На территории сердца

      — Олесенька! Полковник Соболев, радушно раскинув руки, шагнул Уме навстречу. Однако обошелся без псевдоотеческих объятий, растянув губы в улыбке и похлопав Уманову по плечу.       — Здравия желаю, товарищ полковник, — отчеканила Олеся, демонстрируя строгую выучку.       — Да брось ты, — отмахнулся Соболев, но его натянутая приветливость не обманула. Что-то ему от нее нужно. Опять… — Олесенька, мы же не чужие люди… Ума едва сдержала дрожь в уголках губ, подавляя понимающую усмешку. Этот вкрадчиво-приторный подход она изучила прекрасно — если полковник так и сочится дружелюбием и мягкостью, значит, дело дрянь. И что ему понадобилось, интересно? Неужели попросит сливать своих? Гадость какая…       — У вас, я смотрю, операций сегодня нет, — будто бы вскользь заметил полковник и посмотрел на часы. — Да и время давно не рабочее. Может, посидим в кафе, поболтаем, как в старые времена? Расскажешь последние новости… Как в старые времена, хмыкнула Ума. Ну точно, опять что-то понадобилось. И какие это новости интересуют товарища полковника? Уж вряд ли личная жизнь своей «подопечной»…       — А как же проверка, товарищ полковник? — затерев насмешку в голосе, невинно осведомилась Уманова, напоминая, что полковник явился в КТЦ вообще-то не просто чайку с конфетами попить.       — Без меня справятся, — махнул рукой Соболев. И с какой-то наигранной галантностью открыл перед Умой дверь: — Прошу.

***

… На улице цвел май — ленивый, звонкий, лазурно-золотой, напоенный запахами свежей листвы, скошенной травы и сирени. По случаю такого чудесного, теплого, даже душного вечера гуляли на открытой веранде — слушая щебет птиц, шелест листвы, шуршание шин проезжавших мимо автомобилей. Кафешка была не слишком дорогая, да других у них в районе и не водилось — некому было ходить в пафосные заведения, не та публика. Но девчонкам и этого было вполне достаточно — вино неплохое, музыка приятная, вкусный шашлык, замечательные эклеры… Инка много смеялась, хвасталась простеньким колечком — подарок Лешки к скорой свадьбе, а еще налегала на пирожные. В детдоме сладким не баловали, разве что по праздникам — и теперь Инка наверстывала упущенное, уплетая корзиночки, тирамису и безе.       — Нет, девчонки, я больше не могу, — страдальчески сказала Олеся и придвинула Инке блюдце с нетронутым эклером. Тяжелый процесс отказа от курения настиг новым мучительным витком, и сладкое никак не спасало. — Курить хочется — сил нет. Пойду сигарет куплю.       — Завязывала бы ты, Лесь, — пробормотала Инка, с наслаждением зачерпывая ложечкой кокосовый крем. — Курить вредно.       — Сладкое трескать тоже, — хмыкнула Ума и, позвякивая побрякушками, полезла из-за стола. Тропинка к ларьку с сигаретами была изучена наизусть. С одной стороны — вид на тихую сонную улицу и черный вход в кафе, с другой — плотно сомкнувшиеся ряды кленов, с третьей — глухая бетонная стена заброшенной стройки. Когда Уманова завернула за очередной поворот, сзади раздались тяжелые шаги, и не одни. Не оборачиваясь, Олеся прибавила шагу, и тут в спину донеслось глумливое и явно сильно нетрезвое:       — Эй, цыпочка, куда торопишься? Нас подожди!       — Отвали, — бросила Ума, ускоряясь.       — Дерзкая, — хохотнул все тот же голос, а потом совсем другим, приказным тоном бросил: — Держи ее, парни! Таких дерзких надо учить. Убежать не получилось. На тропинке прямо перед ней выросли из ниоткуда двое быковатого вида парней. Еще двое встали за спиной.       — Пройти дай, — потребовала Олеся, стараясь не поддаваться панике.       — Это ты нам сейчас дашь, — издевательски заржал один из преградивших дорогу. Судя по повадкам — заводила. Судя по крепкому запаху спиртного — сильно пьяный. Судя по одежде и часам — более чем состоятельный. И как его только к ним в район занесло… — Всем сразу и каждому по очереди. Остальные предвкушающе оскалились, похохатывая. Кольцо вокруг сжималось. Ума вся сжалась, приготовившись к отпору, хотя и понимала, что шансов у нее практически никаких — все приставалы были крупные, мощные, явно спортсмены. А главное — она одна, а их четверо… Одна надежда только на случайных прохожих. Ума набрала в грудь побольше воздуха и завопила:       — Помогите!.. В просвете между веток мелькнула белая униформа и усталое женское лицо. Официантка из кафе, болтавшая с кем-то по телефону, на миг отвлеклась от разговора, бросила взгляд на собравшуюся толпу и равнодушно отвернулась, продолжая беседу.       — Помо… — начала было Олеся снова, и тут широкая сильная ладонь, пахнущая дорогим табаком, крепко зажала ей рот.       — Крикливая, — с двусмысленной ухмылкой заметил один из «спортсменов».       — Ничего, я ей рот быстро займу, — довольно хохотнул главный, без труда в одиночку удерживая брыкающуюся девчонку. У Олеси все потемнело перед глазами. В груди стало душно от остро нахлынувшей ярости. Что-то подобное она испытала, когда в первый год ее пребывания в детдоме противный семиклассник Витька отобрал у нее новогодний подарок, предварительно надавав тумаков. Конфеты было уже не вернуть, обжора Витька сожрал весь пакет за два часа, но ярость была такой сильной, что хилая новенькая отметелила Витьку так, что он потом две недели ходил с перевязанной рукой — вывих оказался настолько серьезным. Сейчас ярость была другая. Взрослая и безумно горькая. Четверо пьяных отморозков могли измываться над ней сколько угодно и как угодно — и ей бы никто не помог, как та женщина, даже не попытавшаяся позвать на помощь или хотя бы вызвать милицию. Никому не было до нее никакого дела. И защитить ее, кроме себя самой, было некому. Все дальнейшее прошло как в тумане — мутном, плотном, кроваво-красном тумане. Уманова только мельком услышала, как что-то хрустнуло под каблуком, когда, извернувшись, наугад пнула нападавшего что есть сил. А дальше была только ярость…