На территории сердца

Ее губы, робкие, неуверенно отвечающие, были медовыми, сухими, горячими; даже сквозь легкую ткань платья обжигал нестерпимый жар вплотную прижатого разгоряченного тела. Ума не вырывалась, не пыталась высвободиться — а когда после мучительно-долгой заминки наконец осторожно коснулась его губ в ответ, будто занялся Бикфордов шнур, молниеносно отзываясь слепящей вспышкой в мозгу. Окончательно теряя самообладание, жадно, ищуще заскользил ладонями по плавным изгибам тела, в стихийном нетерпеливом порыве мечтая только как можно скорее сорвать этот раздражающий кусок ткани, мешавший прикасаться, чувствовать, ласкать… Упрямо неподдающаяся молния вжикнула подозрительно резко; что-то треснуло по шву — но Тарасов этого даже и не заметил. Наверное, это была та самая последняя капля: после череды всех тех нелепых случайностей, всех тех совместных прикрытий, всех тех навязчивых мыслей… Да еще это дурацкое задание, когда она крутилась рядом с их объектом в этих своих легкомысленных нарядах… А теперь вот еще и гребаный Соболев — одна мысль о том, что Уманова, утратив контроль над ситуацией, совершит что-то недопустимое, буквально выбила почву из-под ног. Он не хотел! Не был готов после всего, что между ними случилось и еще не случилось, позволить кому-то… Ни за что! Внутренний зверь яростно взбунтовался — и сейчас, притискивая Уму максимально близко к себе, он сам не мог поверить, что сдерживался так долго, что добровольно отказывался от всего этого, запрещая себе даже саму мысль о возможности, допустимости… Но сейчас, когда она так покорно прижималась к нему, когда скользила ладонями по плечам, когда так по-девичьи неуклюже стаскивала с него рубашку, он был не в силах остановиться, отрезветь. Добровольно прервать то, от чего так сладко и дико колотилось сердце, от чего становилось трудно дышать, от чего кровь гремела по венам с утроенной скоростью. Отказаться от наслаждения. Отказаться от близости. Отказаться от желания, пронизывающего разрядами тока. Отказаться от нее. Нет! Он практически прорычал это, в который раз накрывая ее губы терзающим поцелуем. С каким-то дурманным восторгом ощущая, как она отвечает — уверенней, смелее, будто загораясь в ответ и не желая прерывать этот неистово-взаимный пожар. Нетерпеливо, закипая жгучим раздражением, нестерпимой жаждой, рванул с ее плеч полуснятое платье, обнажая чуть тронутую загаром кожу, острую угловатость плеч, трогательные выступы ключиц, ненавязчивую соблазнительность женственных линий. И следом судорожным рывком потянул вниз легкую ткань, тут же замирая в каком-то лихорадочном восторженном оцепенении, рассматривая ее — не так, как тогда, случайно, невольно, тайком; совсем иначе — изучающе, собственнически, в упор.       — Уманова… Выдох, низкий, глухой, получился хриплым, растерянным — Ума лишь неуверенно дернула губами, и в этом робком движении он уловил беззвучное «Что?..» «Ты меня с ума скоро сведешь…» Не находя слов, ничего не объясняя, легко подхватил ее на руки, опуская на широкий диван — и когда ее ладони неловко прошлись по его плечам, будто призывая быть еще ближе, новая вспышка прожгла насквозь.

***

Бешено. Неистово. Лихорадочно. Хрипло. Тягуче. Сладостно. Мучительно-медленно и вышибающе-быстро. До искусанных губ, до дрожи в солнечном сплетении, до онемения в самых кончиках пальцев, до восхитительной туманности в голове. Ее шелковистые растрепавшиеся волосы, разметавшиеся в беспорядке. Трепет подрагивающих ресниц. Сумасшедшее сбивчивое дыхание и по-девичьи залитые румянцем щеки. Тонкий шелк кожи; пронзительная свежесть парфюма; стыдливо-горячечный полушепот; колючее кружево белья; податливая плавность ответных движений; смущенно-тихие выдохи в такт… Испепеляющий жар. Предельная близость. Слияние — запредельное. За пределами правил, ограничений, условностей. Самой реальности. Ничего этого нет сейчас. А может, и не было никогда. Существовало только в мире нарочитых, надуманных законов, на самом деле оказавшихся ненужными, лишними, тягостными. Сейчас этого не было. Не должно было быть. Только они. Как единое целое. И все, что между… Безумная карусель, неуправляемый водоворот обрывочно-ослепительных, рваных кадров, мелькающих с бешеной скоростью. Полудикое неистовство и неловкая нежность на самом излете… … Тяжело дыша, Тарасов перевернулся на спину. Неуемное сердце по-прежнему выбивало сумасшедшую дробь, но неистовая, первобытная, безумная жажда наконец отступила, сменяясь тихой расслабленностью. Рядом, разметавшись, без движения замерла Уманова, дыша точно в такт — также сбивчиво, тяжело, хрипловато. Бизон, покосившись на нее, остановился взглядом на темном непослушном завитке, спускавшемся на тяжело вздымавшуюся обнаженную грудь. Торопливо отвел глаза, отворачиваясь.       — Ритка меня убьет, — усмехнулся, глядя в потолок.       — За что? — расслабленно пробормотала Ума, устраиваясь поближе к его боку. Тарасов, чуть развернувшись, поправил на ее плече сползшее покрывало       — За все хорошее, — ответил с усмешкой. Довольно потянулся, улыбаясь какой-то глуповато-блаженной улыбкой, но в голос напустил показательно-строгих ноток заправского командира: — Все, Уманова, отставить разговоры, отбой. Нам завтра с утра домой… Но приказ и не требовался — Ума, уткнувшись носом в его плечо, уже мирно посапывала, упрямо скинув неудобное колючее покрывало.