sometimes the unexplained can define you (sometimes silence is the only sound)

Они еще некоторое время идут в молчании, но оно вполне дружелюбное, без прежнего нервного напряжения. Се Лянь должен признать, что несмотря на то, что конфронтация с Ци Жуном была крайне эмоционально истощающей и Лан Цяньцю теперь имеет дело с новой, не менее неприятной проблемой, он не может не испытывать облегчения от того, что не он ответственен за расправу над королевской семьей Юнъани. Больше всего он хочет отдохнуть. Он хочет на мгновение отбросить свое самообладание и забраться в кровать - любую кровать, он не привередлив - и спать целый год, пока все не станет менее гнетущим. Глаза Се Ляня переходят на Хуа Чэна, и каким-то образом, то ли по совпадению, то ли по какому-то сверхъестественному инстинкту, их взгляды встречаются. Ты говорил серьезно? — Он задумался, приоткрывая губы. — Когда ты сказал, что я могу остаться в Доме Блаженства на неопределенный срок? Он открывает рот... — Просто поверь мне! — Голос доносится из глубины туннеля. — Разве ты никогда не слышал, что когда я женщина, у меня есть небольшие пророческие способности? Когда я женщина? — Се Лянь задумался, нахмурив брови. Затем его разум начал вспоминать смутные описания, которые он прочитал в блокноте тем утром, и он произнёс: — Леди Повелительница Ветров! Проходит мгновение, и перед ними появляется женщина в белой одежде с растрепанными волосами и веером в руке. Она переводит взгляд с Се Ляня на Хуа Чэна без малейшего удивления на своем красивом лице, а затем зовет за собой: — Все как я и говорила, видите? Прежде чем Се Лянь успевает отреагировать, раздается голос: — Вы действительно нашли его? За голосом следует явный источник: мужчина с серьезным лицом, облаченный в доспехи, с изящным длинным луком. В отличие от Повелительницы Ветров, лицо мужчины переполнилось облегчением, когда он увидел Се Ляня, а когда он заметил Хуа Чэна, его лицо стало удивленным, а затем мрачным и напряженным. Быстро, как змея, мужчина натягивает духовную стрелу на тетиву своего лука. Это движение выходит у него легко, несмотря на очевидную тяжесть натяжения. Фэн Синь, я думаю, — догадывается Се Лянь о незнакомце. Когда тот делает шаг навстречу Хуа Чэну, Се Лянь произносит: — В этом нет необходимости! Мы можем все обсудить! Но тут Хуа Чэн хватает Се Ляня за запястье и тащит его за собой. Се Лянь смотрит на него в недоумении, и только когда рука на его запястье сжимается, в молчаливом жесте: "Доверься мне", все еще смущенный, но готовый потакать любой схеме, которую Хуа Чэн придумал на данный момент, он затихает, покачиваясь на пятках. Ши Цинсюань поднимает руки и заикается: — Собиратель Цветов, прости, что обидела тебя! Не делай ничего необдуманного! Если ты действительно все еще беспокоишься из-за шпиона, то небеса могут отплатить тебе. Отпусти Его Высочество. Давайте просто поговорим! Се Лянь уставился на нее, потом на Хуа Чэна, еще более озадаченный, чем раньше, и быстро теряющий терпение. Ему ничего не угрожает, почему Хуа Чэн не дает ему это объяснить? — Не о чем говорить, — холодно отвечает Хуа Чэн. — Цзюнь У думал, что я слишком глуп, чтобы заметить, как он подсунул шпиона прямо мне под нос. За такое оскорбление нельзя отплатить. Они что... — Се Лянь резко поднял голову и посмотрел по сторонам, осознание пронзило его как молния. — Они для кого-то устраивают представление? И правда, Ши Цинсюань внезапно расслабилась, нервная гримаса сменилась веселым выражением лица. — Хорошо, я отправила это сообщение. Все могут опустить оружие. — Когда никто не двинулся, она повернулась и слегка шлепнула сложенным веером по руке Фэн Синя. — Что я только что сказала? Ничего плохого не случится. — Ваше Высочество, — говорит Фэн Синь, губами почти касаясь золотой линии духовной стрелы. — Тот, кто рядом с вами, - Бедствие Небес. Подойди сюда. Неожиданно Ши Цинсюань бросается на Фэн Синя, отчего тот сразу же начинает кричать, словно только что стал свидетелем гротескного убийства. Пока он ругается и кричит (очевидно, невероятно расстроенный ее женским обликом), она отвечает, надувшись: — Собиратель Цветов пришел сюда, чтобы спасти Се Ляня. Я не собираюсь помогать тебе, если ты хочешь сразиться с ним. Наконец Фэн Синь затихает, довольно надолго, чтобы Се Лянь объяснил, куда сбежал Лан Цяньцю. Фэн Синь чувствует почти болезненное облегчение от того, что Се Лянь не является истинным преступником, а Се Лянь не может не почувствовать прилив тепла от того, как счастлив другой человек за него. Ши Цинсюань тоже рад, но по другим причинам. — Это отличная новость! Это значит, что вы больше не под домашним арестом! — Ах... — Се Лянь вздрогнул. — Не... точно. Все смотрят на него с разной степенью удивления, даже Хуа Чэн, который до этого момента казался почти всезнающим. — Что? — спросил Ши Цинсюань. — Небесный Император сказал мне, что независимо от того, что происходит с Лан Цяньцю, снятие моего проклятия имеет наивысший приоритет, и я не должен покидать небеса, пока этот вопрос не будет решен, — объясняет Се Лянь, и его минутное удовлетворение исчезает при этом напоминании. Ши Цинсюань и Фэн Синь обмениваются тревожными взглядами. — Полагаю, я могу понять логику, — хмыкает Ши Цинсюань. — Но все же... — Для этого нет никаких причин, — холодно вмешивается Хуа Чэн. — Они просто ищут предлог, чтобы поместить его в свой дворец и оставить там гнить. Ши Цинсюань нервно смеется. — Ну, давайте не будем спешить... Се Лянь вздыхает с досадой. — Я могу понять беспокойство. В прошлый раз, когда я спустился, небеса потеряли меня из виду, и я доставил всем много неприятностей. — Тут он повернулся к Фэн Синю и Ши Цинсюаню, чтобы убедиться, что они прикованы к нему безраздельным вниманием. — Пожалуйста, передайте всем остальным, что, если я буду нужен для чего-либо, я буду в Доме Блаженства. Сань Лан не причинит никому вреда, кто придет меня навестить, если только они будут вести себя вежливо. — Он повернулся к Хуа Чэну. — Верно? Хуа Чэн наклонил голову. — Конечно, Ваше Высочество. При этих словах на лице Се Ляня появляется румянец, и он не может не отвести взгляд. — Вы уверены, Ваше Высочество? — спрашивает Фэн Синь, попеременно глядя то на Хуа Чэна, то на Се Ляня большими печальными глазами. Се Лянь поворачивается и смотрит на него, думая об общих воспоминаниях, заполняющих страницы; послушное, решительное поведение Фэн Синя, который навещал его день за днем. Смягчив тон, он сказал: — Я ценю вашу заботу, но на самом деле, я... я был счастлив там. Хотя, признаюсь, я был бы еще счастливее, если бы мои... — он посмотрел на Ши Цинсюаня. — ...мои друзья пришли в гости. Ши Цинсюань сияет, а Фэн Синь наклоняет голову. После некоторой паузы он бормочет: — Лишь бы Собиратель Цветов вел себя хорошо. Хуа Чэн поднял бровь без удивления. — Кто кому должен это говорить? — Ладно-ладно, — говорит Се Лянь, добродушно махая рукой. — В любом случае, в какой-то момент тебе придется подняться, — отрезвляет Фэн Синь. — Небеса захотят отчитаться о случившемся. К тому же, будет довольно подозрительно, если ты последуешь за Хуа Чэном обратно в Дом Блаженства, заявив, что был похищен им. Прежде чем Се Лянь успел ответить, Ши Цинсюань быстро вскочила, с энтузиазмом обмахиваясь веером. — Не волнуйся, если они попытаются надавить на тебя, чтобы ты остался, я просто устрою драматическое спасение! Се Лянь вздыхает, в висках начинает стучать головная боль. Похоже, что его мечте - забраться в свою кровать и спать до беспамятства - придется подождать. — Ладно. Полагаю, у меня нет выбора. — Он снова повернулся к Хуа Чэну, виновато потупив взгляд. — Прости, Сань Лан. Сначала тебе придется вернуться домой без меня. Хуа Чэн не выглядит особенно обеспокоенным. На самом деле, по какой-то причине он ухмыляется довольной улыбкой. — Я буду ждать. — Затем, негромко говорит: — У тебя еще есть игральные кости. Глаза Се Ляня расширяются, а затем он кивает. Инсценировка еще одного "похищения" с небес не поможет его репутации, и он, вероятно, попробует это только в том случае, если дела пойдут совсем плохо, но приятно знать, что такой вариант возможен. Затем он делает глубокий вдох и идет к Ши Цинсюаню и Фэн Синю. С последним прощальным взмахом руки, все трое поднимаются в ярком свете.

***

На мгновение Се Лянь подумал, что Цзюнь У не позволит ему уйти. Небесный Император смотрел на Се Ляня бездонными, обсидианово-черными глазами, пока Се Лянь оправдывался, но в итоге не сделал ничего, кроме улыбки и добрых пожеланий. В конце концов, что он мог сказать? Лан Цяньцю снял с него обвинения, а Ши Цинсюань и Фэн Синь поручились, что знают, где найти Се Ляня, хотя, к счастью, точное местоположение не разглашали. Не было причин заставлять его оставаться на небесах. Если бы Се Лянь был менее измотан, он мог бы заплакать от облегчения. А так он слишком устал, чтобы сделать что-то еще, кроме как выразить поклон, достаточно низкий, чтобы считаться вежливым, и тут же спуститься в мир смертных. (Он чувствует взгляд, сверлящий его затылок, когда он выходит. В любой другой ситуации он мог бы остановиться и подождать Му Цина, но он просто не может смириться с мыслью о том, чтобы хоть на мгновение отложить поход в Дом Блаженства. Он просто... запишет это. И решит этот вопрос позже, когда почувствует, что не собирается падать). Только спустившись, он понимает, что появилась новая проблема: он понятия не имеет, где находится Призрачный Город. Это чуть было не сломило его окончательно, но он знает, что если начнет плакать, то рухнет на землю и никогда не доберется до Дома Блаженства, поэтому он делает глубокий вдох и собирает все оставшееся в нем самообладание. Еще немного, — говорит он себе, стараясь быть строгим, — Еще немного, и можно будет отдохнуть. Некоторое время он бесцельно блуждает, мысли проносятся, как облака, в его голове - такие полезные вещи, как, например, нет ли способа связаться с Хуа Чэном и, может быть, ему стоит снова подняться и спросить дорогу, только слишком далекие, чтобы он мог их удержать, а тем более действовать. Наконец, скорее из-за смутной прихоти, чем из-за принятия конкретного решения, он сходит с дороги и садится в траву, безучастно глядя на незнакомый мир, в котором он оказался. Спустя неопределенное время Жое пробирается к нему через рукав и осторожно касается его лица, затем более решительно, когда легкое поглаживание не приводит к ответу. — Я в порядке, — бормочет Се Лянь, отталкивая духовное оружие. Наступает короткая пауза, а затем Жое ныряет в его одежду. Прежде чем он успевает среагировать, она вытряхивает содержимое рукава на землю. Конечно, там не так уж много вещей, но вид его единственного мирского имущества, валяющегося в грязи, заставляет что-то взреветь внутри него. Их, может быть, не так много, но они его. — Прекрати это! — кричит Се Лянь, почти в истерике, собирая драгоценные безделушки. — Разве ты не видишь, что я не в настроении? Затем он делает паузу и смотрит вниз на пару игральных костей, которые он только что подобрал. — О, — говорит он, садясь на пятки. — О. Жое, прости меня. Я не хотел кричать. Я должен был знать, что ты пытаешься помочь. Прости. Повязка лишь снова касается его лица, молчаливое, легкое прощение, от которого у него горят глаза. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, появляясь словно из ниоткуда. Его брови нахмурились от беспокойства, когда он увидел Се Ляня, жалко сидящего в грязи, все еще держащего кости, с горящими глазами. — Ты в порядке? Ему приходится задуматься на мгновение, потом еще на одно, и он так долго ищет ответ, что его веки смыкаются. Он быстро открывает их снова, когда чувствует, как две руки проникают под его колени и обхватывают плечи, поднимая его в воздух. — Сань Лан, — бормочет он, толкая в твердую, теплую грудь. — Я в порядке, можешь опустить меня. Се Лянь тут же отвлекается от своей (правда, полусерьезной) попытки сбежать, услышав сомнительный гул, который раздается глубоко под грудиной Хуа Чэна, как раскат грома. Он поворачивает голову в сторону вибрации, как подсолнух на солнце, и снова закрывает глаза, чтобы как следует оценить ощущения. Когда он снова открывает глаза, они идут по незнакомому залу, окруженному со всех сторон малиновой роскошью. Внезапная смена обстановки заставляет его почувствовать себя немного бодрее, и он начинает вертеть головой то в одну, то в другую сторону, ухватившись за переднюю часть мантии Хуа Чэна для устойчивости. — Вы можете свободно исследовать это место, как только отдохнете, — сказал Хуа Чэн с веселым видом. Се Лянь краснеет и опускает голову, смущенный своим вопиющим невежеством по отношению к месту, которое он когда-то знал как нельзя лучше. — Я не смогу. Это сделает другой. Возникает пауза, а затем мягкое, неуверенное: — Да? — Я пойду спать, — отвечает Се Лянь и, наконец, уступает своим эгоистичным желаниям настолько, чтобы прислонить голову к плечу Хуа Чэна. — И какая-то другая версия меня проснется, а меня уже не будет. Между ними повисает тишина, нарушаемая лишь мягким стуком сапог Хуа Чэна. — И тебя не будет, — повторил Хуа Чэн, и в его голосе прозвучала странная нотка. — Что такое смерть, если не стирание всего, чем мы являемся? — Се Лянь вздыхает, чувствуя аромат благовоний и цветов и очень слабый железный привкус крови. — Все в порядке. Я же не умер. Я даже не вспомню об этом. Хуа Чэн сжимает руки, но ничего не отвечает. Почувствовав тепло и безопасность, Се Лянь позволил себе снова погрузиться в дрейф, и усталость накатила на него, как прилив. Он ненадолго приходит в себя, когда Хуа Чэн укладывает его в постель, случайно издав тихий протестующий стон, который тут же хочется засунуть обратно. Хуа Чэн мгновение мешкает, затем снимает ботинки и осторожно подталкивает Се Ляня к себе. Через мгновение Хуа Чэн бормочет: — Ваше Высочество. — Хм? Хуа Чэн с искренним сожалением говорит: — Я не хотел отрывать вас от отдыха, но вы заставили меня пообещать, что я не дам вам забыть. Се Лянь замирает, возвращаясь в реальность с неприятным толчком. Верно. Проклятие памяти. Банкет. С преувеличенным вздохом он заставил себя сесть прямо, вытянул руки вверх, потянулся вдоль позвоночника, загибая пальцы ног. Его сознание все еще немного сонное, а к векам словно прикреплен физический груз, который неотвратимо тянет их вниз. Именно поэтому он смотрит на Хуа Чэна и немного робко спрашивает: — Не поможете ли вы мне записать это? Я боюсь, что, как бы я ни устал, я могу забыть что-то важное. Глаза Хуа Чэна расширились и превратились в мягкие, довольные полумесяцы. — Это будет честью для меня. Через несколько минут они сидели на полу, перед ними лежал последний блокнот Се Ляня, в котором были записаны события дня. Для удобства Се Лянь решил использовать свою старую, потрепанную кисть, и она удобно лежит на костяшках его пальцев, пока он с помощью Хуа Чэна переписывает все в меру своих возможностей. К счастью, это занятие дает ему небольшой прилив энергии, и к тому времени, когда он заканчивает писать, он уже не чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Он все еще устал, но уже не так сильно. Некоторое время они просто изучают запись, аккуратные, ровные строчки почерка Се Ляня. Затем Хуа Чэн говорит с озорным блеском в глазах: — Можно я что-нибудь напишу? Се Лянь удивленно смотрит на него. — Мы что-то забыли? — Нет, твой пересказ идеален, — преданно отвечает Хуа Чэн, несмотря на то, что только благодаря ему запись получилась хоть сколько-нибудь связной. — Я просто подумал, что это может быть забавно. Если вы не хотите, чтобы я это делал, то не думайте об этом. Несмотря на легкость его слов, Се Лянь видит слабую, почти незаметную нотку неуверенности в его взгляде. Он улыбается и протягивает кисть, проверяя, чтобы щетина была направлена в сторону, и говорит: — Конечно. Я был бы счастлив проснуться с сообщением от дорогого друга. Взяв кисточку, Хуа Чэн широко, по-мальчишески ухмыляется, поднимает книгу и начинает наносить чернила на страницу. С этого ракурса Се Лянь не может видеть, что он пишет, но, наблюдая за неровными мазками кисти, он не может удержаться от любопытства. Наконец Хуа Чэн откидывается назад и позволяет блокноту упасть на землю, открывая страницу для Се Ляня. На мгновение он задумывается, не другой ли это язык, но нет, ему кажется, что он узнает смутные очертания иероглифа, хотя штрихи разбросаны повсюду. А баланс символов... ну. Он настолько отвлекается на этот по-настоящему ужасный почерк, что забывает, что он вообще-то должен был что-то сказать, пока Хуа Чэн не спрашивает: — Ну? Что скажешь? — Ммм! — Се Лянь сидит прямо и щурится, отчаянно пытаясь разобрать, что это за иероглифы. — А... — Он рассматривает их еще секунду, а затем сдается, покачав головой. — Извини, Сань Лан, я не могу это прочесть. Хуа Чэн сдулся. — Ах. — Я имею в виду... у твоего почерка есть характер! — поспешил добавить он. — Он очень уникален! Хуа Чэн моргает, а затем тихонько смеется. — Я рад, что ты так думаешь. Се Лянь выжидает некоторое время, ожидание переходит в замешательство, когда Хуа Чэн больше ничего не добавляет. — Ты... собираешься сказать мне, что там написано? — Ничего важного, — небрежно отвечает Хуа Чэн, очищая кисть и методично собирая остальные материалы. — Только то, что я буду с нетерпением ждать твоего пробуждения. — Сань Лан, — говорит Се Лянь, слегка смеясь, беспомощно очарованный. — Это все, что ты делаешь, пока меня нет? Просто ждешь, когда я вернусь? — Да, — отвечает Хуа Чэн. Ровный и непоколебимый тон Хуа Чэна, нежное выражение лица, с которым он смотрит на Се Ляня, настолько чистосердечны, что его щеки сразу же становятся теплыми. Он не может не стесняться хрупкого чувства, расцветающего в его груди, нервно опускает голову и сжимает пальцы, не в силах говорить. — В любом случае, — продолжает Хуа Чэн, милосердно избавляя Се Ляня от необходимости отвечать, — тебе нужно отдохнуть. Затем он делает паузу, его лицо принимает сложное выражение. — Ты прав, — соглашается Се Лянь. Он догадывается, о чем думает Хуа Чэн: "Что такое смерть, если не стирание всего, чем мы являемся?". И он хотел бы взять эти слова обратно, чтобы немного успокоить своего друга. Тогда Хуа Чэн мог бы пожелать ему спокойной ночи в блаженном неведении. Но сейчас Хуа Чэн смотрит на него с пьянящей смесью вины, беспокойства и разочарования, словно он каким-то образом виноват в состоянии Се Ляня, а этого просто не может быть. Се Лянь делает глубокий вдох и смело входит в пространство Хуа Чэна, переплетая их руки. — Человеку, которым я проснусь завтра, очень повезло, — говорит он, сохраняя спокойный тон. — Он впервые встретится с тобой. Я так завидую! — Гэгэ, — шепчет Хуа Чэн. — Думаю, я не могу быть слишком расстроен, — продолжает Се Лянь. — Поскольку, несмотря на все остальное, что произошло, мне посчастливилось провести с тобой немного времени сегодня. — Один день, проведенный с тобой, стоит в тысячу раз больше, чем целая вечность без тебя, — отвечает Хуа Чэн. Как легко в тебя влюбляться день за днем, — удивленно думает Се Лянь. — Особенно когда ты говоришь такие вещи. Это слишком много, слишком быстро. Он не осмеливается сказать такое вслух, не после того дня, который у них был, не тогда, когда он еще так не уверен в своих чувствах. Поэтому вместо этого он делает шаг назад и говорит голосом, в котором отдается мягкая тишина давно спустившейся ночи: — Спокойной ночи, Сань Лан. Увидимся утром. — Спокойной ночи, гэгэ, — бормочет Хуа Чэн и с последним сладким звоном колокольчиков и томительным взглядом назад, наконец, уходит.