Глава 17: Арка Наставника Фансиня - 4
19 июня 2022 г., 19:28
Называть разговор Хуа Чэна и Ци Жуна "противостоянием" - грубая ошибка - одностороннее избиение будет гораздо точнее. То, как Хуа Чэн обращается с Ци Жуном, настолько далеко от той нежности, с которой он разговаривал с Се Лянем во время приступа паники, что это должно было бы напугать его, но это не пугало. Этот гнев; такое ощущение, что он стоит в спокойном центре разъяренного тайфуна, защищенный от всего, что посмеет попытаться причинить ему вред.
К тому же, когда Ци Жун так неуважительно отзывается обо всех, Се Лянь испытывает отвращение. Се Лянь живет в мире, где его действия технически не имеют никакого значения, потому что он забудет об этом на следующий день, но, несмотря на это, ему не все равно на последствия. Ци Жун живет в реальности, в которой он, похоже, получает какое-то нездоровое удовольствие от причинения вреда другим без какой-либо причины, кроме как потому, что он может. Именно поэтому он ничего не делает, чтобы сдержать гнев Хуа Чэна (да он и не смог бы, даже если бы захотел).
Тем не менее, Се Лянь не может не чувствовать себя беспомощным, пока Хуа Чэн вытягивает из Ци Жуна ужасную правду, кровь за кровью, в некоторых случаях в буквальном смысле. Все, что он может сделать, это приказать Жое защитить людей и не дать им погибнуть в слепой панике, пока Лан Цяньцю вырывается из куклы дарумы и кричит отрицания, а Ци Жун смеется.
Этого не может быть, — думает Се Лянь, сочувствуя Лан Цяньцю, отчаяние и чистая, праведная ярость борются за доминирование. — Не может быть. Какую жестокую и ужасную вещь совершило это презренное существо!
Однако, чем дольше он слушает, тем больше отпадает и сочувствие, и отчаяние, и все остальное, остается только жгучий гнев.
Это был ты, — думает он, его руки слабо дрожат. — Ты затеял заговор с целью уничтожить семью Лан Цяньцю, ты заставил мое прошлое "я" принять решение, которое... которое привело меня...
Он не может думать об этом. Он не смеет.
Тогда Лан Цяньцю поворачивается к Се Ляню, вторгаясь в его пространство. — Если это правда, даже если он сам ничего не говорил, почему ты приписал это себе? — На лице Лан Цяньцю странная маска мольбы и ярости.
Гнев Се Ляня улетучился так быстро, что он не мог не чувствовать себя опустошенным и выведенным из равновесия. Как будто его только что окунули в ванну с ледяной водой и вернули в реальность. — Я не знаю, — шепчет он, облизывая пересохшие губы. — Я не...
Ци Жун выплевывает окровавленный зуб. — Кто это, чёрт возьми, такой?
Хуа Чэн встает перед Се Лянем, закрывая обзор для Лан Цяньцю и Ци Жуна. — Знайте свое место.
Лан Цяньцю смотрит на него, на мгновение потеряв дар речи, а затем издает бессловесный крик ярости. Он вновь бросается на Ци Жуна, поднимает его за воротник, чтобы снова и снова ударять его о землю. Собравшись с силами, он кричит: — Где твои доказательства? Какие у тебя есть доказательства?
Ци Жун ничего не отвечает, только продолжает смеяться своим ужасным, маниакальным смехом.
Это нас ни к чему не приведет, — думает Се Лянь, разочарованно. Он выходит из-за спины Хуа Чэна и говорит как можно спокойнее: — После столь долгого времени не осталось никаких улик. Единственное, что у нас есть, это его слово.
Лан Цяньцю смотрит на Се Ляня дикими глазами, в его тоне звучит беспомощная мольба: — Как я могу быть удовлетворен этим?
Се Лянь ненадолго закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он вырывает нити гнева из своего сознания и старается наблюдать за ситуацией так ясно, как только может. Он хочет позволить себе предаться праведному гневу, поверить, что его единственным преступлением было заставить короля замолчать, чтобы спасти остатки своего старого королевства.
Это было бы так просто.
— Ты будешь доволен? — тихо спросил Се Лянь, снова открывая глаза. — Если бы ты узнал, что это действительно Ци Жун и радикалы Сяньлэ? Если бы ты узнал, что я действительно виноват? Ответь мне честно: помогло бы тебе то или другое?
Краем глаза он видит Хуа Чэна, наблюдающего за ним. Он был готов защитить меня даже до того, как узнал правду, — думает Се Лянь и чувствует, как его сердце успокаивается. — Несмотря ни на что, после этого... для меня найдется место.
Лан Цяньцю немного успокаивается, его хватка на воротнике Ци Жуна ослабевает. — Но...
— Если бы я думал, что это даст тебе какое-то облегчение, я бы сразился с тобой, — безжалостно продолжает Се Лянь. — Один из нас сразил бы другого, и что потом?
— Конечно, гэгэ бы победил, но в сомнительном исходе, если бы он не победил, то я бы сразил тебя. В любом случае, ты бы умер, — весело сказал Хуа Чэн.
Когда Лан Цяньцю начинает что-то лопотать, Се Лянь вынужден прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. Он открывает рот, чтобы притворно отчитать Хуа Чэна, потому что такое поведение не должно поощряться, даже если оно и забавно...
— Двоюродный брат наследный принц?
Се Лянь замирает.
Ци Жун, все еще наполовину приподнятый хваткой Лан Цяньцю, долго и медленно осматривает его, глаза блестят чем-то похожим на нездоровое любопытство. Через некоторое время он вдруг завопил: — Так вот оно что! Вот и все! Фансинь был тобой, а ты был Фансинем! — И тут же разражается безумным хохотом.
Се Лянь вопросительно смотрит на Хуа Чэна, который, к его ужасу, коротко и мрачно кивает ему в ответ.
Он не знает, что сказать или подумать. Это не просто старый слуга или кто-то, кого он знал и обидел сотни лет назад - это его семья. Нравится ему это или нет, но они неразрывно связаны друг с другом, и он...
Он не может...
Се Лянь смотрит на Ци Жуна, а тот начинает выкрикивать поток ругани, не переставая, даже когда Хуа Чэн обхватывает его горло рукой и вбивает его лицо в пол, снова и снова. Семя новой идеи начинает пускать корни в его груди, прорастая в ответ на чистое и полное отвращение, которое он испытывает.
Кто сказал, что он не может?
— Сань Лан, — произносит он, кладя руку на плечо Хуа Чэна. — Что ты делаешь?
Хуа Чэн смотрит на него с явным удивлением. —...Ваше Высочество?
— Ты испачкаешь руки, — говорит Се Лянь, крепко сжимая его плечо - не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы дать неявное предупреждение. — Опусти его.
Хуа Чэн смотрит на него еще секунду нечитаемым взглядом, затем тихо произносит: — Да, Ваше Высочество — и бесцеремонно отбрасывает Ци Жуна.
— О, двоюродный брат наследный принц, ведешь себя так высоко и могущественно! Ты неплохо ладишь с Хуа Чэном...
— Кто ты такой, что думаешь, будто можешь так фамильярно разговаривать со мной? — прерывает Се Лянь.
Ци Жун на секунду застывает как рыба, а затем снова хихикает. — Так это правда? Ты был настолько глуп, что потерял все свои воспоминания, да? Так много для...
— Я сказал.
Се Лянь схватил Ци Жуна за горло и сжал.
— Почему ты думаешь, что можешь говорить со мной так фамильярно?
— Кто я? — закричал Ци Жун, выпучив глаза и бесполезно хватаясь за руку Се Ляня. — Тебя выгнали с небес и ты потерял все свои воспоминания, а я хожу по твоей статуе! Смотри, я сделал эту специально для тебя, наследный принц! Разве это не лучшее, что у тебя когда-либо было? Я вырежу тебе еще одну!
— Я не помню, чтобы встречал тебя раньше, — невинно отвечает Се Лянь, позволяя бессмысленным словам овладеть собой. — И я решил, что даже если бы мы были знакомы, мне все равно. Ты мне не родственник.
Он так слабо контролирует свою жизнь. Небесные чиновники, забравшие его блокноты, эти маленькие окна в его памяти, заставили его чувствовать себя неуверенно и параноидально. Раскрытие "Позолоченного Банкета" заставляет его чувствовать себя так, будто он должен тщательно проверить землю на наличие скрытых ловушек, прежде чем сделать шаг вперед, чтобы не нарваться на еще одну неприятность из своего прошлого.
Но он может выбирать, кто и что ему дорого, не так ли? Он уже поступал так раньше. Он не обязан признавать связь между собой и Ци Жуном, если не хочет.
А он действительно очень этого не хочет.
Ци Жун снова смеется, как будто Се Лянь только что рассказал самую смешную шутку в мире. — Ты наконец-то сделал это! Ты наконец-то сделал это! Теперь, когда тетушки больше нет, ты думаешь, что можешь делать все, что захочешь! Ты отрицаешь, что мы двоюродные братья, как ты всегда и хотел! Потрясающе!
Лан Цяньцю бросает на них обоих глубоко встревоженный взгляд, как будто он не уверен в здравомыслии каждого из них. — Он... он сумасшедший?
— Думаю, да, — легкомысленно отвечает Се Лянь. — Прости, Лан Цяньцю, но я не уверен, насколько мы можем доверять его словам.
Смех Ци Жуна резко затихает. — Не спеши называть меня сумасшедшим! Скажи мне, как умер принц Ан Ле?
— Хватит! — кричит Се Лянь, встряхивая Ци Жуна. — Хватит! Мне надоело слушать тебя, просто заткнись! Неужели ты никогда не думаешь, прежде чем говорить? Разве тебя не волнует, кого ты можешь обидеть? Твои слова как яд!
Лан Цяньцю потянулся, чтобы схватить Се Ляня за руку, но Хуа Чэн снова оказался рядом и уставился на Лан Цяньцю свысока, несмотря на то, что они одинакового роста.
Лан Цяньцю колеблется, на мгновение могло показаться, что он все равно попытается протиснуться мимо. — Пусть говорит! Ты должен мне это!
Се Лянь хочет закричать. Он поворачивается и смотрит на Ци Жуна, который встречает его взгляд без страха, рот кривится в насмешливой ухмылке. Хуже всего то, что Се Лянь видит крупицу здравомыслия: Ци Жун точно знает, что делает, и наслаждается каждой минутой.
Видя сомнения Се Ляня, Ци Жун тут же переходит к правде, с удовольствием пересказывая смерть принца, рассказывая про весь подлый заговор против Лан Цяньцю. Се Лянь открывает рот, чтобы снова сказать Ци Жуну прекратить, но потом смотрит на Лан Цяньцю, который внимательно следит за каждым словом призрака, и прикусывает губу.
К концу разговора Лан Цяньцю плачет, его лицо покрывается красными пятнами от горя. Он поворачивается к Се Ляню и говорит: — Значит, все, что ты мне говорил, тоже было ложью.
— Я... — Се Лянь сглатывает. — Я не...
— Не помню. Верно. — Лан Цяньцю бросает на него взгляд полный отвращения. — Держу пари, ты заставил себя забыть. Раз уж ты так удобно не помнишь, тебе не придется отвечать за то, что ты сделал, верно?
Что-то в глубине души Се Ляня, натянутое стрессом, страхом и болью, обрывается.
— Почему ты все время спрашиваешь меня? — спросил он, отбросив Ци Жуна и шагнув к Лан Цяньцю. Хуа Чэн безмолвно убрался с его пути, давая ему пройти. — "Что случилось", "почему ты так поступил", "почему ты солгал", разве ты не думаешь, что человек, который больше всего хочет знать в этом мире - это я? Прекрати спрашивать! У меня всегда будет только один ответ для тебя: "Я не знаю, не знаю, я не знаю!"
Лицо Лан Цяньцю побледнело. — Я не...
Се Лянь вцепился в свои волосы. — Думаешь, я хочу быть таким? Всегда бояться вещей, которые причинили мне боль и могут причинить, даже если я не знаю, что это такое? — Он делает паузу, качает головой и заставляет себя вернуться к обсуждаемой теме. — Я хотел бы найти способ сделать тебя счастливым, будь то борьба или правда, но я лучше других знаю, что ты всегда будешь неудовлетворен!
Лан Цяньцю ненадолго пришёл в себя. — Это неправда! Как только я узнаю правду, я...
С губ Се Лянь срывается прерывистый смех. — Что изменит правда? Думаешь, она даст тебе контроль? Нет. Несмотря ни на что, ты никогда не сможешь изменить исход той ночи, потому что она уже произошла. Просто прими это - ты так же беспомощен, как и я!
Наконец наступила тишина. Лицо Лан Цяньцю исказилось, как будто его только что выпотрошили. Даже Ци Жун, который так громко и радостно ликовал раньше, тихо смотрел между ними с выражением чистого восторга, явно наслаждаясь разыгравшейся перед ним драмой.
Медленно, но верно, безобразное месиво эмоций вытекает из груди Се Ляня, забирая с собой его силы. На его место поднимаются горькие угрызения совести и стыд, которые сжимаются вокруг его горла, как еще одни кандалы.
— Прости меня, — говорит он, делая нетвердый шаг назад. — Лан Цяньцю, мне действительно жаль. Я не хотел этого говорить.
И тут Ци Жун снова начинает гоготать, разрезая напряжение как ножом. — Посмотри, как ты извиняешься. Неужели твоя дерьмовая удача наконец-то заставила тебя смириться, двоюродный брат наследный принц?
Вмешательство Ци Жуна, в сочетании со всем остальным, что сейчас произошло, очевидно, слишком много для Лан Цяньцю. Без единого слова предупреждения он поворачивается и рассекает Ци Жуна на две части, а затем тащит куски к котлу. С таким видом, будто он действительно это имеет в виду, он говорит: — С меня хватит, — и бросает Ци Жуна в кипящую воду.
Голос Ци Жуна разрывается между криком и смехом, его тело то пылает, то пузырится, а сам он медленно растворяется в котле. Се Лянь может только оцепенеть от ужаса, наблюдая за происходящим, ощущая каждые из 800 лет, которые он не помнит, как прожил.
Какой беспорядок. Полный и абсолютный беспорядок.
— Он не умер, — сообщает Хуа Чэн, впервые заговорив после того, как пробормотал: "Да, Ваше Высочество". Чувство вины наваливается на и без того тяжелую груду эмоций, забивших сердце Се Ляня, и его плечи сжимаются вокруг груди - как я смею так говорить с моим дорогим другом?
— Ты убил лишь одного из его многочисленных клонов. Чтобы уничтожить его полностью, нужно найти его прах.
Лан Цяньцю холодно кивает. — Спасибо, что напомнил мне. — Затем он поворачивается к Се Ляню, и выражение его лица становится хрупким и неуверенным, очевидно, он все еще переживает из-за слов, которые Се Лянь выкрикнул ранее.
Се Лянь должен успокоить его. Он должен снова извиниться, сказать ему, что, хотя Ци Жун был ответственен за весь этот заговор, он все равно убил его отца. Сказать Лан Цяньцю, что жизнь Се Ляня все еще принадлежит ему, если он этого хочет. Есть много вещей, которые он должен сделать.
Но он так сильно устал. Поэтому все, что он делает, это шаг ближе к Хуа Чэну, эгоистично позволяя себе закрыть глаза и укрыться в утешительной близости.
Где-то над головой раздается тихий шелест, шорохи одежды и глухой выдох. Когда Се Лянь снова открывает глаза, Хуа Чэн уже сократил расстояние между ними, одна рука оберегающе висит над его талией. На его лице застыло жесткое выражение, не желающее, чтобы Лан Цяньцю произнес еще хоть слово.
Наконец, Лан Цяньцю пробормотал: — Я... приду поговорить с тобой. Позже, — и, повернувшись, вышел из пещеры.
Они молча стоят вместе, кажется, целую вечность. Се Лянь, практически прижимается к тонкой груди Хуа Чэна, и он смотрит на перекрытие красной мантии, отчаянно желая подойти ближе, но не решаясь сделать шаг. Он чувствует взгляд Хуа Чэна на своей макушке, ласковый и ищущий, и его сердце не может удержаться от крика "Я этого не заслуживаю!" в ответ на эту нежную заботу.
— Прости меня, — наконец шепчет он, голос срывается на втором слове. — Я не должен был приказывать тебе раньше. Я не хотел пользоваться тобой.
— Гэгэ — говорит Хуа Чэн, почти робко. С нарочитой медлительностью он делает шаг вперед и обхватывает руками плечи Се Ляня, притягивая их друг к другу. Лицо Се Ляня оказывается прижатым к плечу Хуа Чэна, руки бесполезно зажаты между ними. — Не извиняйся. Ты не пользовался мной. Я не возражал.
— Ты должен возражать, — жалобно говорит Се Лянь, голос приглушен. Несмотря на его протесты, он не может не перенести свой вес вперед, чтобы опереться на крепкое тело Хуа Чэна и сжать пальцы на красной мантии. — Почему ты не сердишься на меня?
Хуа Чэн, не теряя ни секунды, отвечает: — Ты сделал что-то не так?
Се Лянь настолько подавлен, что когда он бормочет: "Родился и существую", он говорит это от всего сердца.
Хуа Чэн крепко сжимает его руку. — Гэгэ...
Се Лянь испускает усталый вздох и наконец заставляет себя отстраниться, чтобы опереться на свои ноги. — Неважно, забудь об этом. Можем мы просто... можем мы вернуться? Пожалуйста?
На мгновение Се Лянь думает, что Хуа Чэн собирается настоять на своем, но выражение лица Се Ляня заставляет его задуматься. — Конечно.
В течение нескольких минут они освобождают всех пленников Ци Жуна, проверяя каждый уголок, чтобы убедиться, что никого не оставили. Когда Се Лянь ведет группу людей к выходу, он видит, что Хуа Чэн останавливается перед коленопреклоненной статуей, с которой Ци Жун обошелся так непочтительно.
Хуа Чэн на мгновение склоняет голову в молитве, затем протягивает руку и осторожно кладет ее на статую, как будто прикасается к чему-то драгоценному. Постепенно статуя рассыпается, превращаясь в кучу гравия и пыли, как будто ее и не было вовсе. Затем Хуа Чэн поворачивается и тоже направляется к выходу, пустой и нечитаемый, как каменная стена, пока не встречает взгляд Се Ляня. Только тогда он снова улыбается.
Несколько мгновений они идут молча, их шаги эхом разносятся по туннелю.
— Эй, Сань Лан.
Хуа Чэн смотрит на него краем глаза. — Да?
— Как ты узнал, что Ци Жун виноват в произошедшем на Позолоченном Банкете? — На самом деле, чем больше он об этом думает, тем страннее это выглядит.
Хуа Чэн без колебаний пускается в объяснения, ссылаясь на широкий спектр знаний, от политики Сяньлэ до откровенного понимания поведения Ци Жуна. В то время как Се Лянь внимательно слушает, он наконец-то задается вопросом, кто такой Хуа Чэн. Очевидно, что он могущественный Князь Демонов, но действительно ли он научился всему этому в процессе обучения? Или, возможно, у него есть какая-то связь с Сяньлэ?
Однако Се Лянь держит свои мысли при себе. Хуа Чэн проявил уважение к нему и его частной жизни, и было бы оскорблением для него не сделать то же самое. — Невероятные способности дедукции.
Хуа Чэн скромно пожимает плечами. — Не совсем. Просто нужно знать людей, которые в этом замешаны.
Улыбка Се Ляня ненадолго расширяется, а затем снова исчезает. — Я просто кое-чего не понимаю. Почему ты был так уверен, что это дело рук Ци Жуна?
— Я не был уверен, — без стыда признается Хуа Чэн. — Я просто был уверен, что это не ты.
При этих словах Се Лянь чуть не споткнулся о собственные ноги, а внутри него возникла глубокая яма пустоты, грозящая поглотить его целиком. — Как ты можешь быть уверен? — спрашивает он, — Даже я не уверен. Сань Лан, я вообще не знаю, кто я такой большую часть времени.
— Что бы ты ни забыл, что бы ни случилось, даже если кто-то заслужил это, — отвечает Хуа Чэн с такой уверенностью, что у Се Ляня перехватывает дыхание, — Есть вещи, которые ты бы не стал делать.
Се Лянь застывает еще на секунду, затем отрывает ноги от земли и заставляет себя снова идти. — Я разочарую тебя, — грубо говорит он, внезапно ощущая зияющую пустоту, в которой должны быть все его забытые воспоминания, жизни, которые он прожил, смерти, которыми он умер.
— Я так не думаю, — не соглашается Хуа Чэн легким, но твердым тоном.
Се Лянь тихо вздыхает, но ничего не отвечает.
