На территории сердца

Соболев позвонил ближе к вечеру. Голос у него был подозрительно доброжелательный, если не сказать приторный, при этом полковник ни словом не намекнул ни на свое прошлое «задание», ни на то, что Ума его мягко сказать проигнорировала. Судя по довольному расслабленному тону, полковник совершенно не был расстроен или сердит, однако встретиться попросил настойчиво. Уму, впрочем, это нисколько не испугало: если бы Соболев хотел, чтобы она нервничала и переживала, разговаривал бы совершенно иначе. Настроение полковника, впрочем, было вполне объяснимо: после того, что ему стало известно, Соболев совершенно уверен в провале «Смерча» и в собственной победе… Уманова поморщилась как от головной боли, вспомнив, что за компромат удалось нарыть полковнику. Новость об отношениях Кота и Багиры поначалу повергла Олесю в какой-то шок — чего-чего, а такого она никак не ожидала. Но Багира, сдержав слово, объяснила ей положение вещей честно и прямо — так что пришлось принять этот факт как данность, хотя в голове не укладывалось, как Рита, такая мудрая и серьезная, решилась уступить напору Кота, который славился на весь «Смерч» своим успехом у женского пола. Хотя это тоже было в какой-то степени понятно — они все за столько лет так привыкли доверять друг другу, что ни о каких сомнениях и речи идти не могло… И теперь Уманову мучил только один-единственный вопрос: идти или нет. Видеть Соболева, что-то с ним обсуждать, может быть, получить от него очередное «партзадание»… Брр! После того, что он устроил… С другой стороны, это был шанс узнать, что он замыслил, а еще — хоть и слабая надежда, но все же — попытаться найти компромат и уничтожить его. Бесцельно побродив по номеру, Ума распахнула гостиничный шкаф. Там как раз очень удачно висели в ряд совершенно несвойственные ей наряды, которые в обычной жизни она бы ни за что не надела — но прикрытые есть прикрытие, об комфорте, привычках и удобстве пришлось на какое-то время забыть. И теперь, перебирая вешалки, Олеся криво усмехнулась: надо же, не успела закончить «официальное» задание, как снова придется перевоплощаться уже ради тайной операции… Выудив из шкафа наименее вызывающий наряд — легкое светлое платье, как нельзя лучше подходящее к погоде по-прежнему жаркого южного городка, Олеся наспех переоделась, встала перед зеркалом, вытащила из прически заколку, распуская волосы. Повернулась одним боком, другим, снова поморщилась, резким движением откинула волосы за спину. И в этот момент в дверь номера постучали.

***

Бизон замер в коридоре, не решаясь постучать и чувствуя, как бешено колотится сердце. Была даже мысль повернуть обратно — в свой номер, но Тарасов тут же на себя разозлился. В конце концов, он же не на свидание ее зовет! Просто по городу погулять, посидеть в кафешке, вместе поужинать… Все еще сердясь на себя, Бизон решительно постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в номер. Сделал пару шагов и буквально остолбенел: Уманова стояла перед зеркалом в каком-то легкомысленном платье; в распущенных волосах, падавших на плечи, вспыхивали солнечные искорки; глаза сверкали каким-то напряженным диким блеском. Ни дать ни взять — амазонка…       — Уманова, ты куда это такая нарядная, на свидание, что ли? — натянуто усмехнулся Бизон, быстро отводя взгляд. А перед глазами, как назло, вспыхнуло воспоминание — то самое, самое непозволительное…       — Да нет, я просто… Ума, смешавшись, торопливо отвернулась от зеркала, затем и вовсе отошла, усевшись в кресло. От несколько неуклюжего, угловато-резкого движения тонкая ткань взметнулась — на миг показалась точеная загорелая ножка, и Тарасов стиснул зубы. Как мальчишка, обуреваемый гормонами, в самом-то деле!..       — Ну давай рассказывай, что на этот раз натворила, — произнес нарочито строго. Олеся вскинула на него взгляд, слегка закусила губу — от этого неосознанного и совершенно невинного движения Тарасову вдруг стало жарко.       — Я… мне Соболев звонил, — выпалила Олеся, опуская глаза. — Сказал, что есть важный разговор, это касается группы… И я решила… «Да вижу я, что ты решила!» — чуть не зарычал Бизон, уже совершенно иначе оглядев наряд Умановой.       — Уманова, так ты у нас, значит, в Мату Хари решила поиграть? — осведомился подозрительно спокойно, недобро прищурившись. — Соблазнить врага? Олеся удивленно вскинула брови.       — Бизон, ты чего? Я просто узнаю, о чем он хотел поговорить… Ну и заодно попытаюсь залезть к нему в компьютер…       — И в постель? — едко осведомился Тарасов и запоздало прикусил язык, заметив, что щеки Умановой стали совершенно пунцовыми, а растерянное выражение лица сменилось изумленным. «Идиот! — мысленно простонал Бизон. — Ведешь себя как старый ревнивый муж, которому молодая женушка собирается наставить рога…»       — Бизон, ты чего? — повторила растерянно. И от того, что в ее голосе проскользнула горечь обиды, Тарасову стало еще противней. Накинулся на девчонку ни за что ни про что… А она ведь просто хочет помочь своим. Только, как всегда, в сиюминутном порыве даже не пытается продумать последствия своих действий на несколько шагов вперед… Тарасов решительно замер у дверного проема.       — Отставить, — приказал сухо. — Никаких встреч, никаких разговоров и уж тем более поисков компромата. Забыла, что Батя сказал? Он сам все решит, нечего вмешиваться, можем сделать еще хуже, тогда вообще нас всех разгонят к чертовой матери! Олеся вновь вспыхнула, порывисто вскочив и тоже оказываясь у двери.       — То есть так, да? — выпалила неожиданно резко, кажется, начисто забыв о субординации. — Предлагаешь нам тут отсиживаться, пока Соболев свои дела мутит? А Багира с Котом пусть сами выпутываются? А я-то думала, вы друзья! Думала, что боевое братство хоть что-то значит! А ты предлагаешь… — и задохнулась, возмущенно глядя на командира снизу вверх. Тарасов молчал, тяжело дыша. Стук сердца оглушал; от тонкого, сладковатого аромата духов — Ума стояла совсем рядом — слегка закружилась голова.       — Я все сказал, — отчеканил жестко. — Ты никуда не идешь. Это приказ. Олеся упрямо вскинула подбородок, глядя на командира одновременно дерзко и чуть испуганно.       — Так мы же больше не на задании, — заявила с упрямым вызовом, хотя голос немного подрагивал. — И приказывать ты не можешь… — и будто споткнулась, испуганно сглотнув. Грозовое небо в глазах командира стало совершенно свинцовым, тяжелым, непроницаемым — казалось, вот-вот посыплются молнии. Если бы на месте Тарасова сейчас был кто-то другой, Ума решила бы, что он ее сейчас ударит — что-то настолько бешеное, неконтролируемое, пугающее полыхнуло во взгляде. А в следующее мгновение воздух застрял в легких так, что стало не продохнуть. Ума сама не поняла от чего — то ли от того, что железно-сильные руки стиснули ее почти до боли, то ли от того, что настойчиво-жесткие губы впились в нее яростным, горячим, неистовым поцелуем.