sometimes the unexplained can define you (sometimes silence is the only sound)

На мгновение он ничего не видит, тщетно моргая в бесконечной темноте. Он был бы полностью дезориентирован, если бы не рука Хуа Чэна, все еще крепко обхватывающая его талию.        Однако, когда его глаза привыкают к темноте, он видит, что они стоят в какой-то пещере, стены которой шершавые и неровные, что говорит о естественном образовании, а не о чем-то рукотворном. Когда он с любопытством оглядывается вокруг, то кроме нескольких бабочек, безмятежно порхающих в воздухе, не видит никаких признаков того, куда они попали.        Спустя несколько минут, размышления Се Ляня прерываются Хуа Чэном, который отпустил его и сделал шаг в сторону. Слишком темно, чтобы разобрать выражение его лица, но тон его голоса светлый: — Мы должны двигаться дальше. Мы все еще слишком близко к небесам.        — Хорошо, — не задумываясь, отвечает Се Лянь, а затем замирает на месте, осознав, что именно он только что сделал. — Подожди, Сань Лан, я должен вернуться!        Он больше слышит, чем видит, как Хуа Чэн приподнимает бровь. — Почему?        — Я не просто так нахожусь под домашним арестом! — Он вцепился в свои волосы, паника начала подниматься в его груди. — Они подумают, что я специально сбежал, что я пытаюсь увильнуть от наказания, или просто...        И тут же Хуа Чэн снова оказывается перед ним, вклиниваясь в пространство Се Ляня. Успокаивающим ровным тоном он велит: — Гэгэ, успокойся. Как ты можешь попасть в беду, если это я тебя похитил?        Се Лянь хмурится при одной мысли об этом. — Я бы не хотел, чтобы ты нёс ответственность за то, чего не совершал.        Хуа Чэн даже немного смеется. — Что значит "то, чего я не совершал"? Что это, если не бедствие небес, укравшее наследного принца Сяньлэ из его дворца?        Се Лянь открывает рот, но обнаруживает, что у него нет на это ответа, и снова закрывает его. Теперь, когда он задумался об этом... он писал в своих блокнотах о том, какой Хуа Чэн добрый и замечательный, но на самом деле он этого не знает, не так ли? Он уверен, что Хуа Чэн не хотел, чтобы мысли Се Ляня направились в это русло, но раньше ему и в голову не приходило опасаться Хуа Чэна, пока тот не указал, что технически это похищение.        Хуа Чэн, видимо, прочитал некоторые мысли по его лицу, потому что тот напрягся и снова сделал почтительный шаг в сторону. — Если Его Высочество действительно хочет вернуться, то я перенесу его обратно. Но если причина только в беспокойстве о том, что у меня будут неприятности, то я не смогу это принять.        Если нельзя доверять словам, написанным в блокноте собственной рукой, — думает Се Лянь. — Тогда чему ты можешь доверять? Неужели ты всю жизнь будешь отталкивать от себя людей, боясь, что они могут быть двуличными?        У него нет выбора, есть только слепая вера. И то чувство, которое он ощутил, когда впервые взглянул на Хуа Чэна...        — Мне жаль, Сань Лан, — говорит он. Хуа Чэн остается неподвижным, а Се Лянь протягивает руку и неуверенно хватается за рукав его красного халата. — Я верю, что ты не станешь держать меня здесь против моей воли. — Я решил доверять тебе, вот что он имеет в виду, но он не уверен, что у него есть желание объяснять это прямо сейчас. — Пожалуйста, будь терпелив со мной.        Хуа Чэн расслабляется и бормочет: — Гэгэ очень храбрый.        Разве это храбрость, если у меня нет выбора? — Се Лянь устало задумался и спросил: — Что мы здесь делаем?        Хуа Чэн жестом приглашает Се Ляня следовать за ним, прежде чем начинает идти дальше по туннелю. — Тебе ведь сказали, что я собираюсь лично разобраться с этим мусором, верно?        Этим мусором? — Се Лянь задумался, но потом понял, что он может иметь в виду только одного человека. — Лан Цяньцю и "Позолоченный Банкет"?        Хуа Чэн кивает, а затем останавливается так внезапно, что Се Лянь едва не врезается в его спину. Не оборачиваясь, он говорит: — Я нашел человека, который, как мне кажется, знает правду о том, что произошло.        Се Лянь вздрагивает и поспешно делает несколько шагов вперед, чтобы посмотреть Хуа Чэну в глаза. — Нашел?        Хуа Чэн снова кивает. — Прежде чем мы пойдем с ним разговаривать... я должен тебе кое-что сказать.        — Хорошо?        Хуа Чэн говорит медленно и осторожно, словно опасаясь, что неверное слово может оказаться достаточно острым, чтобы порезать: — Этот человек - низшая форма мусора, он даже отдаленно не может находиться рядом с гэгэ. Я... беспокоюсь, что он может расстроить тебя.        Се Лянь озадаченно нахмурил брови. — Расстроить меня?        — Он знал тебя, — уточняет Хуа Чэн.        Ох.        Нынешние отношения Се Ляня с теми, кого он знал раньше, уже достаточно сложны. Не смотря на то, как Се Лянь и Фэн Синь хорошо ладят, весь этот беспорядочный разговор с Му Цином доказал, что то, что они были знакомы, не означает, что они будут обязательно ладить. На самом деле, это значит, что разногласия становятся еще более болезненными.        (У Се Ляня такое чувство, будто он... что-то упустил в этом разговоре. Ему больно от того, что у него недостаточно информации, чтобы понять, что это могло быть).        — Я имею в виду... — Се Лянь запнулся, борясь со своим дискомфортом. — Ты сказал, что он знает правду, так? Я должен пойти, независимо от того, расстроит он меня или нет.        Хуа Чэн делает нерешительное движение в сторону Се Ляня, словно хочет дотянуться до него и прикоснуться, чтобы обеспечить физический комфорт. Се Лянь ловит себя на мысли, что жалеет о том, что Хуа Чэн не закончил движение, он почти ошеломлен незнакомым желанием подкрепить свою уверенность чьим-то прикосновением. Как будто определить границы своего "я" будет намного проще, если к нему прикоснется кто-то другой.        — Ты не обязан, — тихо возражает Хуа Чэн, вырывая Се Ляня из его мыслей.        — Что? — Се Лянь нахмурил брови. — Конечно, обязан.        Хуа Чэн быстро качает головой. — Если ты хочешь, конечно, я поддержу тебя. Но если ты не хочешь, тогда мы можем забыть обо всем этом и уйти.        Се Лянь смотрит на него, потрясенный до потери дара речи. Когда ему удается снова обрести голос, он говорит: — Но... но небеса...        Хуа Чэн насмешливо фыркает. — Тебе не нужно беспокоиться о них. Пока я рядом, они не посмеют тебя тронуть. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Дом Блаженства всегда открыт для тебя. Ты можешь остаться там. — Еще одна пронзительная пауза. — На неопределенный срок.        Через мгновение шок Се Ляня ослабевает настолько, что он может обдумать это предложение.        Если он все правильно понял, Хуа Чэн... по сути, предлагает ему дом. И на долю секунды он почти поддается искушению. Если верить смутным описаниям из его блокнота, то он был бы счастлив там. И не только...        Он смотрит на Хуа Чэна из-под ресниц, ловя теплый янтарный взгляд, мягко поблескивающий в слабом свете. Несмотря на свою прежнюю настороженность... он не думает, что ему будет трудно остаться в Доме Блаженства на неопределенное время.        Вот только...        — Если я действительно способен на такое, — тихо ответил Се Лянь. — Я хочу знать, что подтолкнуло меня к этому. Я... должен знать.        Хуа Чэн не спорит, не отнекивается, не говорит ему, что это желание неразумно. Он лишь кивает и говорит без тени осуждения: — Конечно, гэгэ.        Они снова начинают идти, и тишина поселяется вокруг них, как живое существо.        Ему так хочется спрятаться от всего этого, позволить Хуа Чэну вернуть его в Дом Блаженства и защищать до конца дней. В то же время он отчаянно хочет знать правду, чтобы наконец избавиться от бремени содеянного - или, если он действительно совершил такое чудовищное преступление, хотя бы понять, почему. Его желудок подташнивает от беспокойства, руки мелко дрожат, и он чувствует себя очень высоко над самим собой. Кукловод неполноценной марионетки.        Не помогает и то, что теперь, когда он обращает внимание на свое окружение, всепоглощающая темнота наполняет его странным, нарастающим дискомфортом. Чем дальше они идут, тем более нервным он становится, пока не закручивается, как пружина.        Он настолько отвлекся, что даже не понимает, что что-то произошло. В один момент он идет, а в другой...        Появляется вспышка белого света - Хуа Чэн делает шаг в сторону, перед Се Лянем...        И тут же что-то преграждает им путь.        Это... это меч, — отстраненно подумал Се Лянь, и странный жужжащий звук зашевелился в пыльных закоулках его сознания. Лезвие мрачное, черное, и почему-то он знает, что это необычно, и он...        Это как раньше, когда он смотрел на Хуа Чэна и думал: "Я тебя знаю", только гораздо хуже. Слышится отдаленный отголосок агонии, звук острия, рикошетящего от кости.        — Это твой меч, — говорит кто-то, появляясь из темноты, словно какой-то кошмар, воплощенный в плоть, лицо суровое, глаза яростные. — Ты узнаешь его?        — Нет, — шепчет Се Лянь, и это скорее мольба, чем ответ на вопрос. Он не может не смотреть на этот меч и не думать: "Я знаю тебя. Я знаю боль, которую ты причиняешь." Единственное, что удерживает его в вертикальном положении, это то, что его колени нервно зафиксированы.        — Я хочу сразиться с тобой, — продолжает Лан Цяньцю, не обращая внимания на нарастающую панику Се Ляня. — Если твоя жизнь действительно принадлежит мне, то ты сделаешь то, что я скажу! Ты должен мне хотя бы это, после того, что ты сделал с моей семьей!        Он не может думать, не может дышать, жужжание становится все громче и громче, поглощая его целиком. Темно, стены туннеля смыкаются вокруг них, меч совсем рядом - и вот, его ноги подкашиваются, заставляя его рухнуть на землю.        Раздается резкий взрыв красного дыма, и, наконец, Лан Цяньцю затихает. Хуа Чэн стоит на коленях перед Се Лянем с обеспокоенным выражением на красивом лице. — Гэгэ, дыши, — бормочет он, его руки висят в области над плечами.        — Этот меч, — всхлипывает он, держа себя за волосы. — Сань Лан, с мечом что-то не так. — Он едва понимает, что говорит. — Больно.        Выражение лица Хуа Чэна темнеет, а затем, в одно мгновение, он исчезает. Прежде чем Се Лянь успевает сформулировать свою реакцию, Хуа Чэн снова возвращается, выражение его лица пылает решимостью. — Его больше нет. Все кончилось, ты в безопасности.        Еще один хриплый вздох вырывается из него, слова снова бурлят где-то глубоко внутри, неудержимые, как течение реки. — Я даже не знаю, почему я боюсь - но я знаю этот меч лучше, чем свой собственный разум. Неужели я буду помнить только боль? Неужели это все, для чего я предназначен? Сань Лан...        Позже он вспомнит, что первым протянул руку. Хуа Чэн почти не колебался, прежде чем ответить взаимностью, но именно Се Лянь протянул руки с мольбой, отчаянно желая утешения, на которое уже давно не смел надеяться. Хуа Чэн притянул Се Ляня к своей груди, одной рукой проводя по его волосам, а другой обхватив его за талию, как будто он может удержать Се Ляня, защитить его от собственного разума одной лишь силой воли.        — Бояться - это нормально, — шепчет Хуа Чэн. — Но клянусь, ты не всегда будешь таким. Ты предназначен для гораздо большего, чем страдания.        Се Лянь издает еще один жалкий, сдавленный звук, утыкаясь лицом в плечо Хуа Чэна, не в силах ничего сделать, кроме как дрожать. Хуа Чэн ничего не говорит, только продолжает осторожно гладить его по волосам, успокаивая и поддерживая.        Проходит совсем немного времени, прежде чем его дыхание выравнивается, а странное жужжание в глубине сознания стихает. Когда паника отступает, он вдруг осознает, в каком положении он находится - практически свернувшись калачиком на коленях Хуа Чэна, надежно положив голову на тонкокостное плечо. Хуже всего, наверное, то, как ему удобно. Он мог бы заснуть здесь, если бы только Хуа Чэн позволил.        Но Хуа Чэн предлагает эту привилегию только из-за его предыдущей... реакции, и Се Лянь должен перестать этим пользоваться. Немного смущаясь, он заставил себя вырваться из объятий Хуа Чэна.        — Мне... мне жаль. Я не знаю, что на меня нашло.        Руки Хуа Чэна на мгновение зависли в воздухе, а затем медленно, почти одним рывком, опустились вниз. Нечитаемым взглядом он посмотрел на Се Ляня и сказал: — Не нужно извинений.        Се Лянь издал слабый смешок, одной рукой вытирая сухие щеки. К счастью, он не начал плакать, это было бы еще более неприятно. — Но я... я заставил тебя заботиться обо мне. Я...        — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн таким тоном, что Се Лянь быстро поднимает глаза. Его дыхание замирает в груди, когда их взгляды встречаются, он поражен силой, которую он видит, железной волей заставить его понять. — Вы не заставляли меня делать то, чего я не хотел.        Слова Хуа Чэна решительно пресекают любой дальнейший протест. Как он может не согласиться с таким искренним, уверенным заявлением, особенно когда Хуа Чэн так смотрит на него?        Поэтому он делает глубокий вдох и заставляет себя сказать: — Хорошо.        Се Лянь отмахивается от руки Хуа Чэна и поднимается на ноги, пытаясь вернуть себе равновесие и избавиться от остатков паники. Он... почти хочет спросить, что случилось с мечом, но в итоге решает, что это плохая идея.        Придя в себя, он оглядывается по сторонам в поисках Лан Цяньцю, немного удивленный тем, что буйному генералу удавалось так долго сохранять спокойствие. Почти сразу же его взгляд падает на круглую куклу дарума* со злобным выражением лица. Он рассматривает небрежную имитацию прекрасных доспехов, комично маленькие ноги, галантный блеск в темных глазах...        — Сань Лан, — говорит он.        — Гэгэ, — Хуа Чэн отвечает ровно, но едва заметное подергивание рта выдает его.        Несмотря на то, что Се Лянь уже знает ответ, он показывает пальцем и спрашивает: — Это же Лан Цяньцю, верно?        — В таком виде он гораздо более терпим, не так ли? — говорит Хуа Чэн весело-озорным тоном, когда он подходит и щелкает Лан Цяньцю по лбу.               — Сань Лан... — Се Лянь берет куклу в руки, снова и снова поворачивая ее в своих руках. — Ты должен вернуть его обратно.        Хотя голос Хуа Чэна остается легким, взгляд, которым он смотрит на Лан Цяньцю, совсем не такой простой. — Почему я должен? Он расстроил тебя. — Затем, прежде чем Се Лянь успевает придумать аргумент в ответ, он добавляет: — Бери его, и пойдем.        Се Лянь некоторое время безучастно смотрит на него, но потом понимает: кроме него самого, Лан Цяньцю больше всех хочет услышать, что произошло на Позолоченном Банкете. Возможно, эта форма не совсем удобна для него, но она заставит его быть спокойным и послушным, пока объяснения не закончатся.        — Мне очень жаль, — пробормотал Се Лянь, сжимая куклу дарума в руках. — Пожалуйста, потерпи еще немного.        И с этими словами они снова начинают идти, пробираясь дальше по туннелю, который через некоторое время открывается в тесную пещеру. Хуа Чэн беззаботно подбрасывает пару игральных костей в руке, бегло смотря на результат, а затем продолжает свой путь.        Подождите, — подумал Се Лянь, идя следом за Хуа Чэном. — Те кубики, что были у меня в кармане... это духовное устройство? Они упали на пол, когда Му Цин постучал в дверь. Так вот как Хуа Чэн попал во дворец?        Он задается вопросом, стоит ли ему стыдиться того, что он предоставил печально известному Князю Демонов доступ к небесам. Но... он не может заставить себя сделать это; он предпочел бы быть здесь с Хуа Чэном и самому найти правду, а не в своем дворце, беспомощно размахивая пальцами.        Через несколько шагов Се Лянь негромко зовет: — Сань Лан.        Хуа Чэн поворачивает голову в сторону, чтобы показать, что он весь во внимании. — Да?        Он доверяет Хуа Чэну. Точнее, он доверяет Хуа Чэну, о котором с тоской писал в своем блокноте. Вот что такое вера, да? Верить во что-то, когда у тебя нет реальных доказательств его существования?        — У меня... есть просьба.        — Все что угодно, — быстро отвечает Хуа Чэн, такой уверенный несмотря на то, что он даже не знает, о чем Се Лянь собирается попросить. Се Лянь старается, чтобы это его не пугало.        — Если по какой-то причине я не смогу записать все это... не мог бы ты сделать это за меня? Я... — он делает глубокий, успокаивающий вдох. — Я не хочу забывать. Пожалуйста, не дай мне забыть, как бы ужасно это ни было.        Хуа Чэн выдыхает долгий, слабый выдох, звук странно интимный несмотря на то, что они находятся в нескольких футах друг от друга. — Конечно, гэгэ.        Се Лянь ненадолго закрывает глаза, чувствуя, как что-то похожее на решимость поселяется рядом с его сердцем.        Из пещеры начинают доноситься непонятные звуки - эхо шагов, нестройное пение, иногда громкий стук. По мере продвижения туннель светлеет, и постоянный дискомфорт от темноты рассеивается, сменяясь глубоким любопытством, что за люди могут создавать такую какофонию.        У него чуть не случился сердечный приступ, когда они прошли по следу странных, крошечных призраков с зеленым пламенем на голове, но благодаря способности Хуа Чэна прятать их, они остались невредимы.        — Где мы? — бурчит он себе под нос.        — На территории Лазурного Фонаря в Ночи, — отвечает Хуа Чэн. — Его настоящее имя - Ци Жун.        — Ци Жун, — бормочет Се Лянь. Как обычно, это имя ничего ему не напоминает. — Мы с ним хорошо знали друг друга?        — Да, — говорит Хуа Чэн, но не уточняет.        Они продолжают идти по лабиринту проходов, которые разделяются и соединяются с другими туннелями случайным образом. Се Лянь очень быстро теряет всякое чувство направления, но Хуа Чэн, кажется, знает, куда идет, и идет вперед с уверенностью, которая, как искренне надеется Се Лянь, не является блефом. Если это так, то они никогда не смогут выбраться из этого места.        Когда, наконец, они присоединяются к ряду оборванных, неопрятных людей, которых тащат за длинную веревку, Се Лянь не может удержаться, чтобы не сжать губы в тонкую линию и не схватить Хуа Чэна за запястье, надеясь, что тот поймет его безмолвную просьбу. Пока похитители выкрикивают оскорбления в адрес пленников, Хуа Чэн, теперь уже в облике молодого человека, смотрит на него и кивает в знак подтверждения.        Наконец, они выходят из туннеля в более просторную пещеру. Се Лянь только успевает вовремя пригнуться, как что-то проносится мимо его головы, и он в недоумении смотрит вверх...        Трупы. Ряды и ряды трупов, подвешенных вниз головой за ноги, каждое выражение лица застыло в мучительной гримасе. Они... они, должно быть, полностью лишены крови, поскольку их кожа бледная, а земля под ними совершенно сухая.        Он смотрит на них, разинув рот, пока не чувствует, как его резко дергают за запястье. Спустя некоторое время он заставил себя отвести взор и встретился со спокойным и беззаботным взглядом Хуа Чэна. — Правильно, — думает он, и позволяет увести себя.        В дальнем конце пещеры стоит длинный стол, до краев заполненный столовыми приборами и изящными тарелками, перед которым стоит вычурное кресло. Рядом с ним весело кипит котел, наполненный чем-то, о чем Се Лянь точно не хочет думать. А на коленях перед креслом...        Хуа Чэн замирает на месте, сжимая пальцами запястье Се Ляня. Се Лянь поднимает взгляд, недоумевая, но замирает, увидев выражение лица Хуа Чэна.        До этого момента Хуа Чэн был спокоен, его выражение лица было легким и беззаботным, даже когда он общался с Лан Цяньцю, которого он явно недолюбливал. Но сейчас его лицо - образец гнева, а вспышка ярости в его единственном глазу удивительно похожа на непостижимые глубины ада. Се Лянь, честно говоря, немного удивлен, что вещь, стоящая на коленях перед креслом, не вспыхнула от ярости Хуа Чэна.        — Сань Лан? — осмелился прошептать он, вцепившись пальцами в ладонь Хуа Чэна.        Но, прежде чем Хуа Чэн успевает ответить, громкий, наглый голос разбивает шум со всей тонкостью кувалды.        — Этот сумасшедший одноглазый змей, кем он себя возомнил? — прозвучало в толпе зеленых призраков. — Вмешивается в мои планы по уничтожению того, из-за кого Сюань Цзи попала в беду с собаками Пэй; да я сравняю с землей Призрачный Город и залью кровью эту безвкусную усадьбу!        Подумав, Се Лянь слегка опешил от вульгарности слов собеседника и вытянул шею, пытаясь разглядеть источник. На мгновение он ничего не увидел, но затем в пещеру вошёл человек в зеленой одежде, лицо которого было скрыто маской.        Это, должно быть, Лазурный Фонарь, — думает Се Лянь, окидывая Хуа Чэна недоуменным взглядом. — Неужели такой человек... действительно знает правду о том, что произошло?        Но Хуа Чэн никак не реагирует на пристальный взгляд, приковав глаза к коленопреклоненной статуе. Когда же в середине тирады Ци Жун садится на трон и ставит ноги на статую, Хуа Чэн подергивается всем телом, губы кривятся в оскале.        Се Лянь сжимает руку Хуа Чэна, и наконец, разъяренный Князь Демонов оглядывается и встречает его взгляд.        Мне нужно, чтобы ты был здесь, — думает он, нарочито расширяя глаза, пытаясь заставить его осознать. — Я не понимаю, что происходит, поэтому ты должен оставаться спокойным ради меня. Пожалуйста.        Наступила пауза.        Наконец взгляд замаскированного Хуа Чэна смягчается, и он выдыхает долго и медленно. Неконтролируемая живая энергия стекает с его плеч. Он успокаивающе сжимает плечи и...        отпускает руку Се Ляня и выходит из толпы.