своей тарелки, краем глаза следит за Катори, и его губы искривляются в усмешке:       — Для кого-то, может, и удачный.       — Ага, удачный день... — бормочет она себе под нос, отводя взгляд.              После относительно уютного семейного завтрака Катори спешит в свою комнату, чтобы наскоро собраться и покинуть дом до того, как она останется наедине с Такуми. Но удручающая вялость во всём теле, пронизывающая даже кончики пальцев, не позволяет ей действовать быстро.       До неё доносится звук захлопывающейся входной двери, и она понимает: дядя и тётя ушли. Руки начинают дрожать, и эта дрожь проникает глубже, зарываясь под кожу — всё теряет чёткость. Она не успела.       Такуми врывается в комнату резко, без стука, без единого предупреждения. Застаёт Катори, одевающую свои жёлтые колготки. Её сердце бешено пропускает удар. Очень медленно, стараясь не издать ни одного звука, она сглатывает ком в горле — он здесь.       По коже неприятно расползаются мурашки, звон в ушах усиливается. Она не привыкнет. Никогда.       Чужие пальцы в мучительном блаженстве касаются её спины. Катори не поворачивается: всё ещё держится за слабую, почти детскую веру в то, что он просто исчезнет, если она не посмотрит в его сторону.       — Кажется, в последнее время я даю тебе слишком много свободы, — выплёвывает слова Такуми и хватает её за волосы, — Не смей делать вид, что не замечаешь меня.       Катори поддаётся — выгибается в сторону, куда её тянут.       — Развернись. Не прилично стоять спиной, когда с тобой разговаривают.       Она беспрекословно выполняет его команду, но взгляд не поднимает. Старается сфокусироваться на ниточке от ковра на полу. Абстрагироваться от ситуации — так проще, так легче держать себя в руках, не давая эмоциям вырваться наружу.       — Ты ведь до сих пор не нашла работу, — в его голосе чувствуется презрение, — Но постоянно пропадаешь где-то, возвращаясь хрен знает в каком часу.       Катори старается сделать глубокий вдох, но воздух, такой массивный и густой, застревает в горле, не принося облегчения. Она не плачет — слёзы давно высохли, оставив после себя лишь унылое смирение.       Ядовитая и навязчивая мысль неприлично касается её: интересно, чем же она насолила Богам в прошлой жизни? Но почти сразу её сознание, измученное и холодное, отвечает само себе: никаких Богов нет. Только неразумный иррациональный мир — полный жестокости и бессмысленности.       — Собираешься играть в молчанку? — Такуми больно впивается пальцами в подбородок Катори, вынуждая поднять голову, вернуться в реальность, — Не переживай, я сам в состоянии ответить, где ты вечно шляешься.       Ничего не говорить. Не выражать эмоций. И главное — не показывать боли.       Полуоткрытые тусклые глаза смотрят сквозь. Катори старается ни о чём не думать, но, как назло, в голову лезут сумбурные мысли.       — Ты чёртова шлюха, — голос Такуми звучит как удар — острый, пронзительный и полный ярости.       «Тётя искренне заботится о ней и переживает за неё».       Не дождавшись какой-либо реакции от Катори, он с раздражением отпускает её, и внезапно, беспощадно бьёт по лицу. Удар настолько сильный, что Катори едва не теряет равновесие, а из горла вырывается сдержанный вздох.       «Шион и правда хороший собеседник».       Глаза сжимаются от боли, но ни слова не срывается с её губ. Она только слегка качается, стараясь удержать себя на ногах. Глухое жжение на щеке всё ещё отзывается в теле.       «А встречи с Рю всегда неожиданные, похожие на судьбу».       Такуми кладёт руку на затылок Катори, жёстко и уверенно, заставив её склониться немного вперёд. Он наклоняется к ней так близко, что её ухо ощущает его дыхание — холодное, угрожающее и нетерпеливое.       — Пора платить долг, — Такуми делает небольшую паузу, всматриваясь в её лицо, — И не говори мне, что не понимаешь этого.       Дрожь в руках выдаёт трусость Катори. Она робко тянется к пряжке ремня, брезгует касаться даже одежды. Такуми, напротив, без стеснения проводит рукой по её спине в поисках застёжки лифчика.       Когда его огрубевшие пальцы касаются её кожи, Катори ощущает, как по ней ползут влажные, скользкие нити, оставляя следы невыносимого холода и чувство раздражающей, липкой грязи.       На мгновение он отпускает её. Звук расстёгивающейся молнии звучит громко и резко. Этот короткий, металлический щелчок словно повис в воздухе, подчеркивая пустоту вокруг и добавляя ещё больше тяжести к безмолвию. Такуми стягивает брюки с трусами, оставляя всю одежду прямо под ногами.       Глупо надеяться, что он мог бы передумать.       Рука возвращается на затылок Катори, и пальцы впиваются в короткие пряди с настойчивостью, не терпящей отказа. Такуми придвигается ближе, пока не чувствует тепло её тела, едва касаясь, словно захватывая пространство между ними.       Она приподнимает широкую футболку Такуми, дотрагивается до его живота и медленно проводит подушечками пальцев вниз — Катори знает, что ему нравится подобное. В её движениях лишь расчётливая осторожность.       Карие глаза с жёлтым отливом застывают непроницаемым взглядом, лишённым какой-либо эмоции, все чувства тщательно заглушены и скрыты. Уставившись в одну точку — в тусклый, обшарпанный кусок стены с дверью, она уже не ждёт спасения. Её рука движется механически, словно выполняет давно заученную роль — и каждый жест отдаётся в ней глухим, тяжёлым эхом.       Каждый сантиметр, которого она касается, словно горит, но не теплом — это невыносимое, ядовитое жжение, оно проникает под кожу и остаётся там, отравляя.       Такуми тихо вздыхает, и этот звук, воплощённый абсолютным наслаждением, заставляет её внутренне содрогнуться.       На её пальцах остаётся густая, вязкая жидкость, медленно растекающаяся по рукам. Она тянется за каждым движением, словно не хочет отпускать, и покрывает всё неприятной плёнкой.       Смесь отвращения и безысходности нарастает, когда липкость вцепляется в ладони, пропитываясь в каждую линию на коже, когда Такуми умышленно вжимается в неё, пачкая ей живот, когда его горячее дыхание касается её уха, а рваные вздохи становятся громче, резче.       Измученное лицо кажется пустым и отрешённым, Катори прилагает все усилия, чтобы не думать, не чувствовать — просто отделиться от собственного тела, быть далеко-далеко отсюда.       Такуми не произносит ни слова. Он наклоняется, подбирает с пола одежду — движения его быстрые, почти рефлекторные, боится задержаться хоть на секунду дольше.       Она не смотрит на него. Её взгляд прикован к собственным дрожащим грязным рукам. Катори пытается сосредоточиться на них, на этих мелких трепетаниях, чтобы не думать о том, что происходит вокруг. Чтобы не думать о собственной вине.       Краем глаза она улавливает нечто непривычное, что-то, что заставляет её ещё сильнее напрячься. Такуми замирает в дверном проёме. Его фигура, обычно такая уверенная, теперь кажется неустойчивой. И только тень от света в коридоре дрожит на его лице, подчёркивая напряжение, которое он так старательно скрывает: поджимает губы, сдерживая слова.       Его рот приоткрывается, словно он готов что-то сказать, может, даже объясниться. Вид Такуми такой… неуверенный, но знакомый до боли. Тот самый, когда он смотрит на неё не как на врага, а как на ту самую Катори, с которой когда-то делился всем. Она замирает. Ждёт, что он скажет то самое — что сожалеет, что всё это было ошибкой.       Но это длится лишь мгновение — он трусит и уходит молча.       Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, но для неё этот звук оглушительный. Её тело медленно оседает на пол, ноги больше не могут её держать.       Из ванной доносится звук воды — струйка, которая стекает в раковину, пытается смыть что-то, что уже нельзя смыть.       Время течёт странно: минуты растягиваются, как резина, и Катори не может понять, прошло ли несколько минут или уже полчаса. Её мысли путаются, переплетаясь с ощущением пустоты, которая всё глубже проникает в неё.       Входная дверь захлопывается с такой силой, что звук эхом разносится по квартире — он ушёл.       Катори машинально доходит до ванной, стоит перед зеркалом — её пальцы впиваются в край раковины, что суставы белеют от напряжения.       Отражение кажется ей чужим, искажённым — это не она, а кто-то другой смотрит на неё с той стороны. Кто-то, кто забрал её тело, оставив лишь оболочку, наполненную чем-то липким, гнилым, отвратительным — чем-то, что она больше не может назвать собой.       Ей тошно.       Грязь, которая въелась в неё, пропитала каждый слой кожи, проникла глубже — под неё, в кровь, в кости. Она не смывается, не стирается, не исчезает.       Катори никогда не сможет от неё избавиться.       Она медленно опускается в ванну, наполненную водой такой горячей, что кожа мгновенно краснеет, пытаясь защититься от обжигающего прикосновения. Страх — холодный и безжалостный — заставляет сомневаться в собственном плане, но другого выхода для Катори нет.       Скользит по гладкой стенке, пока вода не смыкается над её головой, погружая её в тишину, нарушаемую только глухим стуком собственного сердца.       Задерживая дыхание, Катори ощущает, как лёгкие начинают гореть. Пузырьки воздуха вырываются из её губ, поднимаясь к поверхности, а она считает секунды, пытаясь удержать себя под водой как можно дольше.       Её ногти впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы, и теперь боль — единственное, что останавливает её от того, чтобы вынырнуть. Катори не позволяет себе этого. Не сейчас. Не так быстро.       Но тело предаёт её.       Она резко выныривает, поднимая голову, и воздух врывается в её лёгкие, обжигая и заставляя закашляться. Разочарование оседает где-то глубоко внутри.       Не получилось.       Слёзы начинают катиться по щекам: сначала одна, потом ещё, и ещё, смешиваясь с каплями воды на её лице. Катори старается сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но дыхание сбивается, прерывается, словно её горло сжали тисками.       Бьёт себя по щекам — пытается вернуть контроль, но боль только усиливает хаос внутри.       От безысходности Катори ударяет рукой по воде, разбрызгивая её вокруг.       Стук сердца отдаётся повсюду: в висках, в горле и даже в кончиках пальцев, где он ощущается как назойливая дрожь, словно её трясёт от холода, хотя вода вокруг обжигающе горячая.       Хочется кричать — звук застревает, превращаясь в беззвучный стон.       Впивается руками в лицо: пальцы сжимают кожу, с силой оттягивая её вниз, словно пытается снять маску, которая душит её. Боль пронзает, но не отпускает.       Нужно прийти в себя. Нужно не поддаваться. Не поддаваться страху.       Но страх уже здесь, внутри — и он сильнее её. Он заполняет её, как вода, которая только что была над её головой, и Катори чувствует, как тонет. Не в воде, а в себе.       И всё, что она может — это сидеть, дрожа, и пытаться дышать, пока слёзы продолжают катиться по её лицу, смешиваясь с водой, которая больше не кажется такой горячей и чистой.       В какой-то момент Катори вскакивает, словно её что-то подтолкнуло изнутри. Она начинает собираться торопливо, лихорадочно, движения её быстрые и порывистые.       Ноги сами несут её к двери, руки на автомате хватают ветровку, а в голове, как заезженная пластинка, крутится фраза старшего Хайтани: «Если так хочется шею свернуть, можешь обратиться к моему брату». Ей нужно бежать — успеть поймать Риндо до открытия клуба. Это его заведение, он должен быть там. И она вырывается из дома, где стены давят, а воздух кажется таким густым, что он вот-вот лишит её последних сил.              Катори уже добрых десять минут прожигает взглядом объявление, вывешенное на двери клуба Хайтани. Оно гласит о том, что клуб ищет танцовщиц, обещая хорошую зарплату и оставляя контактный номер.       Воспоминания о том, как восторженно на неё смотрел зал, неотступно лезут в голову. С одной стороны, предложение заманчивое, да и возможность зарабатывать собственные деньги давно манит. С другой — тошнотворное послевкусие после встречи с Раном напоминает ей, с кем и на кого придётся работать.       Её воображение невольно рисует образ Риндо — человека, которого она никогда не видела. Катори представляет его похожим на старшего брата: высоким, но не худощавым, а подтянутым, в отличной спортивной форме (кажется, Шион упоминал, что он знаменит тем, что применяет навыки из борьбы). А волосы? Наверняка такие же чёрные, как смоль, но вряд ли столь же длинные. Это предположение, пусть и основанное на догадках, успевает укорениться в её сознании.       Катори вздрагивает, её внимание переключается на звук, заполнивший тишину улицы. Мотор ревёт низко и глухо, приближаясь с правой стороны.       Она оборачивается и замечает сибиру — силуэт стремительно становится чётче. Мощный, словно вырвавшийся из фильмов о байкерах, мотоцикл несётся по дороге.       Водитель, кажется, не спешит соблюдать правила: нагло пересекает сплошную линию и выезжает на встречную полосу. Он поворачивает к задней части клуба, Катори инстинктивно делает пару шагов к углу здания, словно её что-то толкает вперёд.       Когда парень спрыгивает с мотоцикла и паркует его у стены, Катори прищуривается, пытаясь рассмотреть незнакомца: светлые, почти белоснежные волосы резко контрастируют со смуглой кожей, невысокий рост и стройная фигура, движения которой дышат небрежной уверенностью.       Его внешность словно создана для того, чтобы привлекать внимание, но её взгляд задерживается на исхудавшем лице — на чётких, почти острых скулах.       Скрип двери заставляет Катори затаить дыхание. Внезапно парень оборачивается, и их взгляды встречаются — всего на долю секунды. Его губы трогает лёгкая, неуловимая улыбка, в которой читается что-то загадочное. Но в его глазах, глубоких и пустых одновременно, она видит нечто большее — отражение человека, который давно потерял себя.       Катори невольно замирает. Кто он? Его облик внушает странное, почти иррациональное чувство — то самое, что вчера охватило её при встрече с Раном: подавляющее, гипнотическое, от которого невозможно отвести взгляд, даже когда всё внутри кричит, что нужно отвернуться.       Дверь закрывается за парнем, отрезая его от её поля зрения. Катори, сбитая с толку, остаётся стоять на месте ещё пару секунд.       Ноги сами несут её обратно к главному входу. Объявление, про которое она успела забыть, вновь оказывается перед глазами — машинально перечитывает его, перепроверяя информацию.       Мысли о незнакомце с мотоциклом крутятся в голове, вызывая навязчивое желание узнать о нём больше. Она тут же одёргивает себя: сначала нужно найти Хайтани Риндо. Всё остальное — потом.       Неожиданно дверь клуба открывается, чуть не задев Катори, которая вовремя успевает сделать небольшой шаг назад.       — Так и знал, что речь про тебя, — в его голосе чувствуется раздражение.       — О, Рю… И тебе привет, — она улыбается, суетливо заправляя прядку волос за ухо.       На мгновение его внимание привлекает правая щека — на бледной коже уже проступила лёгкая синева.       — Ты что здесь забыла?       — Я… — Катори переступает с ноги на ногу, ей не очень хочется говорить ему, зачем именно она сюда пришла, — Я заметила объявление и подумала, может, танцовщицей возьмут.       — Танцовщица, говоришь? — он медленно качает головой. — Эта работа не для тебя.       — А почему это не для меня? Думаешь, не справлюсь?       — Справиться-то, может, и сможешь. Но такой тип работы — совсем не то, что ты себе представляешь, поверь.       — Я серьёзно, — сухо произносит она, — Мне нужна эта работа. И у меня есть опыт, я…       Взгляд Риндо под очками становится почти пронизывающим. Он наклоняется к Катори, словно не хочет, чтобы кто-то ещё мог услышать их разговор.       — Повторяю, — его голос тихий, но твёрдый, — эта работа не для тебя. Здесь не место, где стоит искать… чего бы ты там ни искала.       Не скрывая раздражения, она закатывает глаза, но ответить не успевает — дверь вновь открывается, и из неё выходит достаточно высокий парень. Шрам, пересекающий лицо, сразу приковывает к себе, пробуждая в памяти вчерашний вечер. На этот раз, при дневном свете, он кажется менее пугающим.       Взгляд — тяжёлый, оценивающий — скользит по Катори, задерживаясь на миг. Ей чудится, что за хмурой маской прячутся оттенки чего-то почти человеческого: печали или, может быть, даже сочувствия. Это сбивает её с толку.       — Я отвлеку тебя ненадолго, окей? — он обращается к Риндо и с неожиданной лёгкостью ломает напряжённость момента. Его голос звучит низко, с хрипотцой, и кажется, что за этим небрежным тоном скрывается нечто большее.       Он хватает Риндо за предплечье и, кивнув, увлекает его в сторону, оставляя Катори стоять в одиночестве.       Они разговаривают шёпотом, их слова ускользают, оставаясь за завесой тишины, словно мир решил лишить её способности слышать. Она чувствует себя неловко, вторглась в чужое пространство, вмешалась в их планы, и теперь остаётся только гадать — насколько это нарушило их ход.       Её руки нервно прячутся в карманы, а глаза блуждают вокруг, лишь бы не задерживаться на этих двоих.       Разговор заканчивается так же внезапно, как начался. Парень отпускает предплечье Риндо и направляется обратно к двери, дёргает за ручку и резко останавливается.       Поворачивает голову, его взгляд снова встречается с Катори. Теперь в нём нет ни намёка на изучение или сочувствие — лишь тихое предупреждение, спрятанное за кажущемся безразличием.       — Послушай, — голос звучит сдавленно, но каждое следующее слово пронзает воздух: — Не стоит тебе тянуть себя на дно.       Катори моргает, её губы слегка дёргаются — она хочет возразить, но парень поднимает руку, кивнув в сторону Риндо.       — А этот, — произносит он с усмешкой, в которой больше горечи, чем иронии, — ходячая проблема. Втянет тебя туда, откуда дороги назад уже не будет.       Его слова звучат просто, но в них чувствуется что-то необратимое, словно за этим предупреждением стоит целая история.       Он смотрит на неё ещё секунду, проверяя, дошло ли его послание, затем разворачивается и уходит внутрь, громко захлопывая за собой дверь.       Катори остаётся стоять на месте, ощущая, как слова парня странным холодом оседают внутри. Её пальцы невольно сжимаются в карманах, а глаза цепляются за трещину в асфальте, словно там можно найти ответ.       Она самоуверенно считает, что привыкла к таким, как этот Рю — богатенькие мальчики из босодзоку, которые обожают позировать на фоне своих мотоциклов, выставляя напоказ силы, которых, скорее всего, у них нет. Ничего нового, ничего опасного.       Но в голосе этого незнакомца — с его шрамом и тенью в глазах — было что-то другое, почти тяжёлое.       Катори пытается отмахнуться от его слов, но они упрямо цепляются за её сознание. Это не просто шалости — что-то большее, мрачнее, аморальнее. Она ненавидит себя за то, что эта мысль даже мелькнула.       — Ну что, — вдруг нарушает молчание Риндо, его голос звучит нарочито лёгким, но с едва уловимой насмешкой, — Всё ещё думаешь найти этого Хайтани Риндо?       Она резко оборачивается, её глаза чуть прищуриваются от раздражения.       — С чего ты решил, что я его ищу?       — Интуиция, — он ухмыляется, склонив голову чуть набок, — Ты же здесь не ради объявления о работе.       — Может, и ради объявления, — парирует Катори, упрямо глядя куда-то вдаль.       — Конечно, конечно, — протягивает он, не скрывая насмешливого тона, — Только вот подумай, что скажут твои родственники, когда узнают, что ты тут работаешь, танцуешь почти обнажённой.       — О чём ты? — с дрожью в голосе спрашивает она, — Здесь же написано, что все работницы будут в масках, будет соблюдена полная конфиденциальность личности.       — О, ничего особенного, — Риндо замолкает, наслаждаясь моментом, — Просто… представь, что кто-то из твоих знакомых, случайно проходя мимо, увидит тебя здесь. Или, может, кто-то из работников клуба упомянет твоё имя в разговоре. А потом это дойдёт до кого-то, кто знает твою семью…       — Ты блефуешь.       — Блеф? — он наклоняется к ней, его улыбка становится шире, но в глазах нет и намёка на веселье, — Ты действительно так думаешь? Или просто надеешься, что я блефую? Потому что, знаешь, в этом мире всё взаимосвязано. И рано или поздно правда всплывает.       Его взгляд становится чуть более пристальным, словно что-то вспоминает.       — Вот, например, твоя тётя… Помнится, как ты говорила с ней по телефону: уверяла её, что всё хорошо, что встретилась с бывшими одноклассниками… — его голос звучит почти невинно, но в каждом слове чувствуется скрытая угроза, — Интересно, что она подумает, если узнает, что её племянница на самом деле крутится вокруг клубов и ищет работу… танцовщицей?       Катори молчит, её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Она пытается сохранять спокойствие, но его слова, как паутина, медленно опутывают её.       — Ты… ты не посмеешь, — наконец тихо выдавливает она, а в интонации проскальзывает сомнение.       — Посмею? — Риндо приподнимает бровь, его тон становится почти шутливым, но в глазах, скрытых за стёклами очков, читается серьёзность, — Я и не собираюсь. Но, как я уже сказал, правда имеет привычку всплывать сама. Ты действительно готова рискнуть? Потому что, если это станет известно, поверь, ты потеряешь всё.       Мысль о том, что тётя узнает, заставляет её сердце сжаться. Она не сможет вынести её разочарования, не сможет объяснить, зачем ей это нужно. Её губы дрожат — уверенность тает, словно песок сквозь пальцы. Ей нужно что-то сказать, что-то сделать, чтобы выйти из этого тупика.       — Слушай, может, займёшься своими делами? — неожиданно огрызается она, пытаясь перевести разговор в другое русло.       Риндо засовывает руки в карманы своей объёмной зипки, чуть оттягивая её вниз. Молния, расстёгнутая не до конца, тихо позвякивает, когда он делает небольшой шаг вперёд. Его очки слегка сползают на переносице, и он одним движением пальца поправляет их, не прерывая взгляда с Катори. Уголки его губ поднимаются в едва заметной ухмылке.       — А я и занимаюсь. Например, думаю, что мне с тобой делать.       — Со мной? — с пренебрежением спрашивает, в её глазах читается смесь недоверия и раздражения — как у него только наглости хватает.       — Ну да, — он лениво отвечает, — Бывала в Акихабаре?       — Разумеется, — фыркает Катори, разводя руками и демонстрируя свою уверенность, — Мне нет равных в игровых автоматах. К чему, собственно, вопрос? Я так-то делом занята.       — Да-да, знаю. Но ты же не собираешься весь день и вечер стоять возле клуба, ожидая встречи с Хайтани? — его глаза сужаются, голос звучит непринуждённо, но в нём явно слышится издевка: — Это что, твоя персональная драма? Ты даже не знаешь, как он выглядит. Могу поспорить, он уже был здесь, а ты и не заметила.       — Даже если так, зачем мне в Акихабару? — недовольно спрашивает она, не скрывая удивления и досады, что правда в словах её знакомого имеет место быть.       — Разве не лучше провести время так, а не заниматься всякой ерундой?       Катори, ощущая лёгкую неприязнь, делает шаг в сторону, не в силах скрыть свои раздумья. Она не сводит глаз с Риндо, пытаясь прочитать его намерения, и, хмурясь, не может отделаться от мысли, что тут что-то не так. Больше походит на неудачную шутку.       — Ты сейчас серьёзно? — её слова наполнены подозрением, а взгляд продолжает выискивать ответ в его спокойном лице, — Или ты меня просто отправляешь куда подальше от клуба, чтобы наконец-то вернуться к привычным делам?       — То есть тебе больше хочется весь день торчать у входа в клуб? Сегодня я не планирую за тебя платить, если что, — его тон остаётся неизменным: спокойным с едва уловимой провокацией, и Катори, кажется, впервые замечает, как её это раздражает.       Она слегка прикусывает губу, стараясь скрыть нарастающее сомнение, которое, как тень, ползёт по её мыслям. Риндо, не замечая её напряжения, продолжает смотреть на неё с тем же любопытством, ожидая, что она скажет дальше.       — Мы вдвоём поедем? — уточняет Катори и замечает, как слова теряют прежнюю твёрдость. Всё это кажется ей таким нереальным, неестественным: вряд ли он действительно хочет провести с ней время. Скорее, это просто способ аккуратно от неё отвязаться.       Риндо беззаботно кивает и отвечает:       — Ну да, вдвоём, — он убирает руки в карманы, покачиваясь на носочках.       Но, заметив её затянувшееся молчание, Риндо замирает. Его обыденная расслабленность на мгновение сменяется растерянностью. Голова, по привычке, склоняется вбок, а в глазах мелькает что-то неуловимое, некая неопределённость — он сам не до конца понимает, зачем предложил ей это.       — Вдвоём, да, — повторяет Риндо, но теперь голос звучит уже не так уверенно, словно оправдывается перед самим собой. На его лице мелькает тень смущения, но он быстро скрывает её за ухмылкой: — Так что?       Катори остаётся в лёгком замешательстве, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей, не в силах понять, чего от неё вообще хотят. Она едва сдерживает вздох, а на губах появляется улыбка — смесь недоумения и игривости, словно старается найти в этой ситуации что-то забавное.       — Ладно?.. — и в противовес собственным словам с сомнением покачивает головой — внутренний голос нашёптывает, что всё это слишком странно, — Всё равно мне как-то надоело здесь стоять.       Не давая себе времени на лишние раздумья, она решительно направляется вперёд. Её шаги, сначала неуверенные, постепенно становятся твёрже, хотя в них всё ещё чувствуется напряжение. Катори проходит мимо Риндо, уже почти отдаляясь, как вдруг слышит голос, доносящийся из-за спины:       — И куда ты?       Резко остановившись, она поворачивается к нему, плотно сжав губы, и произносит, вздыхая:       — Так метро в той стороне. Или ты хочешь пешком до Акихабары идти?       В ответ Риндо цокает языком и показательно машет ключами перед её лицом, словно это самое обычное дело:       — А парковка — в ту сторону.       — Богатенький янки, — шуточно бурчит Катори, но всё же меняет свой путь, проходит чуть дальше и поворачивает за угол.       Она замедляет шаг, её взгляд притягивает небольшое одноэтажное кафе, примыкающее к высокому зданию, в котором находится и сам клуб. Оно словно выглядывает из-за массивной конструкции, создавая контраст между строгостью, монументальностью основного здания и теплотой этого маленького уголка. Единственный минус, который подмечает для себя Катори: его окна, уютно подсвеченные изнутри, выходят прямо на парковку.       — Смотри, какой милый ресторан, — говорит она, указывая на здание, — Там, кажется, такая приятная атмосфера…       Остановившись, Риндо бросает короткий взгляд в сторону кафе, но его лицо остаётся равнодушным.       — Это сложно назвать рестораном, знаешь ли, — пожимает плечами, — К тому же слышал, у них проблемы с финансами. Скорее всего, до конца марта не протянут.       — А, вот как. Досадно, — с грустью в голосе тихо произносит она, — Было бы здорово попасть туда всё же до закрытия…       Он ничего не отвечает, и через несколько шагов нажимает кнопку на ключах — раздаётся характерный сигнал автомобиля. Катори вмиг останавливается. Её глаза округляются, а на лице появляется сначала недоумение, а затем полное осознание того, что он только что сделал. Она оглядывается, всё ещё не веря, какая именно машина привлекла внимание.       — Нихуя себе…       Ошеломлённая от увиденного, Катори медленно подходит, ощущая, как её сердце начинает биться быстрее, а дыхание немного сбивается. С осторожностью делает ещё один шаг и неосознанно протягивает руку к манящему блестящему на солнце капоту, но вовремя одёргивает себя.       — Трогать не запрещаю, — хмыкает Риндо, наблюдая за её реакцией. Он выглядит так, словно полностью уверен в своей роли владельца этого великолепия, в отличие от Катори, которая всё ещё пытается осознать, что происходит.       Не в силах оторвать глаз от машины она всё же позволяет себе слегка, лишь кончиками пальцев, коснуться капота, и словно удостоверившись, что это не мираж, чуть увереннее проводит ладонью по поверхности, ощущая прохладу гладкого металла. Мощная, низкая, с угловатыми очертаниями, готовая сорваться с места в любую секунду — чёрный цвет, почти как уголь, отражает свет, делая её ещё более загадочной и устрашающей.       — Это… твоя? — всё ещё не веря, с сомнением уточняет Катори.       — Нет, угнал, — Риндо отвечает с невозмутимым видом, его губы слабо подрагивают, сдерживая улыбку.       — Правда?       — А ты как думаешь? По-моему, из меня отличный вор.       Катори лишь фыркает в ответ, её взгляд снова прилипает к машине. Внешность автомобиля, сочинённая из обтекаемых форм и острых углов, явно создавалась для того, чтобы гоняться по пустынным дорогам, а не стоять на парковке.       — Ты же знаешь, что это спорткар, да?       — О, серьёзно? — он притворно удивляется, прикладывая руку к подбородку, — А я-то думал, это минивэн.       Она закатывает глаза, но в её голосе слышится смесь восторга и лёгкой паники:       — Ну, знаешь, я просто хотела убедиться, что ты понимаешь, на чём ездишь. Это же Легенда!       И неожиданно поворачивается в сторону Риндо, с подозрением смотрит на него, но в её глазах читается любопытство. Набравшись некоторой смелости, она спрашивает:       — В гонках участвовал?       — В легальных или нет? — продолжая играть с ключами в руках, уточняет он, и его взгляд становится чуть более загадочным.       — Да в любых. Не волнуйся, я никому не скажу! Честно!       Немного наклонившись вперёд, Риндо задерживает взгляд на ней, его ухмылка становится шире, а в глазах появляется озорной блеск.       — Тебе настолько интересно?       — Ну… Мне всегда казалось это захватывающим. Вот и хочу узнать, каково это — оказаться на таком событии. Хотя бы раз увидеть всё своими глазами.       — Может, ещё и окажешься, — пожимая плечами, отвечает Риндо и, открыв дверцу, жестом приглашает Катори сесть, — Или теперь будешь здесь стоять несколько часов, разглядывая машину?       Когда она садится в салон, её взгляд сразу падает на панель управления, с её элегантными кнопками и переключателями, которые кажутся инопланетными. Кожаные сиденья мягкие и дорогие, её тело стремится утонуть в этой изысканной роскоши. Катори чувствует себя маленьким, незначительным элементом в этом идеально настроенном механизме.       Глубокий, мощный рёв заполняет пространство вокруг, когда Риндо заводит двигатель. Сама машина начинает казаться живым существом — готовым разорвать тишину и пустить всё в движение.       Она инстинктивно прижимается к сиденью, стараясь не сделать лишнего движения. Даже дыхание ощущается сейчас слишком громким, слишком навязчивым. Катори не хочет нарушать эту атмосферу — не хочет тревожить ни машину, ни Риндо, ни своё собственное восприятие происходящего.       Он замечает её напряжение, посмеиваясь едва слышно:       — Расслабься.       Риндо плавно выруливает с парковки, машина мягко набирает скорость, двигатель звучит, как шёпот далёкого грома — приглушённо, но с мощным эхом. Катори, сидящая на пассажирском сиденье, всё ещё не может избавиться от странного ощущения. Это так непривычно — сидеть на переднем сиденье, да ещё и в такой машине.       Она поворачивает голову вправо, позволяя себе задержать взгляд на Риндо. Его небрежно растрёпанные волосы, круглые очки, слегка съехавшие на переносицу, и сосредоточенный взгляд, устремлённый вперёд, — всё это притягивает её внимание. Катори замечает, как он с лёгкостью управляет машиной — его рука лежит на руле так естественно, словно они с автомобилем созданы друг для друга.       Когда Риндо начинает проверять зеркало заднего вида, она тут же отводит глаза, пытаясь скрыть свою заинтересованность.       Автомобиль сворачивает влево и медленно движется вперёд, Катори устремляет взгляд в окно. Они проезжают мимо входа в клуб, и её внимание привлекает движение у входа. Двери распахиваются, и на улицу выходит высокий парень с длинными косичками. Его походка расслабленная, но в ней чувствуется уверенность, словно весь мир вращается вокруг него — Ран Хайтани.       Прежде чем она успевает осмыслить увиденное, за ним появляется ещё один человек. Крашенные в блонд волосы небрежно убраны на одну сторону, знакомый профиль. У неё внутри всё переворачивается.       — Шион? — вырывается громче, чем она планирует, и тут же сжимает губы, стараясь скрыть своё удивление.       — А разве что-то не так? — риторически вопрошает Риндо, не скрывая интереса.       Обречённо вздохнув, Катори откидывается на спинку сиденья, её взгляд всё ещё прикован к окну. Из клуба выходят ещё двое: тот самый парень со шрамом и кто-то ещё, но рассмотреть его она уже не успевает — лишь замечает, как мелькают белокурые волосы. Она закусывает губу, чувствуя, как мысли путаются.       — Получается, что он и правда знаком с Хайтани, — проговаривает вслух, больше себе, чем собеседнику, но достаточно громко, чтобы Риндо услышал.       — А был повод этому не верить?       — Да не то чтобы. Как думаешь, что он здесь забыл? Ну, в Роппонги. Мне он говорил, что не состоит в бандах, всякое такое.       — Может, спросишь его об этом сама по возможности?       — Ага-а… Слушай, а ничего что ты так просто уехал?       — Да плевать, мне всё равно не нравилось, к чему всё шло.       Катори ещё раз вздыхает, досадливо что-то бурчит себе под нос и, закончив, задумчиво прикусывает губу.       — Что-то не устраивает? — Риндо хмурит брови, не сводя взгляд с дороги, не совсем понимая, в чём причина её недовольства.       — Значит, и Хайтани Риндо где-то поблизости?       — Думаешь? — он приподнимает бровь, едва заметно усмехнувшись.       — Ну разумеется! — уверенно бросает Катори, отмахиваясь лёгким движением руки, — Где Ран — там и он.       Риндо украдкой смотрит в её сторону, и за стёклами его очков мелькает тень раздражения. Машина дёргается, когда он переключает передачу импульсивнее и сильнее, чем нужно.       Поддавшись эмоциям, Катори с силой разворачивается в его сторону, но мгновенно замирает, её губы слегка размыкаются — в горле перехватывает дыхание от неожиданности. В широко раскрытых карих глазах читается растерянное недоумение, больше походящее на страх.       — А я смотрю ты прям знаток их привычек, — он сдерживает вздох, стараясь вернуть контроль над собой, и только побелевшие костяшки выдают его злость, — Откуда такая уверенность?       На её лице мелькает натянутая полуулыбка, она ищет объяснение его внезапному раздражению и с сомнением в голосе отвечает:       — Ну, это же логично, да? Они братья, всегда держатся вместе, вроде как…       — Вроде как, — с нарочитой задумчивостью повторяет Риндо, качнув головой, — То есть, ты точно не знаешь, но уже делаешь выводы.       — Шион сказал, что они всегда действуют вместе. Вдвоём, — подчёркнуто важно уточняет она, — Как объяснил Шион, мол, семейные узы, все дела.       — А что ещё тебе Шион рассказал? Может, я и про это послушаю?       — Но… Знаешь, это как-то странно вяжется с тем, что у них есть правая рука, — проигнорировав его, размышляет Катори, — То есть… Я имею в виду, ты же сказал, что ты их правая рука.       — И что не так? — спокойно говорит он и добавляет с лёгким сарказмом: — Может, я тоже их родственник? Например, сводный брат.       — Очень смешно, — она хмыкает, закатывая глаза, — Ты бы ещё сказал, что ты сам Хайтани Риндо.       На мгновение Риндо мешкается, и кратко смотрит на неё, в его глазах мелькает что-то едва заметное: то ли смех, то ли нервозность.       — Ну, это уж совсем было бы нелепо, не находишь?       — Ты прав. Это было бы как в тех дешёвых романах, где искусственность очевидна. Да и, поверь, будь ты — Хайтани Риндо, я бы не пропустила такую запланированную случайность.       Молчание затягивается, наполняя пространство невысказанными словами. Катори вновь возвращается к чувству инородности: в такой роскошной, дорогостоящей машине она ощущает себя совершенно чужой, лишней переменной.       Риндо замечает её волнение — украдкой наблюдает за ней — и в уголке его губ появляется едва уловимая улыбка.       Её ёрзанье, нервные движения пальцев, беспокойные взгляды по сторонам — во всём этом он находит что-то до жути забавное, по-дурацки нелепое, но всё же, странным образом, это выглядит... Естественно.       И неожиданно Риндо ловит себя на мысли, что уже почти не сожалеет о своём предложении сгонять в Акихабару.       — Если хочешь, могу включить музыку, — его пальцы слегка постукивают по рулю, словно он уже представляет, какую композицию выбрать.       — Да! — она отвечает резко и громко.       Не ожидая от себя такого порыва, Катори тут же смущённо прикрывает рот ладонью и извинительно улыбается, пытаясь сгладить свою чрезмерную реакцию.       Продолжая держать руль одной рукой, Риндо нажимает на кнопку встроенного слота для дисков. Лёгкий механический звук — и из магнитолы выезжает пластиковая панель с несколькими дисками.       — Это не попса, конечно, — он быстро выбирает один из них и протягивает Катори, — Но, думаю, тебе понравится.       Она берёт диск, её взгляд скользит по его поверхности, где едва видны следы царапин и потёртостей. На нём изображены трое парней, указывающие в небо, где солнце, скрыто за нарисованным облаком, а сами они стоят под дождём, который, кажется, никогда не закончится.       Подушечками пальцев Катори скользит по поверхности, едва касаясь её, и вслух неуверенно переводит на японский язык название группы:       — Рыбаки?       — Ну не рыбо-люди же, — снисходительно замечает Риндо, но в его голосе слышится искренняя увлечённость, — Один из моих любимых альбомов.       — Вот как, — задумчиво тянет Катори, изучая название альбома, — Вселенная, Япония, Сетагая… Звучит многообещающе.       — Так оно и есть, — он выхватывает у неё диск, и пользуясь случаем пока горит зелёный для пешеходов, вставляет в проигрыватель, — Бывала в районе Сетагая?       — Да, пару раз, — равнодушно пожимает плечами, — Мне как-то там не особо приглянулось. А ты?       — Тоже бывал, когда был чуть младше, как раз вдохновлённый этим альбом, — отвечает Риндо, и его взгляд на секунду теряется в воспоминаниях.       Мелодия начинается, и Катори морщит лоб. Звуки, доносящиеся из динамиков, кажутся ей странными, почти неземными. Барабаны звучат так, будто они плывут где-то вдалеке, а бас-гитара создаёт густую, тягучую атмосферу, которая обволакивает её, но не даёт понять, куда она движется.       — Прогноз погоды... — задумчиво читает она название песни с панели, — Любопытно.       Её голос звучит тихо, в нём слышится лёгкое замешательство. Она привыкла к чётким ритмам и запоминающимся мелодиям, а здесь всё кажется таким... размытым.       — Вслушайся в инструментал, — советует Риндо, отстукивая мелодию по рулю.       Его пальцы движутся в такт, но Катори не может понять, как он улавливает этот ритм. Для неё он звучит как хаотичное нагромождение звуков, которые то ускоряются, то замедляются, музыка дышит своей собственной жизнью: растворяясь в воздухе и не давая зацепиться за что-то конкретное.       Она хочет возразить, сказать, что это совершенно не похоже на музыку в её представлении.       Однако вместо этого Катори позволяет себе расслабиться и полностью облокотиться на спинку сиденья, слегка опустив её. Всматривается в быстроменяющийся пейзаж за окном и пытается вслушаться в слова песни.       Голос солиста звучит мечтательно, но в то же время тревожно, он не поёт — лишь абстрактно говорит с паузами. Её рука тянется к ручке окна, и она приоткрывает его, позволяя свежему воздуху ворваться внутрь.       — Я чувствую себя как рыба в аквариуме, которая не умеет плавать… — тихо повторяет строчку из песни Катори, поджимая губы, — Очень… По-философски?       Она облокачивается на рамку, чувствуя, как ветер играет с её волосами, пытаясь унести её мысли куда-то далеко.       — Слушай, слушай, — Риндо делает чуть громче, и в его голосе слышится нетерпение, словно хочет, чтобы она почувствовала то же, что и он.       Они выезжают на дорогу, ведущую вдоль площади перед Императорским дворцом, где, к удивлению, не так много машин.       Странная, почти гипнотическая мелодия внезапно сменяется чем-то другим — более мягким, лиричным, словно облако, которое наконец нашло свою форму.       И тут голос солиста, который до этого звучал как далёкий шёпот, вдруг раскрывается — он поёт. Не говорит, не бормочет, а именно поёт, и в его голосе столько тепла и меланхолии, что Катори невольно задерживает дыхание от предвкушения, пытаясь уловить каждую ноту, каждое слово, даже если их смысл ускользает от неё.       Как и в песне, ветер дует в окно, и она опускает его до конца, позволяя себе немного выглянуть наружу. Прикрыв глаза, Катори подставляет лицо. Её кожа ощущает каждое дуновение, каждый порыв.       Сердце начинает биться в такт музыке, но она всё ещё не может понять, нравится ли ей это или нет. Это не та музыка, под которую можно потанцевать. Она кажется ей одновременно красивой и чужой.       Солист допевает последнюю строчку припева, возвращая песне снова странный ритм, который сейчас ощущается самым подходящим, самым логичным продолжением. Катори и не замечает, как начинает отстукивать этот ритм на подлокотнике.       Её пальцы движутся сами по себе, словно она стала частью этой мелодии, но в её глазах всё ещё читается лёгкое замешательство.       Неосознанно обращает свой взор на голубое небо, о котором только-только сказал солист, начав с этого третий куплет. Небо кажется ей бесконечным, оно отражает её собственные мысли, такие же необъятные и непонятные.       И вновь этот непривычный своеобразный ритм медленно подходит к концу, уступая место припеву — и в этот раз дух захватывает ещё сильнее, чем в первый раз. Катори чувствует, как тело её становится ватным, ей хочется просто утонуть в этом сиденье, и бесконечно наблюдать за городом, за этим миром, который вдруг стал таким близким и таким далёким одновременно. Это чувство слишком новое, слишком странное.       «Должно быть, всегда кто-то был рядом»       Заключительный проигрыш, длиною чуть ли не в три минуты, оставляет после себя некое грустное послевкусие, наполненное некоторой недосказанностью.       Катори слишком заметно вздыхает, чувствуя, как музыка медленно растворяется в воздухе, оставляя лишь тишину и лёгкую дрожь в груди. Она смотрит на Риндо, и в её глазах читается вопрос, на который она пока не может найти ответ.       — Ну как? — решает поинтересоваться он.       — Необычно. Голос солиста такой…       — Мечтательный, да?       — Да! Эта эфемерная безмятежность в припевах завораживает.       — Значит, понравилось?       — Наверное, можно и так сказать, — она продолжает отстукивать пальцами ритм уже следующей песни и тоскливо подмечает: — Здорово, когда есть возможность выбирать музыку.       — Как понимаю, у тебя ни плеера, ни музыкального центра дома?       — Правильно понимаешь. Для меня музыка почти всю мою жизнь ассоциировалась с уборкой, — признаётся Катори и слегка сползает по сиденью, опустив голову, стыдясь этого неожиданного откровения.       — С уборкой? — переспрашивает Риндо, его брови приподнимаются в недоумении. Он на мгновение отрывает взгляд от дороги, пытаясь представить, как такое вообще возможно.       — Да, с уборкой, — чуть увереннее повторяет она, — Сколько себя помню, тётя всегда включала музыкальный канал, когда начинала убираться. Ну и со временем я тоже начала включать МТВ, чтобы послушать музыку.       — Это… многое объясняет, — задумчиво произносит он, немного наклонив голову, — Ну, кстати, в Акихабаре есть одна барахолка с кучей дисков. Там можно найти что угодно и даже послушать перед тем, как купить.       — Подожди, ты поэтому едешь в Акихабару? — с удивлением в голосе уточняет Катори. — У тебя же ну… много денег. Зачем тебе барахолка, если можно просто купить всё новое?       — Там есть своя атмосфера, — пожимает плечами Риндо с мягкой улыбкой, — И зачастую именно в таких местах находишь что-то действительно уникальное. Для коллекции, так сказать.       — Не думала, что ты из тех, кто коллекционирует диски.       — Да что ты? И что же мешает тебе думать обо мне именно так?       — Ну знаешь, коллекционировать что-то, особенно музыку и разбираться в ней — это не слишком похоже на увлечение одичалых мальчишек, что любят бить друг другу морды без причины.       — То есть, по-твоему, я выгляжу одичалым? — его голос звучит с фальшивой горечью и едва уловимой иронией.       — Нет, совсем нет, — виновато отвечает она, а взгляд её нерешительно скользит к окну, пытаясь найти опору в мелькающем за стеклом пейзаже, — Если честно, у меня всё ещё не вяжется, что ты… Ну, знаешь, связан со всеми этими бандами. Я в первую встречу подумала, что ты просто из богатой семьи, а тут на тебе…       — Ещё и преступник, — завершает за неё он, снисходительно улыбаясь.       — Пфф, — Катори прыскает со смеху, — Это слишком громко сказано, — она отмахивается рукой, отгоняя саму мысль, — Я даже этих ваших Хайтани не считаю преступниками. Ты же на них работаешь, ведь так? Ну и? Что же они делают? — её голос звучит с явным скепсисом, и она цитирует Шиона: — Крышуют Роппонги? Сам в это веришь? — делает паузу, её смех стихает, и следом добавляет: — Это звучит так нелепо, что сразу ясно — всё это просто игра на показ и непонятно кому.       — И с чего же такие выводы? — Риндо проводит рукой по волосам, откидывая их назад, его движения спокойны, но в глазах поблескивают лукавые огоньки, — Ты ведь о них ничего не знаешь, кроме каких-то размытых общих фактов, которые проболтал Шион.       — О, поверь, я достаточно наслушалась от Шиона.       — Я заметил, — перебивает её Риндо, его тон сухой, но в уголках губ играет едва заметная улыбка.       — В любом случае, об этом я и говорю! — Катори выпрямляется, в её словах сквозит непробиваемая уверенность, словно она считает, что победа за ней, — Твои слова, слова Шиона — всё это создаёт какой-то величественный криминальный образ этих Хайтани. И я не спорю, Ран выглядел жутко и одновременно солидно. Но он просто напыщенный петух! — её голос становится громче.       Риндо вдруг накрывает рот рукой, сдерживая смешок, но его плечи слегка трясутся. Катори поворачивается в его сторону: в её глазах читается раздражённое любопытство, нежели настоящий упрёк.       Его невозмутимость растворяется в воздухе, как дым от сигареты на ветру — он даже слегка сбрасывает скорость. И тогда Риндо смеётся. Смеётся так искренне, что его смех разливается по салону, как тёплый солнечный свет, пробивающийся сквозь листву деревьев.       Катори невольно задерживает дыхание, боясь спугнуть этот момент. Сейчас ей кажется, что она впервые видит его таким — непритворным, в нём нет ни тени привычной ухмылки, ни намёка на лукавство, которое так часто мелькает в его глазах.       Прищуриваясь, она хмурит брови, пытается понять, что именно его так развеселило, но не даёт себе отвлечься от своей мысли:       — Так вот. Я ни разу, повторяю, ни разу не видела про них ни одной новости ни по телевизору, ни в газетах. Только Шион что-то втирает про слухи в школьное время, — вновь замолкает, чтобы привлечь внимание к своим словам, а затем со всей серьёзностью в голосе продолжает: — И не мне тебе говорить, что о крупных преступных группировках и организациях трещат из каждого утюга.       — Может, они просто слишком хороши, чтобы попадаться? — его голос звучит с преувеличенной важностью, словно озвучивает заголовок сенсационной статьи. Риндо слегка откидывает голову назад, а в уголках губ всё ещё играет едва заметная усмешка.       — Хочешь сказать, что якудза хуже справляется, чем они?       — Якудза, — он повторяет за ней, задумываясь, — Глупо сравнивать преступную организацию с уличной шпаной, не находишь?       — То есть Хайтани всё же уличная шпана, — хмыкает, в её словах слышна едкость, — Если их сравнивать глупо, то что скажешь насчёт банд, о которых пишут газеты? Например… — она замирает, пытаясь вспомнить название, — Точно! Токийская свастика.       — Удивлён, что ты их знаешь.       — А я бы на твоём месте не удивлялась, — снисходительно подмечает Катори и расслабленно откидывается на сидение, — Вот про них как раз часто СМИ рассказывают. Чего стоит их недавнее нападение на тот ресторан в Шибуи — тогда полфевраля только про них и говорили.       — И что, думаешь, это правильно? — Риндо, пользуясь моментом, пока горит красный свет, поворачивается к ней, его взгляд становится серьёзным, почти изучающим.       — Что ты имеешь в виду? — она слегка морщит лоб, не понимая, к чему клонится разговор.       — Думаешь, стоит вот так открыто всё проворачивать?       — Но ведь та же якудза…       — Мы сейчас не о ней, — тут же перебивает её.       — Ну, — её пальцы начинают нервно мять край рукава ветровки, — Этой Токийской свастике всё равно полиция ничего сделать не сможет. Зачем им скрываться? Зато все знают, что с ними лучше не связываться.       — Ошибаешься, — с непонятным пренебрежением в голосе произносит Риндо, возвращая внимание на дорогу, — Они всё ещё уличные хулиганы.       — Это мне и так понятно. Что с того?       — А с того, — его тон становится чуть резче, — что уличных хулиганов контролирует не только полиция, я бы даже сказал, не столь полиция, сколь сама якудза.       — Подожди, — не дослушав, Катори резко перебивает его, почти полностью разворачивается к нему, немного наклоняясь вперёд, и в поисках ответов пристально вглядывается в лицо, — Ты же сам сказал, что мы сейчас не о ней. При чём тут это?       — При том, — его пальцы сжимают руль, — что такие банды, как Токийская свастика, забывают один важный момент — никто не терпит конкуренции. И если ты будешь слишком громко тявкать, заявляя о своей силе — тебя прихлопнут не только копы, но и те, кто привык держать всё в своих руках.       В попытках разложить по полочкам услышанное Катори молча заваливается обратно на спинку сиденья. Пальцы начинают отбивать лёгкий, почти механический ритм по подлокотнику, выдавая её задумчивость. Через некоторое время она тихо, почти шёпотом, боясь реакции, спрашивает:       — Ты им завидуешь?       — Кому? — с непониманием отвечает Риндо, словно уже и забыл, о ком шла речь.       — Этой Токийской свастике, — продолжает она, всё ещё осторожничая, — Их силе, власти и… отсутствию страха перед якудзей.       Он позволяет себе короткий смешок, его губы растягиваются в усмешке.       — Это не отсутствие страха, это тупость, — подчёркивает ещё раз, чуть грубее, — И нет, там нечему завидовать. Да, они быстро набрали силу, создали приличную, по меркам уличных банд, группировку. Но пока один будет вечно страдать, погружаясь во тьму, а другой — отвлекаться на уничтожение тех, кто мешает ему лепить идеальный образ, им не стать организованной преступной группировкой.       — Вижу, ты многое о них знаешь…       Оставляя позади очертания императорского парка, машина мягко движется по широкой дороге: зелёные и ухоженные деревья теперь мелькают вдалеке, а впереди вновь открывается вид на оживлённые улицы, где жизнь бурлит в своём обычном ритме.       — Можно и так сказать, — одной рукой он по-прежнему уверенно держит руль, а другой неспешно тянется к телефону, лежащему в подстаканнике.       Пальцы скользят по экрану, между делом проверяя что-то. Риндо не выглядит особенно заинтересованным, скорее отвлечённым, но Катори замечает, как его взгляд задерживается на уведомлении, прежде чем он откладывает телефон обратно, возвращаясь к разговору:       — А я смотрю ты сдружилась с Шионом.       — Не уверена, что это можно назвать дружбой. Просто видимся с периодичностью в Шибуи.       — И сплетничаете, как школьницы, — в голосе слышна мягкая, но ощутимая издёвка, — Не знал, что Мадараме такое трепло.       — Я бы так не сказала, — пытаясь защитить их общего знакомого, начинает Катори, — Со стороны, может, так и выглядит, но, по правде говоря, он мне мало что рассказал.       — Мало что рассказал о себе? Потому что без умолку рассказывал о жестоком поколении?       Она смотрит на него непроницаемым взглядом, её глаза чуть сужаются. Вопрос, застывший на её лице, так и не слетает с губ — вместо этого они растягиваются в хитрой улыбке:       — По-моему, трепло здесь ты. Шион ничего такого не говорил.       — Откуда тогда такая осведомлённость?       — Слушай, я ничего не знаю про поколение, честно, — Катори напрягается и немного втягивает голову в плечи, словно хочет стать меньше, незаметнее, — А насчёт братьев Хайтани… Думаю, он просто хотел запугать меня. По крайней мере, у меня создалось впечатление, что он достаточно уважает этих Хайтани и их… Репутацию?       — Репутацию? Ты же сама всю дорогу говоришь, что не признаёшь их.       — Выходит, Шион недостаточно убедителен, — их взгляды неожиданно встречаются, и Риндо на мгновение замирает, пойманный врасплох. В уголках губ появляется едва заметная тень удивления, он не ожидал, что она посмотрит на него так прямо, — Но он не крыса и не трепло.       — Я знаю, — его улыбка становится чуть шире, признавая её правоту.       Машина плавно останавливается на светофоре, и Риндо, не отрывая рук от руля, начинает отгибать пальцы: указательный, средний, безымянный. Его движения медленные, почти театральные — он отсчитывает секунды до того момента, когда Катори не выдержит и задаст вопрос. И как по сценарию, она, не скрывая своё любопытство, произносит:       — А что это за поколение, о котором ты говорил? И при чём здесь Хайтани?       — С чего ты решила, что я об этом расскажу?       — А почему нет? Я же не прошу раскрывать подпольную крамолу, — она пожимает плечами, её слова звучат беспечно, но с явной настойчивостью, — Так, лишь поверхностно. Например, почему Хайтани относят, по твоим словам, к жестокому поколению.       — Ты знаешь, что бывает с людьми за их чрезмерное, излишнее любопытство?       Понимая, что он не собирается отвечать, Катори хмыкает и демонстративно поворачивается к окну.       Солнечный свет заливает тротуары, отражаясь в витринах магазинов и окнах высоких зданий. Пешеходы спешат по своим делам, а вдалеке виднеются яркие вывески, которые она начинает узнавать — они уже почти добрались, от силы минут пять езды.       — Вот Шион сказал, что Хайта...       — Хайтани то, Хайтани сё. Ты всю дорогу только о них и говоришь. Может, хватит? — Риндо в очередной раз нагло перебивает её, слегка сжимая руль, но через секунду усмехается своим мыслям, невесомо покачивая головой из стороны в сторону, размышляя над чем-то забавным, и добавляет: — Я начинаю думать, что ты влюбилась в кого-то из них. Или, может, сразу в обоих?       — В обоих? — она внезапно поворачивается к нему, поднимая бровь, — Я даже второго брата не видела, вдруг он красивее Рана? Ты мне тут про какую-то влюблённость говоришь. Может, это ты в них влюблён, раз так ревнуешь?       — Ох, — он качает головой, всё ещё усмехаясь, — Ты точно не дашь мне заскучать. Но, знаешь, если для тебя Риндо и правда окажется красавцем, то тебе придётся встать в очередь. Я слышал, у него уже целая армия поклонниц.       — Ну, раз уж ты так хорошо осведомлён, ко всему их правая рука, может, представишь меня? — она подмигивает, — А то вдруг он и правда лучше тебя. И красивее. И, может, даже смешнее.       — Ох, как больно, — притворно вздыхает и прикладывает руку к сердцу, — Ты ранила моё самолюбие. Но, знаешь, я тебе этого не позволю. Потому что, — он делает паузу, его глаза сверкают игриво, — если ты познакомишься с ним, то точно перестанешь обращать на меня внимание. А я, знаешь ли, не люблю делиться.       — Ну, тогда не обижайся, если вдруг этот Риндо и правда лучше тебя, — её губы растягиваются в лукавой улыбке, — И, поверь, если это так, я обязательно расскажу тебе об этом — во всех красках и подробностях, чтобы самолично наблюдать падение твоего тщеславия.       Машина вновь наполняется его тёплым смехом. Риндо поворачивается к ней, и в его глазах вспыхивает та самая загадочная искра, которая всегда заставляет Катори чувствовать, что она пропустила какой-то важный намёк. Его губы растягиваются в улыбке, лёгкой, но многозначительной, словно он только что придумал шутку и не планирует её раскрывать.       В этот момент резкий звук прерывает атмосферу — на экране автомобильной навигационной системы всплывает яркое предупреждение: «Сейсмическое оповещение».       — Надо остановиться, — излишне спокойно произносит он, его улыбка исчезает, а на лице мелькает тень сомнения.       — Ты хочешь сказать…       Голосовой сигнал, холодный и механический, повторяет: «Это экстренное оповещение о землетрясении. Ожидаются сильные толчки».       Риндо кивает, не отрывая взгляда от дороги, и плавно направляет машину к обочине.       — Лучше переждать здесь, — не показывая волнения, он мягко кладёт обе руки на руль.       Катори вглядывается в окно и замечает, как люди на тротуарах начинают замедляться, оборачиваться и переговариваться. Кто-то ускоряет шаг, кто-то достаёт телефон, и вскоре общая атмосфера нервозности проникает даже в тишину внутри автомобиля.       Сначала чувствуется лёгкий толчок, словно небольшая вибрация. Она инстинктивно хватается за край своего сиденья, чувствуя, как сердце стучит в ушах.       Пальцы, сжимавшие руль, медленно разжимаются. В поисках опоры Риндо опускает одну руку на рычаг коробки передач — движение, лишённое смысла, но отчаянно стремительное, словно хватка за невидимую точку равновесия. Другую руку он поднимает к лицу, лениво подпирая подбородок, опираясь локтем на подлокотник двери.       Его поза выглядит небрежно расслабленной, почти демонстративно спокойной, но Катори замечает: напряжение прячется в каждой линии его силуэта.       Высокие здания, казавшиеся до этого монолитными гигантами, теперь медленно покачиваются, внушая ужас. Стеклянные панели на фасаде отражают солнечный свет, создавая слепящие блики, и это зрелище кажется одновременно гипнотическим и пугающим.       — Они ведь… не упадут?       Риндо кратко смотрит в её сторону и снова сосредоточено вглядывается вперёд.       — Нет, — но даже его фальшивая уверенность в голосе не может заглушить треск и скрежет, что начинают доноситься с улицы.       Движение на дороге замирает полностью, некоторые водители выходят наружу, явно теряя самообладание.       Радио внезапно обрывает музыку, и спокойный, но напряжённый голос диктора произносит:       «Землетрясение магнитудой 8.9 зафиксировано на северо-востоке страны. Мы призываем жителей сохранять спокойствие. Возможны цунами вдоль побережья. Если вы находитесь на берегу, немедленно отступайте вглубь территории…»       Она смотрит на Риндо, хочет найти в его спокойствии опору. И хотя лицо, как и всегда, остаётся бесстрастным, почти отстранённым, что-то в его жестах выдаёт внутреннее напряжение.       — Это… началось на севере?       — Видимо, но даже здесь отголоски чувствуются.       На улице раздаётся грохот — и Катори невольно вздрагивает. Она отворачивается к окну, наблюдая, как качаются вывески и дорожные знаки, и невольно думает, как хрупко всё вокруг.       — Великое… — вдруг произносит тихо с толикой грусти.       — Ещё одно? — он поворачивает голову, с вниманием разглядывая её, — Не думаю, что последствия будут такими же разрушительными.       — Словно земля… злится. Она колеблется, пытается передать нам что-то важное, но мы лишь остаёмся в молчании, не в силах понять её.       — Иногда это не злость, — проговаривает Риндо почти шёпотом, перемещает руку с рычага коробки передач на подлокотник, отстукивая незатейливый мотив, — Это просто напоминание.       Она ничего не отвечает и даже не смотрит на него, её взгляд всё ещё устремлён в окно, словно не позволяет себе отвлечься от гнетущей атмосферы вокруг.       Прохожие бегают по улице, некоторые пытаются дозвониться до своих близких. Её глаза замечают женщину с маленьким ребёнком, которая стоит у дороги, прижимая к себе малыша. Катори вдыхает через нос, задерживает дыхание — пытается расслабиться — не получается.       Время тянется бесконечно долго. Минута становится вечностью. Каждый из них продолжает смотреть в своё окно. Молчание в машине почти оглушающее, но оно ощущается как тонкая, напряжённая нить, связывающая их.       Правая рука Катори, ещё немного дрожащая, осторожно перемещается к подлокотнику меж сидений.       Риндо вздрагивает от её прикосновения, его пальцы на мгновение застывают. Затем, словно решив не позволить этому моменту нарушить его спокойствие, он мягко, но уверенно сжимает её руку в ответ, коротким, почти незаметным движением, которое вновь возвращает безмятежность в воздух.       — Нужно отвлечься, — словно вынимая слова из самого себя, он устало выдыхает.       — Пытаюсь, как видишь, — невнятно бормочет она, не отрывая взгляда от окна.       — Не пытаешься.       — А что прикажешь делать?       — Ну… Можем поговорить? Только не о землетрясении.       — И о чём же?       — А это уже не ко мне вопросы, — бросает он с хитрой усмешкой, — Ты же у нас обычно не затыкаешься.       — Эй! Это не правда, — на эмоциях Катори сжимает его руку, но не оборачивается к нему, всматриваясь в трещины на асфальте тротуара, — Ладно… В школьное время я состояла в литературном клубе.       — Серьёзно?       — А что?       — Не знаю. Просто не ожидал, — Риндо пожимает плечами, чувствуя, как её рука слабо дрожит.       — И что же ты ожидал? — её тон становится колким, но в нём нет злобы.       — Да не знаю. Может, танцы или что-то такое. Всё же вчера в клубе твои движения, несмотря на алкоголь, были весьма… Уверенные?       — Ой, это не про меня, — смеясь, отвечает Катори, её большой палец непроизвольно проводит по его ладони, стараясь отвлечься от напряжения, которое всё ещё витает вокруг. — Но, признаться, дома у телевизора я иногда танцевала, но чаще всего пыталась подражать модельным походкам из ток-шоу.       Риндо тихо смеётся в ответ, его плечи незаметно вздрагивают. Его рука сжимает её — хочет подчеркнуть, что это не насмешка, а просто искренняя реакция — он действительно находит её слова забавными.       — А я вот, джиу-джитсу в школьное время занимался.       — Ого! Прям как Хайтани Риндо, получается?       На секунду он замирает в растерянности, затем заторможено оборачивается к ней, но Катори всё ещё смотрит в окно.       — Откуда ты это знаешь?       — А ты как думаешь? Шион сказал.       Не меняя позы, она поворачивает голову в его сторону: её взгляд скользит исподлобья, словно позволяет себе лишь намёк на внимание. Край губ приподнимается в усмешке, в которой читается подозрение.       — Ты так удивился, будто Шион проболтался насчёт тебя, — в её словах, наполненных сомнением, слышится вопрос, который она пока не решается задать прямо. — Не волнуйся, про тебя лично он ничего не говорил.       Их руки размыкаются, они молчат, и тишина между ними становится почти осязаемой. Катори смотрит в окно, а Риндо достаёт телефон. Экран вспыхивает тусклым светом, но полоска связи упрямо остаётся пустой. Он тихо вздыхает, убирает телефон обратно и устремляет взгляд вперёд, разглядывая что-то в далёкой точке за горизонтом.       — Рю… — её голос едва слышен.       Не понимая, что она обращается к нему, Риндо сначала никак не реагирует. Потом всё же поворачивает голову:       — Что?       — Ответишь на один вопрос?       — Зависит от того, какой это вопрос.       Она молчит пару секунд, собираясь с мыслями, потом начинает неуверенно:       — А ты вообще… байкер?       — Ну и что же этим ты хочешь узнать? Есть ли у меня байк? Состою ли я в байкерской банде?       — Может, и то, и то?       — С каких пор тебе стало это интересно?       — Не знаю. Признаться, я как в фильме про банду в Лос-Анджелесе. Иди, которая не знала по началу, чем занимается Нил, а потом…потом выясняется, что он… ну, знаешь, связан с бандами, грабит банки, всё такое.       — Лос-Анджелес, банды, — хмыкает, — Ты бы ещё Чикаго приплела сюда. Мы в Японии, а жизнь — не фильм, да и я не участвую в байкерской движухе.       — Да? А как же Хайтани?       — Тебе же Шион сказал, что они вдвоём держат Роппонги, разве это похоже на банду? Тем более, босодзоку — детский лепет. Это для тех, кто ещё не вышел из возраста бунта, или для тех, кто застрял в нём навсегда.       — Стой, но мы же с тобой говорили про Токийскую свастику. Они же…       — Тосва особый случай. Впрочем, большего я тебе не скажу.       — Да пожалуйста, — отмахивается, словно её не съедает любопытство внутри, — А ты сам… чего добиваешься?       — Власти.       — Но ты ведь не наивен, чтобы верить, что быть правой рукой Хайтани — это что-то большее, чем просто выполнение чьей-то воли, верно? Или, — она наклоняет голову, прищуриваясь, — ты уже строишь план, чтобы свергнуть их с этого трона?       Риндо не отвечает. Его губы растягиваются в улыбке — той, которая появляется, когда ты слышишь что-то настолько нелепое, что даже не знаешь, как реагировать. Её слова о том, как он «свергнет себя и своего брата», звучат одновременно забавно и тревожно. Тревожно, потому что он чуть не проговорился. Забавно — потому что она понятия не имеет, о ком говорит.       Их разговор обрывает мелодия, оповещая о входящем вызове. На экране телефона высвечивается «Брат», Риндо облегчённо выдыхает, почувствовав, как напряжение в плечах отпускает — связь временно появилась.       — Да, аники? — пальцы приподнимают очки, чтобы добраться до переносицы, и он на секунду закрывает глаза, растирая веки круговым движением. — В Акибе. Ты же понимаешь, что сейчас из-за землетрясения пробки начнутся? Поздно буду.       Он кладёт трубку, слегка раздражённый. Ему хочется что-то сказать Катори, объяснить, но её телефон тоже оживает. Она смотрит на экран, и её лицо становится мягче, почти виноватым.       — Тётя? Всё хорошо? Никто не пострадал?       Пауза. Её пальцы дрожат, сжимая телефон. Страх, который копился всё это время, прорывается наружу, и Катори едва сдерживает беспокойство в голосе.       — Перебои с электричеством? И поезда не ходят? — она глубоко вздыхает, успокаивая себя, — Со мной всё в порядке, я сейчас в Акихабаре.       Верхняя часть раскладушки с лёгким щелчком опускается вниз, когда Катори закрывает телефон резким движением. Она задерживает взгляд на Риндо, в его фиолетовых глазах читается немой вопрос.       — Я пойду.       — Куда? Сама же сказала, что с транспортом проблемы.       — Дойду пешком, — пожимает плечами, — Мне нужен свежий воздух. Прийти в себя.       Её рука тянется к ручке двери, но вдруг останавливается.       — Может… всё-таки как-нибудь сходим вместе в эту барахолку дисков?       — Ты же говорила, что тебе нет равных в игровых автоматах. Я бы проверил это.       Она протягивает мизинец, словно ребёнок, заключающий договор:       — Обещаешь?       Риндо закатывает глаза, но после секундной паузы протягивает свой мизинец в ответ. Их пальцы переплетаются, и они хором произносят:       — Если ты солжёшь, тебя бросят в бездну Ада.       Катори смеётся — её смех звучит легко и искренне. Она открывает дверь и выходит из машины, оставляя Риндо с мягкой, едва заметной улыбкой на лице.              Солнце, уставшее от дневной суеты, медленно опускается за горизонт. Вечерний Токио, обычно сияющий миллионами огней, сегодня кажется приглушённым. Улицы Шибуи, ещё недавно кипящие жизнью, теперь погружены в тревожную тишину, нарушаемую лишь редкими шагами прохожих и отголосками далёких сирен. Катори проходит мимо знакомых мест и непроизвольно ёжится от, как ей кажется, абсурдной картины: разбитые витрины, разбросанные обломки и потухшие неоновые вывески рисуют мрачную картину, напоминающую декорации к фильму о конце света.       Глупо, наверное, думать, что в такой день кто-то решится выйти из дома просто ради прогулки. Но Катори знает: такие, как Шион, не изменят своим привычкам, даже если земля снова начнёт дрожать под ногами. Он из тех, кто живёт по своим правилам, кто не боится смотреть в лицо хаосу, будто он — его старый знакомый.       Её шаги, твёрдые и без колебаний, продолжают вести её в сторону маленького парка.       Деревья в парке, полуразрушенные и покрытые пылью, скорбно склонились под тяжестью произошедшего. Катори проходит мимо пустых скамеек, её взгляд скользит по трещинам на асфальте, оставленным землетрясением. Она не ищет Шиона, но где-то в глубине души знает, что если он и будет сегодня в Шибуи, то именно здесь. Среди этого хаоса, среди этого безмолвия, которое кажется громче любого крика.       Однако лавка, ставшая для неё и Шиона чем-то вроде тихого убежища, сегодня пустует. На её поверхности — лишь несколько веток, опавших листьев, слой пыли и грязи — сама природа решила занять это место. Катори обречённо вздыхает, и в её вздохе отчётливо слышится грусть. Ей так хотелось сейчас с ним поговорить, но, как назло, здесь никого нет. Она скидывает ветки на землю, проводит ладонью по поверхности скамейки, смахивая грязь, и садится, убеждая себя, что ей просто нужен небольшой перерыв, а вовсе не надежда на то, что он появится.       Рука сама тянется в карман куртки за пачкой сигарет. Она закуривает, делая глубокую затяжку, и выпускает дым, провожая взглядом последние лучи солнца. Как только оно скроется за горизонтом, парк погрузится в густую тьму. Фонарей здесь и так немного, а после землетрясения по всей Японии начались перебои с электричеством, так что нет смысла надеяться, что хоть один из них зажжётся. Жутковатая картина. Катори морщится от этой мысли. Может, и стоило сразу пойти домой, но у неё слишком много вопросов, которые не дают покоя.       Шион появляется внезапно, как всегда, с той непринуждённостью, которая кажется его визитной карточкой. Он скидывает куртку на спинку лавки, садится рядом с Катори и, не дожидаясь ни приветствия, ни переживаний по поводу случившегося, сразу спрашивает:       — Ну чё, как твой план? — вопрос звучит так, словно они только что прервали разговор.       — Мой? Это твой план! — Катори откидывается назад, потирает виски и с усмешкой добавляет: — И да, он полное говно. Ран даже не захотел меня слушать, как ты, наверное, уже понял.       Он хмурится, чуть прищурив глаза — слишком мало деталей, никакой конкретики, а Шион точно уверен, что сегодня именно она сидела в машине Риндо. И надо же было такому случиться.       — Не думал вообще, что у тебя получится попасть в клуб.       — Что? — она в недоумении поворачивается в его сторону, — Я так и знала, что это пиздабольство.       — Типа того, — он устало вздыхает, — Просто ты всё заладила про смерть и всякое подобное — это не по мне. Ну я и решил, что вкину что-то вроде идейки, да ты и успокоишься.       Катори глубоко вдыхает, наполняя лёгкие воздухом, готовясь высказать своё недовольство по поводу совершенно бездарной и неуместной шутки. Слова застревают в горле тяжёлым комом, сплетённым из стыда и досады — она с ужасом осознаёт, как глупо и нелепо, должно быть, выглядела тогда, да и сейчас, вероятно, выглядит не лучше. Щёки её мгновенно заливаются румянцем.       — А как ты вообще в клуб попала? — его взгляд, спокойный и чуть отстранённый, говорит, что ответ для него куда интереснее, чем какие-то там условности или неловкость момента.       — Повезло?.. — уставившись на сигарету в своих руках, она пожимает плечами, — Вовремя у входа оказался Рю.       — Рю?       — Правая рука Хайтани.       — Чего? — его брови непроизвольно поднимаются.       — Ну ты его сегодня даже видел. В клубе, — Катори цокает языком, закатывая глаза, — Или это очередная шутка? Не смешно, если что.       — Ты чё несёшь? Сегодня там было важное собрание, на котором были только… — он останавливается на полуслове и затем цедит сквозь зубы: — Мелкий засранец…       — Что-то не так?       Она наклоняется в его сторону, поворачивая голову чуть вбок, чтобы попытаться разглядеть его лицо. Тусклый свет, падающий откуда-то с улицы, едва освещает их лавочку, и вместо того чтобы помочь, лишь отбрасывает глубокие тени, скрывая выражение его лица.       — Да не-е. Просто дошло, про какого Рю ты ляпнула, — Шион разваливается на лавочке, — Удивлён, что вы знакомы.       — Ну, если быть точной, знакомыми нас назвать проблематично. Скорее, мимолётные пересечения, лишённые всякой осмысленности.       — Это ж надо, чтоб так совпало, — хмыкает, его слова вылетают легко, почти небрежно, — А встретились-то как?       — Если проводить параллели, то обстоятельства нашего с тобой знакомства весьма схожи с теми, что привели меня к Рю.       — Спас твою задницу, хочешь сказать?       — Именно это и говорю.       — Не знал, что он такой, э, добряк. Хотя, как это слово… Ну, в общем, ты поняла.       — Альтруизм? В контексте Рю? Это слово явно не характеризует его, — прыскает со смеху Катори.       — Ладно, спорить не буду, — расплывается в широкой улыбке, — А в целом-то, как тебе… Рю?       — Да он мастер превращать любое, даже самое незначительное замечание, в пространственную тираду о власти, морали и ценности человеческой жизни, — она разводит руками с лёгкой театральностью.       — Типа прям как ты, да? — Шион приятельски толкает её локтем в бок, — Хотел ещё спросить, чё там с Хайтани Риндо?       — А что с ним? — Катори затягивается сигаретой, выпуская дым в прохладный вечерний воздух. — Его не было вчера в клубе. А сегодня я даже специально приехала до открытия.       — Подкараулить?       — Можно и так сказать. Он ведь был сегодня в клубе? Вы явно не декорации собрались все вместе обсуждать.       — Был-был, — Шион разводит руками, изображая наигранную невинность, — Всё-таки… Хочешь с ним встретиться?       — А смысл? — её пальцы нервно постукивают по сигарете, — Это же всё оказалась ломанная комедия. Ну, я про твой план.       — Да ладно, весело же было, — он подмигивает, явно пытаясь её поддеть, — Типа, неужели тебе вообще неинтересно глянуть на второго Хайтани?       — Зачем? — она резко оборачивается к нему, её глаза сужаются, — Да и, бьюсь об заклад, с Хайтани Риндо будет всё точно так же, как с его старшим братом.       — Это вряд ли. Риндо, типа, нравится тусоваться с убогими что ли.       — Решил кинуть камень в мой стеклянный дом?       — Почему сразу в твой? — Шион смеётся и, шутя, проводит рукой по макушке Катори, растрёпывая её волосы. Пряди беспорядочно топорщатся, добавляя её образу лёгкую небрежность. — Я даже не думал про тебя. Про себя ещё да, но в целом я про некоторые ситуации с Риндо, лучше сама у него это узнай.       — Вот ему больше делать нечего, как с незнакомкой делиться чем-то, — она замолкает, обдумывая всё произошедшее, её взгляд устремляется куда-то в темноту парка, — Да и как показывает практика, я скорее столкнусь с Рю, чем с Раном, чего уж говорить про Риндо.       — Это плохо? — его голос звучит с притворным безразличием, но в глазах читается любопытство.       Катори на мгновение задумывается, её пальцы сжимают сигарету чуть сильнее.       — Я же говорю, Рю — любитель читать нотации, особенно о том, как жизнь прекрасна, — звучит с явным отвращением, она даже морщится, словно только что проглотила что-то горькое.       — Даже так?       — Ты удивлён?       — Та хз, если честно. Мы особо по душам с ним, знаешь, не базарим. Иногда, но по делу, — Шион чиркает зажигалкой, пламя на мгновение освещает его лицо, пока подносит огонь к сигарете. Он делает глубокую затяжку, выпуская дым в сторону, прежде чем продолжить: — Ну, то есть, я знаю, конечно, что он любит свою жизнь и в целом с этого огромный кайф ловит.       — Если бы на это можно было бы дрочить, он бы не прекращал этого делать.       — Ага-а, — его брови поднимаются вверх, а губы на мгновение остаются полуоткрытыми — он не ожидал от неё такой прямоты. — Короче, я не думал просто, что он будет говорить это…       — Такой, как я?       — Ага, без обид.       Катори молча придавливает окурок о край лавочки, резким движением отправляя его в урну. Её пальцы привычным жестом выуживают из пачки новую сигарету, и она зажимает её между губ, зажигая — тонкая струйка дыма начинает подниматься в воздух, растворяясь в темноте.       Парк вокруг них погружён в тишину, нарушаемую лишь редким шелестом листьев.       — Кстати, что ты забыл в клубе Хайтани? Ты говорил, что не участвуешь в этих детских разборках.       — Типа того, но я ещё говорил, что я предан своему другу, который из-за своих всяких обстоятельств временно отошёл от дел.       — То есть он вернулся?       — Да-а, скучал я по нему жутко.       — Мило. Получается, он работает на Хайтани?       Шион быстро моргает, повторяя в голове услышанную фразу, а затем заливается громким хохотом:       — Боже, ты вообще ни в чём не разбираешься, как так-то. Жизнь в школе оч скучная была, да?       — Моя школьная жизнь тебя не касается. Мне просто было неинтересно копаться в глупой иерархии мальчишек, которые возомнили себя вершителями чужих судеб.       — А сейчас, типа, интересно?       — Немного. Любопытно взглянуть на мир, который тебя окружает, но, справедливости ради, я всё ещё считаю это пустой игрой на показ — углубляться в подробности мне не хочется.       — Боишься, что окажется всё это не пустым?       — Говоришь прямо как Рю.       — Ну так, мы же друзья.       — И у вас один путь на двоих?       — Это больше про братьев, — Шион затягивается, выпуская кольцо дыма в ночной воздух, — Кто-кто, а вот они точно один путь на двоих делят. У нас, пожалуй, цели разные.       — Да, верно, Рю об этом говорил, — её взгляд становится чуть более рассеянным, — Странно это, конечно.       — В плане?       — Как-то… не сходится, — Катори обречённо вздыхает, поднося сигарету к губам, — Судя по разговорам, его цели явно не ограничиваются ролью правой руки Хайтани. Скорее, он сам метит на… как вы это называете? Король Роппонги? При этом вы все — друзья. Блин, — она резко выдыхает дым, — тут явно что-то не сходится. Не находишь?       Шион улыбается, едва сдерживая смех. Его глаза скользят по её лицу, пытаясь уловить, насколько близко она подобралась к разгадке. Но раскрывать Риндо он не станет, даже если Катори уже нащупала нити противоречий.       — Думаю, только сам Рю может тебе рассказать, что у него в голове.       — Да он сегодня какой-то несильно болтливый был, — проговаривает она, задумчиво покручивая прядь волос, — Так и что же это за друг? Ну, который внезапно вернулся. И причём здесь…       — Поверь, я бы с радостью ответил на остальные вопросы, — он перебивает её, покачивая головой, — Но всё, что ты хотела спросить после, как бы это сказать… Инфа не для чужих ушей. Да и о мотивах Хайтани я мало что знаю.       Катори вздыхает, понимая, что даже Шион не ответит ей на волнующие её вопросы. Но он, кажется, замечает её разочарование и, сделав затяжку, продолжает:       — А вот насчёт этого друга… — он слегка улыбается, и в его глазах появляется что-то вроде ностальгии. — Сложно понять, что у него на уме. Он частенько может проучить грубой силой, если что-то не устраивает. И, знаешь, он уверен, что мы все его используем. Что мы не друзья, а так, коллеги по несчастью?       Он прерывает себя, глядя в густую тьму парка, где нет ни единого луча света. Лишь где-то вдалеке — за его границами — тускло горят фонари, как маяки в ночи.       — Но, блин, иногда мы собираемся, и всё это выглядит так, словно мы действительно друзья. Вот, например, как-то раз мы все поехали в Йокогаму. Там есть один бар, где подают адски острый рамен. Ну, и вот он решил, что сможет съесть порцию с самым высоким уровнем остроты.       Шион смеётся, и его радушный смех разливается по свежему мартовскому воздуху — он снова видит эту сцену перед глазами.       — Он такой серьёзный, знаешь, всегда всё контролирует. А тут сидит, весь красный, слёзы из глаз, а мы все вокруг ржём. И знаешь, что самое смешное? Он потом сам начал смеяться. Вот тогда, может, и ему кажется, что мы друзья.       — А Хайтани тоже смеялись? — с недоверием в голосе спрашивает Катори. Она вспоминает свою встречу с Раном — его холодный взгляд, резкие слова, атмосферу, которая казалась такой угрожающей.       — Они смеялись громче всех. Особенно Ран. Ты бы видела его — он чуть со стула не упал.       Катори молчит, пытаясь представить эту сцену. Ран, который смеётся так, что чуть не падает со стула? Это никак не вяжется с тем образом, который засел у неё в голове после их встречи.       — Не могу представить, — наконец говорит она. — А Риндо?.. Какой он?       — Риндо? — он вновь улыбается, но в его улыбке есть что-то неуловимое. — Ну, он... другой. Не такой, как Ран, если ты об этом.       Шион задумывается на секунду, решая, стоит ли говорить дальше.       — Он, например, обожает всю эту ночную движуху. Клубы, музыка, адреналин — это его стихия. Вот, скажем, недавно он устроил дрифт-шоу на пустой парковке в Синагаве. И, знаешь, Риндо часто так делает. Правда, пару раз чуть не попался копам, но это его только заводит.       Внезапно перед её глазами всплывают образы — улыбка Рю, его шутки, та странная смесь беззаботности и скрытой опасности.       — Прямо как Рю... — осторожно произносит Катори и замолкает, поднимая глаза к ночному небу, — Теперь понятно, почему именно Рю их правая рука. Видимо, у них много общего.       Звёзды кажутся такими далёкими, но в то же время такими яркими — на её губах появляется умиротворённая улыбка.       — А ты знаешь, — она поворачивается к нему, её голос звучит мягко, но с явной настойчивостью, — где найти Хайтани Риндо?       Шион делает вид, что задумался, но в его глазах читается что-то вроде удовлетворения.       — Знаю, но не скажу, — он усмехается, затягиваясь сигаретой, её кончик слабо светится в темноте, — Не хочу, чтобы он потом на меня злился.       — Ну, Шион, — в её глазах читается что-то между разочарованием и упрямством. Катори наклоняется вперёд, пытаясь его подловить. — Ты же сам начал рассказывать.       — Ладно-ладно, — говорит он, сдаваясь, — У него должна быть встреча с… Собственно неважно — с кем, важно, что он будет без Рана у второго выхода станции Роппонги.       — И когда?       — Да без понятия, это не в ближайшие дни, поэтому деталей и нет.       — Ну… Спасибо? — с иронией произносит она, сбрасывая пепел на землю, — Правда, сомневаюсь, что решусь на это.  Мне встречи с одним Раном хватило на годы вперёд. Но… Если захочу пересечься с Рю, обязательно воспользуюсь этой информацией.       — Поглумишься над своей удачей?       — Ещё как, — усмехается Катори, её голос звучит чуть тише, но с оттенком дерзости. — Слушай, а ты знаешь что-то о жестоком поколении?       — Чего? — он удивлённо улыбается. — Рю сказал, да?       — Нет, блин, через слухи узнала, — с издёвкой отвечает Катори, усмехаясь, — Разумеется, он сказал. Только даже не стал ничего пояснять.       — Ну, это похоже на него.       — Так знаешь?       — Дорогуша, я буквально его представитель, — он слегка поворачивает голову и указательным пальцем тычет в татуировку на левой стороне лица, — Бешенный пёс, напоминаю.       Она передразнивает, подражая его действиям:       — Напоминаю, мне это ничего не даёт.       — И как я мог забыть, — нарочито горько отвечает Шион, — В общем, если по делу, наша компашка ребят получила такое название за то, что все плюс-минус в одном возрасте попали в исправительную школу.       — Стой, что? — Катори замирает в неверии. — Ты был в исправительной школе? За что? За воровство?       — Ты думаешь, за воровство нас бы окрестили жестоким поколением? Мы все туда угодили за убийство.       — И Рю?       Он лишь пожимает плечами, оставляя её вопросы висеть в воздухе, как дым от их сигарет.       — Кстати, а как тебя зовут-то? — спрашивает Шион, осознав, что до сих пор не знает её имени.              Катори стоит в полупустом магазине, освещённом тусклым светом ламп и неяркими экранами касс. Плавно дребезжит холодильник с напитками. Вокруг пусто — словно мир ещё не оправился от того, что произошло два дня назад.       Витрины пустовали, а люди, которые всё-таки заходили в магазин, вели себя как-то отстранённо, поглощённые собственными мыслями, не обращая внимания на других.       Звуки за пределами магазина — гул машин и случайные шаги — напоминают о том, что Токио живёт дальше, но как-то по-другому.       Катори неспешно двигается к кассе, её взгляд мечется между полками. На минуту она останавливается, подбирая пачку сигарет, колокольчик над дверью магазина жалостно звенит, оповещая о новом ночном покупателе.       Кто мог прийти в такой поздний час? Это чувство, лёгкий толчок изнутри, заставляет её замереть на месте — мелькает шальная догадка: «А вдруг…» — и она почти смеётся сама над собой. Её рука слегка сжимает пачку сигарет, но Катори уже не думает о них. Что-то заставляет её повернуться к выходу.       Непринуждённо, даже безучастно в дверях стоит Риндо, не обращая внимания на окружающих. Он не спешит, едва лишь отходит в сторону, чтобы не преграждать путь, но делает это так, словно сам не до конца понимает, зачем или как здесь оказался.       Его волосы, обычно собранные в аккуратную, хоть и слегка небрежную причёску, сейчас кажутся более взъерошенными, чем обычно — он явно провёл не одну бессонную ночь, а утром даже не взглянул в зеркало. Присмотревшись, Катори замечает, что передние пряди всё же кое-как зачёсаны назад. Предположение, что, прямо перед тем как войти сюда, он пытался придать себе хоть немного презентабельный вид, тут же вызывает у неё улыбку — она прикрывает ладошкой рот, посмеиваясь.       И всё же… Что-то в нём выдаёт усталость — может, это лёгкая сутулость или едва заметное напряжение в уголках губ. Может, она всего лишь додумывает.       Но как только его взгляд цепляется за Катори, вялость и невозмутимость исчезают, уступив место чему-то более живому — искрящийся интерес, невидимая усмешка, словно знал, что они встретятся здесь.       Он кивает ей, как бы ненароком, и медленно почти лениво шагает дальше, теряясь за прилавками. Катори продолжает топтаться на месте, нервно крутя пачку сигарет в руках, затем не сдерживает лёгкой умиротворённой улыбки — нелепое чувство, что между ними есть нечто большее, чем просто случайные встречи.       — Над чем смеялась? — спрашивает Риндо, уже начиная привыкать к неожиданным встречам: голос низкий без ноток удивления.       Катори немного отстраняется, поворачиваясь к нему. В каком-то смысле, она знает, что этот разговор будет продолжаться. И даже не возражает.       — Да не над чем.       — То есть над кем-то?       — Я не смеялась, пойдёт?       — Ладно-ладно, — он сдаётся, замечая отсутствие настроения у неё, — Чего в такое время здесь забыла-то? Не боишься?        — Кого? Тебя? — её взгляд скользит по нему с заметной издёвкой, — Извини, но ты страха совершенно не внушаешь. А так… За сигаретами пришла, как обычно, — с отчуждённой простотой говорит Катори, — А ты? На побегушках у своих Хайтани?       — Просто скучно, да и дела были, — кратко отвечает он, на губах мелькает усмешка, — Так и как тебе Роппонги в такое время?       — Мне нравится ночной Токио, — подмечает она, — Хотя о Роппонги я так сказать не могу.       — Не нравится?       — Это ещё мягко сказано. Но приходится мириться с этим, тёте и дяде здесь нравится.       — Больно слышать такое о Роппонги, — нарочито драматично говорит Риндо, прикладывая руку к сердцу.       Катори пожимает плечами, всё ещё держа в руках пачку сигарет.       — Ты хотел здесь что-то купить?       — Да, тоже за сигаретами пришёл. Считай, зависимость приволокла мою душу сюда, — он приподнимает пакет, привлекая внимание, — Ну и за пирожными для Рана.       — Монблан? Изыскано, ничего не скажешь, — натянуто улыбается, — И всё же ты на побегушках у них. Сочувствую.       — А мне всегда было интересно, кто покупает такой дешёвый табак, — посмеиваясь, он опускает взгляд на её руки, — Кроме Шиона.       — Ой-ой, ценитель нашёлся.       Собираясь пройти на кассу, Катори делает шаг в сторону, но Риндо молча преграждает путь, выхватывая из её рук сигареты и убирая их на место.       — У меня нет таких денег, — не скрывая едкости в голосе, напоминает она, наблюдая за тем, как Риндо берёт две пачки своей любимой фирмы.       — Напомни, когда у тебя в целом были деньги?       — Напомни, кто мне сказал, чтобы я не устраивалась на работу? — они подходят к кассе.       — Танцовщицей в клубе, — он отдаёт деньги продавцу и кивком показывает на дверь, — Или это твоя извращённая мечта?       — Чего это сразу… — Катори не успевает договорить, они выходят из магазина. — Дождь.       — Чёрт, ну и погода, — раздражённо вздыхает Риндо, не желая покидать укромного места под козырьком.       — Не нравится дождь?       — Можно и так сказать.       — Как ты в сезон цую живёшь?       — Не напоминай, — Риндо вздрагивает ни то наиграно, ни то от нахлынувших воспоминаний.       — Неужели мистер я-правая-рука-Хайтани боится промокнуть? — она делает шаг вперёд, покидая иллюзорное место безопасности.       Дождь тут же обрушивается на неё, пропитывая одежду и волосы за считанные секунды. Фигура Катори кажется меньше, чем обычно, а мокрые пряди волос прилипают к лицу, делая её похожей на промокшего затравленного хулиганами котёнка. Но она смеётся, широко и дерзко, словно дождь — это её союзник.       Риндо замирает. Он не знает, почему, но вид её — такой глупый и нелепый — вызывает в нём что-то странное. Не раздражение, не злость, а скорее... жалость. Та самая жалость, когда на улице замечаешь бездомную облезлую кошку и, знаешь, что не заберёшь её с собой — просто пройдёшь мимо.       — Заболеешь же, — цыкает Риндо, хватая её за руку — холодную и влажную, словно в ней совсем нет жизни — и почти без усилий затаскивает обратно под крышу.       — Предлагаешь, стоять здесь и ждать пока дождь закончится? — она пожимает плечами и скрещивает руки.       — Не нравится моя компания?       — Я такого не говорила. Не переиначивай мои слова, — Катори забирает свою пачку сигарет у Риндо, лезет в карман за зажигалкой, — Ты всегда так делаешь. Берёшь мои слова, крутишь их, как будто они твои, и выдаёшь обратно, словно я сказала какую-то чушь.       — Не я их кручу, — Риндо прислоняется к стене, его взгляд скользит по мокрому асфальту. Он выглядит расслабленным, но в его глазах читается лёгкое раздражение. — Ты сама их так бросаешь, что они начинают вертеться.       Катори закуривает, затягиваясь глубоко, словно дым может скрыть её улыбку. Она слегка дрожит, когда холодный ветер пробирается под её мокрую одежду.       — А вот и нет, может… Может, я наоборот хотела прогуляться с тобой по ночному Роппонги! — её голос звучит озорно, но в нём слышится фальшь. — Сам же говорил, что небезопасно одной, все дела…       — Прогуляться в дождь? Такая себе идея, — Риндо поднимает бровь, его тон сух, но в нём нет злости, — Да и зачем в целом?       — Нуу… Поболтать?       — И что нам мешает поболтать здесь? — он разводит руками, указывая на укрытие, под которым они стоят.       Дождь хлещет по козырьку магазина, струи воды стекают вниз, образуя вокруг них полупрозрачную завесу.       — Атмосфера не та?       — Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос? — в его голосе слышится скорее усталость, чем раздражение.       — А сам-то! — она указывает на него сигаретой, её глаза блестят от азарта.       — Ладно, проехали. О чём поболтать хочешь?       — Какие планы на ближайшие дни?       — Ты меня так позвать куда-то хочешь? — Риндо прищуривается, пытаясь разгадать её намерения.       — С чего ты взял? — она делает невинное лицо, — Я просто веду светскую беседу с тобой, стараюсь точнее. Но кто-то увильнул от ответа вопросом, а это — моя прерогатива, так-то.       — Да что ты, — он качает головой, а уголки его губ дёргаются вверх, — А выглядит совсем иначе. То хочешь поболтать, то интересуешься моими ближайшими планами.       — Если не хочешь, можешь и не отвечать.       — Буду занят работой.       — Всё время?       — Можно и так сказать, после землетрясения дел увеличилось в энное количество раз, — он проводит рукой по волосам, устало вздыхая, — А ты? Продолжать искать Хайтани Риндо?       — Вот мне больше заняться нечем, как кого-то искать.       — Ого, — приподнимает брови в искреннем удивлении, — что же изменилось за пару дней?       — Да много чего. Например, всё это было тупой шуткой Шиона, но, думаю, ты и так это знаешь, — Катори, промокшая до нитки, стоит, прислонившись к стене, и затягивается сигаретой.       — Поверь, я узнал это немногим раньше тебя, — Риндо нервно постукивает пальцами по пачке сигарет, его взгляд устремлён куда-то вдаль, где дождь сливается с серым небом.       — Уже всё равно, — её волосы прилипли к лицу, но она, кажется, не обращает на это внимания.       — Правда? — недоверчиво, с нескрываемой едкостью выплёвывает он, но не смотрит на неё, продолжая следить за дождём.       — Да. Ну почти. Знаешь, Шион мне сказал, где я могу найти Хайтани Риндо. Правда, только где, когда — он не знает, — её слова звучат с азартом, словно уже видит себя в центре какого-то захватывающего приключения.       — Мало ли что он сказал. Просто забей, если не хочешь втянуть себя во что-то действительно опасное, — Риндо резко поворачивается к ней, его голос становится жёстче, но Катори, кажется, не замечает этого.       — Я понимаю, но… у меня в голове столько вопросов появилось. Всё звучит как какой-то интересный детектив или, может, криминальная драма.       Дождь усиливается, его шум почти заглушает их голоса.       — Твой авантюризм может сулить огромные проблемы… и не только тебе, — его слова — явное предостережение, но в них уже заметна злость.       — И что же случится? Меня убьют? Так я этого и добивалась. Это не страшно, — простота и беспечность в её голосе, действиях, мыслях заставляют Риндо сжать сигарету в руке так сильно, что она ломается пополам.       Он даже не замечает, как пепел осыпается на землю, делает шаг вперёд, его пальцы сжимаются в кулак, а глаза горят от ярости, которую больше не может сдерживать.       — Ты, блять, в своём уме вообще? — его равнодушие обрывается гневом, как раскат грома, разрывающий небо. — Да похуй, делай, что хочешь. Не знаешь когда? Я подскажу, через восемь дней, двадцать первого марта в час дня. И с особым удовольствием буду наблюдать за тем, как твою тётю позовут на опознание трупа.       Его слова вырываются на эмоциях, и он сам, кажется, удивлён своей резкостью. Словно ждавший этого мгновения, ливень внезапно стихает, оставляя после себя лишь тихий шум капель, стекающих с козырька. Риндо, не говоря больше ни слова, разворачивается и уходит, оставляя Катори одну под нависающей крышей. Её сигарета зажата между пальцев, но она ей больше не затягивается, тушит и выкидывает.              Последний разговор с Риндо оставляет после себя заметное послевкусие горечи и отвращения. Катори обещает себе, если они ещё раз когда-нибудь случайным образом встретятся — она сделает вид, что не знает его.  Просто пройдёт мимо, не заговорит и не взглянет.       Обида оседает внутри прочно, окутывая все мысли. Она пинает камушек на дороге, бурчит себе что-то под нос о несправедливости — её личная бессильная злоба.       Пасмурно — погода словно поддерживает всеобщее настроение японцев после землетрясения. Солнечные лучи касаются земли рано утром, оповещая о начале нового дня, и спешно скрываются за плотными облаками. Пронизывающий ветер заползает под кожу, вывёртывая душу.       В такие дни Катори чувствует себя естественно — что-то вроде фаустовского чувства единения. Её внутреннее настроение и внешний мир создают своеобразный симбиоз, в котором ей безусловно комфортно.       И эта абсолютность — абсолютность тоски, одиночества человеческой души, склоняющейся меж однообразных построек, проходящей мимо таких же одиноких людей, опустивших головы. Безнадёжное настоящее и так не наступившее светлое завтра.       Потерянные люди, потерянное поколение или, лучше сказать, потерянные поколения. Немыслимый долг — ни то моральный, ни то финансовый после случившегося землетрясения — вгоняет каждого в свою персональную тоску.       Трудно сказать, что Катори это уж так заботит. Её личная трагедия трогает сердце куда весомее.       Масштабность ситуации заставляет её лишь сильнее зарыться в своих мыслях. Ценность человеческой жизни, её хрупкость. Когда одиночество вновь напоминает о себе, преследуя как собственная тень — забываются все радостное немногочисленные воспоминания.       Только непосильный груз уязвимости, немощности и, может, вины. Перед кем? За что? У Катори нет ответа. В целом, у неё никогда ни на что нет ответа.       Она вглядывается в разбитые грустные лица прохожих, видит в них своё отражение. Она могла бы сказать, что ей их жаль, но ком в горле не позволяет сделать этого.       «Эгоистка», — шепчет уже знакомый голос.       Даже в собственной голове он преследует её без передышки.       Действует на нервы. Резко остановившись по среди дороги, Катори сжимает руки в кулаки, что есть мочи. Оглядывается, словно ищет кого-то. И не найдя, она облегчённо вздыхает. Её мир вернулся в прежнюю оболочку, в начальную точку отсчёта.       Уже неделю она не находит Шиона в привычных местах. Её единственным другом за столько лет стал участник уличных банд — разве это не самая тупая шутка жизни?       Она днями напролёт сидит на их лавочке, в ожидании его. В какой-то момент Катори даже допускает мысль: вдруг Рю что-то наговорил про неё Шиону, от чего и тот решил начать её избегать. И быстро понимает, насколько обижено звучит эта фраза — как в детском саду, когда каждый начинает наговаривать друг на друга, лишь бы поверили ему и остались дружить именно с ним.       Тупость — никак иначе. Ощущение покинутости для Катори уже давно является чем-то привычным, даже можно сказать родным. Начиная со старшей школы, каждое утро, стоя перед зеркалом, она повторяла: «Мне никто не нужен». Такое действенное внушение. Безупречный план.       Кокон, созданный из страданий, возведённых в абсолют, теперь даёт первую трещину.       Ей хочется поговорить с ним — с Шионом. Выпить, может, баночку пива, выкурить следом сигаретку. Видимость дружбы или хотя бы приятельского общения.       Катори страшно — кто-то беспощадно разрушает её кокон. Из этой трещины пробивается тонкий лучик света в Её темноту. В темноту, в которую когда-то она затащила себя, изъяв из прежнего мира, полного свежести и света.       Подносит к губам сигарету — отрезвляющую для неё в столь откровенный день. Обращает внимание на свежие шрамы и делает затяжку — так лучше, так правильнее. Катори не хочет испытывать необходимость в общении.       И дабы не травить свою изношенную душу, она потешается над своим любопытством. Неподдельный интерес к происходящему не то, чтобы во всей Японии или в Токио, а буквально на соседних улицах её квартала.       Она ищет. Ищет хоть какую-то зацепку, хоть что-то — лишь бы не соглашаться со словами Шиона, лишь бы самой достигнуть той истины, заполучить то самое апостериорное синтетическое суждение.       И потерявшись в этих поисках, не сумев найти, Катори позволяет себе допустить одну мысль, которая отодвигает обиду куда-то далеко — ей нравится.  Нравится сталкиваться случайно с одним и тем же человеком, разговаривать так, словно вы знакомы если не всю жизнь, то большую её часть. А ещё ей нравится думать, что Шион её друг.       В её бесцветном мире проявляются краски, хоть и тусклые, хоть и отдают они железом. И вряд ли она осознаёт всю опасность ситуации.       Она подрывается с места, прохожие странно оборачиваются вслед. Катори с тяжестью в лёгких, с сжимающимся ощущением в сердце бежит и на миг задумывается лишь о том, что, наверное, стоит меньше курить.       Едва не падает от резкого поворота, поскользнувшись на луже, она осматривается и замечает парня, присевшего на каменный блок у входа в компанию «Минами». Его сложно охарактеризовать подозрительным, но он единственный, кто на этом месте кого-то ждёт.       Его длинные чёрные волосы, уложенные на одну сторону, ворошат в её памяти образ Хайтани Рана. Убеждает себя в том, что этот парень — тот, кого она искала. Катори поворачивает обратно за дом, достаёт телефон из кармана, сверяя время. Ещё шесть минут.       Улавливает знакомый запах: прохладные оттенки свежих цитрусов — лимона и бергамота — из парфюма, смешанного с ароматом дорогого табака. Свежо и сдержанно. Мимо, не замечая её, проходит Риндо.       Ей вдруг думается, что тот, с кем должен был встретиться Хайтани — его правая рука, Рю. Осторожно выглядывает из-за угла и замечает, как незнакомец, которого она определила, как младшего из братьев Хайтани, передаёт какую-то бумажку Рю. Тот, в свою очередь, почти незаметно убирает её в карман и едва кивает. Затем незнакомец, не спеша, достаёт телефон и начинает что-то набирать, возможно, отсылает сообщение.       Она ещё раз всматривается в потенциального Хайтани Риндо, сравнивая с образом у себя в голове, в целом — похоже и, признаться, куда менее устрашающий, чем старший брат.       Дождавшись, когда Рю отойдёт на некоторое расстояние, Катори неуверенно выходит из своего убежища, сжав кулаки, придавая хоть каплю храбрости себе.       — Извини, — начинает она, слегка дрогнув голосом, незнакомец отвлекается от телефона, поднимая на неё заинтересованный взгляд, — Ты случайно не Хайтани Риндо?       Настоящий же Риндо, услышав знакомый голос, останавливается и, не веря, оборачивается назад. Он мог бы догадаться, но в тот день злость не позволила ему осмыслить сказанное вслух, а потом и вовсе забылось. Но сейчас она здесь, стоит рядом с Коко и спрашивает: не Хайтани ли он.       — Не хочу тебя расстраивать, — произносит Хаджиме, слегка повернув голову в сторону Риндо, который отчаянно жестикулирует, чтобы тот замолчал, — но он стоит позади тебя.       На его лице играет едва заметная ухмылка, а после слов он, как обычно, касается кончиком языка уголка губ, подчёркивая своё превосходство.       — Что? — едва слышимо отвечает Катори.       Делает глубокий вдох и оборачивается, в надежде, что Хайтани Риндо только подошёл. Но позади неё стоит уже давно знакомый ей парень — и он выглядит так, словно стал свидетелем самой забавной сцены в своей жизни. Хотя, если подумать, зачем «словно»?       — Ну, спасибо, Коко, — Риндо наигранно вздыхает, — Ты всё испортил.       — Подождите, — на выдохе проговаривает она, пытаясь осознать происходящее, и начинает ощущать, как её лицо заливает краска.       Хаджиме, однако, лишь поднимает бровь, а губы растягиваются в саркастической усмешке:       — Я в твой спектакль не играю, Хайтани.       Его чёрные глаза с любопытством скользят по Катори, ждёт, что сейчас начнётся что-то интересное. Но Риндо, заметив это, поворачивается к нему и жестом показывает в сторону.       — Коко, — его голос звучит спокойно, но с намёком на угрозу, — ты уже получил своё. Не задерживайся.       Он пожимает плечами, затем встаёт и с некой раздражительностью стряхивает со своих брюк грязь. Катори смотрит на Риндо, потом на уходящего Хаджиме, и её охватывает чувство полной растерянности.       Перед тем как скрыться за углом, где она пряталась, Хаджиме останавливается и вдруг оборачивается, бросая через плечо фразу с откровенной насмешкой:       — Не забудь — двойная плата за молчание.       Щёки горят, а в ушах стоит навязчивый звон — отголосок её собственной глупости. Она вспоминает каждое слово, каждую фразу, что сорвалась с её губ в его присутствии.       Её дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые, почти болезненные вздохи. В груди клокочет буря: стыд, обжигающий, как раскалённое железо, и обида, острая, как лезвие.       — Весело было? — её голос звучит резко, почти срывается, но в нём слышится не вопрос, а прямое обвинение. Катори смотрит на него, и её глаза горят от злости, которая смешивается с болью. — Водить меня за нос, притворяться кем-то другим... Неужели тебе настолько это доставляло удовольствие?       Его руки небрежно засунуты в карманы, а в уголках губ играет лёгкая, почти невидимая улыбка. Он смотрит на неё с тем же любопытством, с каким ребёнок наблюдает за бабочкой, попавшей в паутину.       — Я не делаю то, что не доставляет мне удовольствия, — с равнодушием отвечает Риндо, — А с тобой, да, было весело. Ты слишком легко веришь людям. Это забавно.       Она сжимает кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках, а её глаза блестят от нахлынувших эмоций. Вспоминает Шиона, его слова: «Да ладно, весело же было». Всё это время Катори была для них шуткой. Кругом одни клоуны, а она — главная дура в этом спектакле.       — Я виновата, — шепчет она, больше говоря в пустоту, чем ему, — Я виновата, что позволила себе поверить. В эту откровенную ложь. Да как я вообще могла поверить в то, что я…что я могу быть пригодной для дружбы.       Её голос прерывается, и она замолкает, чувствуя, как комок подступает к горлу. Смотрит вниз, на мокрый асфальт и думает о том, как всё это напоминает её жизнь — размытые очертания, обманчивые блики, иллюзия, которая рассыпается при первом же прикосновении.       Риндо замирает на секунду. Рука непроизвольно тянется к очкам, поправляя их, словно это действие помогает ему собрать мысли. Его выражение становится чуть более серьёзным, а в глазах мелькает что-то неуловимое — тень чего-то, что она не может понять.       — Дружба с моральными уродами — такое себе. Ты сама должна это понимать.       — Мне особо выбирать не приходится, знаешь ли, — с горькой усмешкой произносит Катори, — Да и какая это дружба? Теперь, когда я знаю, кто ты на самом деле, всё это превратилось в фарс. Теперь ведь тебе будет скучно со мной.       — Скучно? Разве я это говорил? — в его глазах мелькает раздражение, смешанное с удивлением. — Ты чудна́я, абсурдно бесноватая, — произносит это без тени иронии, просто как констатацию факта, — Но, знаешь, с тобой явно не соскучишься.       — Если это правда так, — в её словах слышана решимость, странная и безрассудная, — отведи меня на дрифт.