На территории сердца

Задержанный не нравился следователю Шестакову от слова совсем. Невозмутимый, самоуверенный, до отвращения смазливый — конфетка, а не мужик. Из той породы нахальных самцов, на которых бабы не то что вешаются — сами к ним в постель ныряют, повизгивая от счастья. И такие, как вот этот Ионов, своего в подобной ситуации никогда не упускают, пользуясь глупыми девками напропалую — а что там с ними будет дальше… Да кому это интересно? Девчонку было жаль. Не повезло — похоже, она оказалась первой девушкой, не попавшей под чары этого красавчика и решившей дать отпор. За это и поплатилась…       — Ты же понимаешь, что отпираться бессмысленно, — скучающим тоном заметил Шестаков, когда допрос пошел по десятому кругу. Упрямый вояка уперся как баран и все твердил свое: не знаю, не видел, не делал, не было. Да уж, чтобы такого расколоть, попотеть придется, их в спецназе небось на эти штуки поднатаскали как следует. А с другой стороны… — Ну сам посуди: контакт был, синяки, что называется, налицо, да еще и на ее одежде твоя ДНК. Девчонка на тебя указала, так что проведем очную ставку и дело в шляпе. Кот устало откинулся на стуле. После бессонной ночи слипались глаза, нещадно ломило виски от спертого, насквозь прокуренного воздуха, а больше всего раздражала абсурдность сложившейся ситуации. Одно дело — выдерживать дознание, когда речь идет о боевом задании, о защите Родины, о жизни своих товарищей, об успехе операции… И совсем другое — безмозглая девчонка, решившая в отместку оговорить его, да еще и таким образом… А Рита… Сердце сжалось. Бог весть, что подумает Рита, когда узнает. Доверие доверием, но есть вещи…       — Да я ее и пальцем не трогал! — распаленный последней мыслью, слишком резко бросил Ионов, встретившись с цепким колючим взглядом следователя. На лице Шестакова отчетливо мелькнуло удовлетворение — казалось, он мысленно кивнул сам себе: ну вот, наконец-то «клиент» поплыл, осталось только дожать.       — Пальцем не трогал, — согласился следователь с ухмылкой. — Всего лишь изнасиловал да избил чуть ли не до полусмерти. Ионов устало выдохнул, опуская глаза на свои скованные наручниками руки. Этот бессмысленный разговор вымотал его куда сильнее, чем какой-нибудь допрос с пристрастием в стане врага.       — Я этого не делал, — ровным голосом отчеканил Кот, холодно и прямо глядя в глаза криво усмехающемуся следователю. — Это все. Других показаний вы от меня не дождетесь. И вновь откинулся на своем месте, выражая полнейшее безразличие. Шестаков несколько мгновений буравил взглядом непробиваемого задержанного. Наконец понял, что дальнейший допрос не имеет никакого смысла — он и сам порядком подустал. Рывком дернул телефонную трубку:       — Конвойный!

***

Бизону Ума не сказала ни слова. Пока Тарасов в компании Багиры отчитывался перед Приговым о выполнении задания, Олеся моментально переоделась и мышкой выскользнула из КТЦ. Отлично представляла себе, что начнется, вздумай она поделиться с Бизоном своими планами. Хватило и того едкого вопроса, который командир ляпнул на кухне у Риты… Нет, выслушивать его ехидные комментарии ей хотелось меньше всего… Кота было жаль. Несколько лет назад лишь чудом избежав ложных обвинений и тюрьмы, она прекрасно понимала, каково ему сейчас — а ведь еще неизвестно, кому достанется дело, вдруг следователем окажется такой же майор, как тот, что попался ей… Да и Рите, надо думать, сейчас нелегко — не дай бог очутиться на ее месте, зная, что твоему любимому человеку грозит заключение за то, чего он не совершал… Ума зябко передернула плечами и поспешно запрыгнула в автобус за пару секунд до того, как захлопнулись двери. … Соболев открыл почти сразу. В фартуке поверх простой домашней одежды и с полотенцем через плечо — вопреки привычно-отглаженному виду «с иголочки».       — Олесенька? Какими судьбами? Завидев на пороге незваную гостью, полковник заулыбался и сразу же посторонился, радушно приглашая в квартиру. Ума, которой до сегодняшнего дня не доводилось бывать у него дома, вдруг замерла в нерешительности. При виде расслабленно-улыбчивого полковника недавние подозрения показались Олесе нелепыми, даже несправедливыми. Нет, Соболев, конечно… это Соболев, но вот чтобы так… Упечь за решетку ни в чем неповинного человека, запросто сломать ему жизнь… ради чего? Ради тепленького местечка, высокой должности и повышенного оклада?.. Или… Или она просто дура. Дура, которой давняя благодарность не позволяет взглянуть на ситуацию критически, а Бизон во всем прав… Тогда она только напрасно рискует, раскрывая карты — если все догадки верны и Соболев действительно такой отъявленный мерзавец, ему ничего не стоит с такой же милой улыбочкой свернуть ей шею как ненужной свидетельнице. И зачем она только сюда приперлась! Дура, вот ведь дура-то!.. Пока Ума послушно двигалась за хозяином и попутно ругала себя на все корки, успев раскаяться в своей необдуманности — вот уж точно, голову в пасть волку сунула! — Соболев успел первым очутиться на кухне. Выключил плиту, где на сковороде томилось что-то завлекательно ароматное, подвинул гостье второй стул, вытащил приборы.       — Ты голодная, наверное? — осведомился практически с отеческой улыбкой, окинув нежданную гостью каким-то странным взглядом с головы до ног. — Да уж, с вашей службой и ноги протянуть недолго… А согласилась бы на мое предложение — могла бы в теплом штабе сидеть, обедать по расписанию и с работы в пять вечера уходить. А там, глядишь, на личную жизнь и семью время бы нашлось.       — Штабная работа не для меня, — буркнула Ума, покосившись на залитый соусом поджаристый кусок мяса, но к вилке даже не прикоснулась, хотя голодный желудок возмущенно сжался. — А предавать своих — тем более! — закончила резко, упрямо вскинув голову и глядя полковнику прямо в глаза. По лицу Соболева скользнула какая-то непонятная гримаса.       — Какой же ты все-таки ребенок, Олесенька, — заметил полковник с мягкой усмешкой. — Максималистка, упрямица, идеалистка… Никакой гибкости, никаких полутонов, никакой обдуманности, прешь в лобовую атаку, ни о чем не задумываясь… А в этой жизни, девочка, цветов гораздо больше, чем только черный и белый.       — А у нас тут что, философский диспут? — прищурившись, осведомилась Ума, покоробленная этим снисходительным «девочка». Господи, как же сложно и запутанно это все оказалось! На поле боя куда проще — есть враг, есть винтовка, есть приказ — знай стреляй себе без промаха. А все эти служебные игры, интриги, подставы — еще и со стороны тех, кто вроде как должен быть за наших…       — Я знаю, это вы подстроили, чтобы Кота… Ионова посадили, — выпалила Олеся, не успев себя остановить. — Правда, не знаю, каким именно образом… Ну а что, отличная комбинация! Боец в тюрьме, группу разгонят, вам новая должность… Что, на войне все средства хороши?       — Не понимаю, о чем ты, — пожав плечами, отозвался полковник, не изменившись в лице. Ума до боли прикусила губу, вдруг и в самом деле почувствовав себя глупой девчонкой, которая решила сделать опытного игрока, а в итоге осталась в дураках.       — Я знаю, что Кот не мог сделать того, в чем его обвиняют, — произнесла упрямо. — И Багира это знает. И никто из ребят никогда не поверит… Мы это докажем, и тогда… Она не успела договорить. Какая-то сила бешено швырнула ее к стене. В первое мгновение, застигнутая врасплох, Уманова даже не поняла, что произошло — и когда, вжатая в стену, совсем рядом увидела бледное лицо Соболева, только испуганно сглотнула, от растерянности даже не сообразив защищаться.       — Если кто-то из твоих дружков, — тихо отчеканил Соболев, не сводя с нее глаз, — хоть кто-то попробует мне помешать… Этот ваш отец-командир, или мама-кошка, или твой приятель-медведь, — на последних словах полковник нервно дернул щекой, — так вот, если мне захотят помешать… Я никого не пожалею, девочка. Ни-ко-го.       — И меня? — вздернув подбородок, уточнила Олеся, сама поражаясь этой безрассудной храбрости. Железная рука полковника сдавливала ее раскаленными тисками — и ему хватило бы одного движения, чтобы прямо сейчас свернуть ей шею, но… По губам Соболева вновь мелькнула эта непонятная улыбка.       — Какая же ты дурочка, — сказал он тихо, медленно убирая руку от ее шеи. — Маленькая отважная дурочка… Наверное, поэтому… — и резко замолчал, не договорив. Лицо у него было странное — застывшее, белое, будто неживое. Ума судорожно облизнула пересохшие губы, пока полковник неотрывно смотрел на нее. Она толком не слышала, не осознавала, что он говорит — в голове шумело, бешено грохотало сердце, было трудно дышать. Чудом держась на ногах, задыхаясь, оглушенная гулом крови в висках, Олеся кинулась к выходу, не уверенная, что в этом полуобморочном состоянии вообще найдет дверь. И только очутившись на улице, остуженная холодным питерским ветром, Ума без сил опустилась на лавочку, отчаянно помотав головой — как будто пыталась упорядочить сумятицу безнадежно смешавшихся мыслей. И одна мысль, выбившись из этого смутного вороха, наконец-то оформилась, заставляя поежиться — то ли от холода, то ли от внезапного запоздалого страха. Что… что это было?..