На территории сердца

Сухой щелчок выключателя — и свет погас. Осталось только рассеянно-теплое сияние от светильника, бледно-оранжевыми отблесками ложившееся вокруг. Он любил такие мгновения наедине. В тишине. Только вдвоем. Максимально близко и максимально честно. Когда не нужно было скрываться, сдерживаться, как-то себя контролировать. И такая Рита — открытая, домашняя, близкая — ему нравилась тоже. Это была совершенно другая ее грань, больше никому недоступная — спокойная, женственная и нежная. Разве кто-то еще мог представить, предположить, что в этой женщине — закаленной в боях и жизненных невзгодах, с ее твердостью, строгостью, даже суровостью, с безумной преданностью службе может скрываться что-то еще. Что-то совсем иное, пламенное, искреннее, непосредственно-женское… А вот он разглядел. Как-то само получилось — столько лет работая бок о бок, сначала невнимательно, почти неосознанно, затем все пристальнее и живее наблюдая за ней, он открывал для себя совсем другую Багиру. Эта новая сторона не могла оставить его равнодушным — и как-то незаметно, день за днем, шаг за шагом, возникло, бурно разрастаясь, сильное, яркое, крепкое чувство. Поистине прекрасное чувство, которое он не променял бы ни на какое другое…       — О чем задумался? Рита подняла голову от его плеча, взглянув с легкой полуулыбкой.       — О том, как мне повезло, — улыбнулся Ионов, проведя ладонью по ее спине.       — В смысле? Кот уселся поудобнее, продолжая прижимать к себе сидевшую у него на коленях Риту.       — В прямом. Такие женщины, как ты… Таких просто не бывает. И это настоящее чудо, что тебя никто не раскусил раньше и не увел у меня из-под носа. Батя, Бизон, да хоть тот же Шальной…       — И что же во мне такого необыкновенного? — скептически прищурилась Багира, чуть усмехаясь.       — Все, — тихо и серьезно ответил Кот. — Как-нибудь объясню… А сейчас иди сюда, — и притянул ее еще ближе, крепко обхватывая обеими руками. А когда Рита слегка наклонилась, щекоча шею растрепавшимися волосами, подался к ее губам, наслаждаясь каждым мгновением поцелуя — неторопливого, тягучего, нежного. Спешить не хотелось. Хотелось в который раз распробовать эту близость, узнавая что-то новое, неизведанное. В конце концов, разве так уж часто выпадали эти спокойные тихие вечера, которые они могли целиком посвятить друг другу?.. Не отрываясь от ее губ, Кот медленно скользнул ладонями под легкую ткань свободной футболки — жадно желая ощущать мягкость, шелковистость и жар обнаженной кожи. Изучающими, осторожными движениями продвигаясь все выше, очерчивая цепочку выступающих позвонков; а затем одним нетерпеливо-порывистым жестом стягивая с нее мешающую одежду. И теперь между ними осталась лишь тонкая ткань простого чопорного белья, под которым так отчетливо-распаляюще обрисовывались плавные изгибы женского тела. И Кот, вновь и вновь проводя неровные траектории ладонями по ее спине, уже потянулся к застежке, намереваясь разомкнуть крючки, но Рита, тихонько рассмеявшись, выскользнула из его рук, выпрямляясь и чуть отодвинувшись. И когда она на миг прижалась запредельно-тесно, от этого скользящего мимолетного движения обдало горячей волной — и даже плотная ткань джинсов не могла приглушить бесстыдность сиюминутного, неуловимого почти что прикосновения. Но еще одно такое случайное легкое касание — и крышу сорвет окончательно… А Рита, словно нарочно, отстранилась еще сильнее; быстрым нетерпеливым жестом отбросила упавшие на лицо волосы; а затем дразняще-медленно завела руки за спину, аккуратно поддевая застежку. И когда еще одна деталь одежды затерялась где-то в синеватом полумраке дальнего угла спальни, Кот лишь рвано выдохнул сквозь зубы, глядя на нее загоревшимся, восхищенно-ласкающим взглядом.       — Рит… — шепнул хрипло, неторопливо обрисовывая ладонями ямочки на пояснице, скользя вниз и тут же настойчиво стискивая бедра, как бы требуя не затягивать эту игру. Чувства обострены до предела. Кажется, одно неосторожное, неуместное движение — грянет взрыв. Но это ведь только начало. И когда она вновь подалась к нему, мягкими, совершенно кошачьими вкрадчивыми касаниями распаляя еще сильнее, стало трудно дышать. Воздуха не хватало. Близости тоже. Эти осторожные, скользящие ласки кончиками пальцев по плечам, по груди, по животу прошибали насквозь. А когда руки опустились чуть ниже, опасно близко к поясу джинсов, а затем ногти хищно царапнули по металлической пряжке ремня, последнюю осознанность вымело из головы штормовой волной. Мыслей не осталось. Только желания. Точнее — одно-единственное желание, бешеная жажда тактильности, максимально возможной близости, отточенной до идеальности и жгуче необходимой… Эти касания были необходимы как кислород. Именно эта правильность, сродненность, невероятная совместимость, отполированная до совершенства. Невесомость прикосновений и бархатность поцелуев; жар дыхания и безупречность движений… Горячие ладони слегка толкнули в грудь — и теперь, лежа на скомканных простынях, он не мог оторвать взгляда, смотря на нее снизу вверх, завороженный этим поистине восхитительным зрелищем, напоминавшим какой-то танец, волнующий, жаркий, сводящий с ума… И даже в легком полумраке различал в нетерпении закушенные губы, рваный румянец, неотвратимо наплывающее выражение сладкой бессмысленности, придающее ее лицу такое прекрасное, такое невероятно нежное выражение… Это не игра, нет; она никогда не играла в ложную скромность или приторную страсть; она всегда была правдива, непосредственна и проста даже в минуты их высшей близости; и это прошибло до основания — едва ли не сильнее, ярче, ослепительнее самих движений, то податливо-мягких, то стремительно-резких — и, направляя ее, уже нетерпеливо и требовательно, он все равно позволял ей быть чуть главнее, вести в этой волнующей партии, как она сегодня этого захотела. Дрожь наплывала волнами; нарастала как землетрясение, все мощнее и сокрушительней; и когда ее едва слышный лихорадочно-жаркий выдох прошелся по оголенным нервам разрядом тока, он сорвался в обжигающе-слепящую пустоту, где не осталось ничего, кроме абсолютного, бессмысленного, оглушительного, подобного взрывной волне наслаждения. … Они лежали в разгоряченном полумраке на безнадежно разворошенной постели; приятное сладостное опустошение растекалось по венам, постепенно усмиряя бешеный грохот сердца. Кот, приподнявшись на локте, несколько мгновений смотрел на Риту — слегка припухшие от поцелуев губы, упавшая на щеку каштановая прядь, трепещущие ресницы; затем наклонился, осторожно целуя — словно ставил точку, завершающую эту стихийную вспышку их близости. И когда Рита, рассеянно и расслабленно улыбаясь, открыла глаза, глядя на него нежно и чуть затуманенно, а затем придвинулась ближе, прислонившись к его плечу, Кот подумал о том, что еще никогда не знал такой удивительной всеобъемлющей нежности — нежности, пробиравшей до замирания сердца…